М. Валигура, М. Юдовский. Мой хмырь

1

Я этого типа, этого, с позволения сказать, моего хозяина, просто не понимаю. Ну, например, как он может пить свою водку? Ведь это гадость. Я знаю, что говорю, я как-то лизнул из его рюмки, и меня чуть не стошнило. А мой -- как ни в чём не бывало -- каждый вечер приканчивает в одиночку бутыль этой дряни, делается дьявольски весёлым и начинает орать такие песни, какие не снились мне даже в моих мартовских руладах. А наутро встаёт весь зелёный и минут по двадцать кланяется унитазу. Жрать он давно ничего не может и меня, собака, не кормит, потому что в доме у нас -- шаром покати. Холодильник он пропил. Телевизор пропил. Всё пропил. Так что питаюсь я по помойкам, а там такая дрянь попадается, такой оттуда вонью несёт, что поначалу меня наизнанку выворачивало, а потом я, как ни грустно, привык. М-да-с. Вообще, на пса, этому хмырю кот? Удивляюсь, как это он меня до сих пор не пропил.
Достался я ему по наследству от его тётушки, тётушки Аглаи, женщины -- не побоюсь этого слова -- самой добродетельной. Она в рот не брала водки, вообще ничего спиртного, зато в доме у неё всегда имелись валерьяновые капли. Она постоянно принимала их, отчего по всему дому стоял, если можно так выразиться, невероятной красоты и насыщенности запах. Я попробовал валерьянку -- это был, как говаривала тётушка Аглая, "совершенный парадиз". Или, как выражается мой хмырь -- "полный пердимонокль". Иные его словечки меня просто бесят. Ну что это такое " пердимонокль"? А он его вставляет к месту и не к месту по сорок раз на дню. Он меня с ума сведёт, собака.
С тётушкой Аглаей вёл он себя тоже по-свински. Она его частенько звала к себе обедать, чтоб он совсем уж не подох с голоду, а этот хмырь являлся всегда пьяный, и тётушка Аглая огорчалась и шла на кухню пить валерьянку, а он давился великолеп-но приготовленным жарким и похохатывал:
-- Ох, смотрите, тётушка, дохлебаетесь Вы когда-нибудь Ваших капелек!
И тётушка Аглая померла. Померла тихо, во сне. Дом ещё благоухал валерь-янкой, а тётушки Аглаи уже не было. Точнее была, лежащая в спальне, на широкой кровати, но её всё равно что не было. Потом её забрали с этой кровати и увезли. В доме остались лишь я, сжавшийся в комок от беды, и этот хмырь, её племянник. Он рыскал по комнатам, копошился в буфете, шерудил на кухне, затем хрюкнул досадливо и промямлил:
-- Н-да, даже помянуть нечем... Глупая была тётка. Хотя и добрая, отдать ей должное... Вот что, зверинка, -- добавил он, ухватив меня своей шершавой, дурно пахнущей рукой с пальцами в жёлтых пятнах, -- возьму-ка я тебя с собой. Хоть какая память от тётки останется...

2

Так я и поселился в дыре моего хмыря. Иначе как дырой назвать его загажен-ную квартиру у меня просто язык не поворачивается... Бр-р, нет не могу, духу не хватает описывать все "прелести" этой берлоги, этого проклятого логова после той идеальной чистоты, уюта и валерьянного благоухания домика тётушки Аглаи, в котором я вырос. А тут ещё начались и моральные переживания. Тётушка Аглая называла меня гордым именем Вильгельм. Мой новый хозяин, мой хмырь, закрепил за мной кличку Дурак.
-- Дурак, иди сюда, водки налью!
-- Пойди, Дурак, поройся на помойке!
-- Что ж ты, Дурак, мышей не ловишь? Может тебе заводную купить?
И представьте себе, через некоторое время я научился отзываться на кличку Дурак! Вот до чего можно опуститься, вот как можно освинячиться, если подольше пожить в хлеву! За самого себя стыдно, ей-Богу! Ненавижу этого хмыря, эту сволочь. Квартиру его ненавижу. Водку его ненавижу. Расцарапать бы ему всю рожу, а там -- пусть хоть убьёт. Или нет, пусть лучше снова напьётся, завалится храпеть на свой вшивый диван, а я запрыгну на него, исполосую его гнусную харю и выскочу в окно. Жить то всё-таки хочется, она ведь всё-таки прекрасна -- жизнь.

3

В этот вечер мой хмырь, как всегда, напился, правда, прикончил не всю бутылку, оставил с треть -- чтобы было наутро чем опохмелться. Песен орать тоже не стал, а сразу завалился спать на диван -- во всей одежде. Я проверил, не заперто ли окно (хмырь мой всегда спал с открытой форточкой) и, убедившись, что форточка настежь, бесшумно подкрался к дивану.
Мой хмырь лежал на спине, как-то бессильно сложив руки на животе, и не храпел, а жалко посвистывал носом. Я смотрел на его отечную морду, на опухшие глаза, прикрытые веками с бесцветными ресницами, и злоба, чисто звериная злоба, начала распирать меня, чуть ли не сочиться из моих глаз чёрным ядом. Счас я тебя, собака, на всю жизнь изуродую!
И тут мой хмырь заплакал во сне. Я попятился от кровати. Это ещё что за новости? Никогда эта скотина не плакала -- ни во сне, ни наяву. Хмырь всхлипывал, по-прежнему не просыпаясь. Мне вдруг самому захотелось завыть, как последней собаке. Я заполз под стол и спрятался там. Что хотите, но не могу же я кромсать лицо плачущему человеку, будь он проклят.

4

А хмырь мой теперь плакал, напившись, каждую ночь, словно чувствовал, что плач его делает меня совершенно беспомощным и начисто лишает желания мстить ему. Этот сорокалетний алкоголический болван плакал, как ребёнок, жалобно, шмыгал носом, захлёбываясь всхлипами, точно разбил коленку, играя в футбол. Мне было и гадко, и тошно, и -- уж совсем не понимаю, с какой стати -- жалко его. Дурацкое и бессмысленное состояние.
Пить он, конечно, стал меньше -- не больше, чем полбутылки зараз. Я так думаю, вовсе не от желания образумиться -- просто силы его начали исчерпываться. Неудивительно -- лично я бы уже просто сдох, как собака.
Впрочем, длилась эта "умеренность" недолго. Однажды хмырь мой притащил домой целых две бутылки водки, мрачно и быстро прикончил одну и принялся за другую. Я с отвращением посмотрел на него. Он поймал мой взгляд и вдруг заорал на меня:
-- Что ты пялишься на меня своими животными глазами?! Дурак! Ах, водка моя тебе не нравится? Думаешь, большей гадости и нету больше? Врёшь, Дурак! Сейчас я тебе покажу, сейчас я покажу тебе самую большую гадость, мерзость, дрянь, которая только может быть!
Тут он схватил меня за загривок и потащил к окну. Окно он распахнул с такой свирепостью, что стекло задребезжало, ударившись об угол стены.
-- На, смотри, смотри, Дурак, -- орал он, тыча меня мордой в открытый проём, -- вот она -- самая большая мерзость! Туда смотри, туда смотри, туда смотри! Смотри, говорю, Дурак, кретин, болван, животное! Нравится такой пердимонокль, а? Ах ты ж... -- он выругался и запрокинул голову вверх. -- Каким же садистом, каким мучите-лем надо было быть, чтоб сотворить всё это!.. Ненавижу!.. А-а, па-ашшёл ты! -- И он швырнул меня вниз.
Я упал прямо в помойку, в кучу отбросов. Вокруг действительно была сплошная гадость, дрянь и мерзость. Да моему-то хмырю что за дело до помойки? Можно подумать, он в ней роется. Просто допился до белой горячки, вот и всё. Хотя, как по мне,-- уж лучше помойка, чем его водка. А вот так швыряться мною из окна -- это уже с его стороны чистое хамство.

5

Представьте себе моё злорадство -- моему хмырю выбили глаз! А это будет почище расцарапанной хари. Добрые люди за меня отомстили. Дай им Бог здоровья.
Мой хмырь в тот вечер злой, как собака, метался по квартире, то и дело подбегал к столу и хлестал водку прямо из горла. После каждого глотка он рычал:
-- Это им, с-сукам, так не сойдёт... Я их, с-сук, ещё найду... Я их, с-сук, до суда доведу... Что, Дурак, радуешься, да? -- Он вдруг вперил в меня свой единственный теперь глаз. Я сжался. Должно быть, я действительно изобразил уж слишком откровенную радость на своей кошачьей физиономии. Но хмырь, кажется, не собирался ни бить меня, ни швырять меня по-новой в окно. -- Ну радуйся, радуйся, -- махнул он лишь рукой. -- Что с тебя, Дурака, взять -- животное и есть животное. А тех с-сук я найду, найду.
Он залпом допил остатки водки и свалился на диван. В ту ночь он во сне не плакал.

6

Вы не поверите -- оказывается, у моего хмыря есть или была семья. Я это обнаружил случайно. Дело в том, что мой хмырь где-то раздобыл себе искусственный глаз, который он то вставлял в опустевшую глазницу, то оставлял лежать, где попало. Я постоянно натыкался на этот глаз, и он вселял в меня какой-то -- вот именно -- животный ужас. Была в этом глазе какая-то жуткая насмешка над жизнью, какое-то злобное торжество неживой материи над живой; и я, как ни глупо, боялся, что он вот сейчас нахально подмигнёт мне, как старому приятелю.
Короче, я решил избавиться от этого страшного глаза, спрятать его куда-нибудь подальше. Вот только прятать его в нашей берлоге было негде -- всё, что в ней когда-то было, хмырь мой пропил. Оставался разве что диван. Я с омерзением схватил глаз зубами и полез под диван, чтобы схоронить его подальше -- у самой стенки. Там я выплюнул глаз и хотел уж было лезть обратно, как вдруг лапы мои коснулись гладкого ровного листа бумаги. Из кошачьего любопытства я вытащил листок из-под дивана.
Это была фотография, помятая в уголках, присыпанная серыми катышками свалявшейся пыли. Из-под катышек на меня смотрели женщина и девочка. Женщина была лет тридцати, довольно симпатичная, но было в её лице -- хотя я и не большой специалист по человеческим физиономиям -- что-то такое стервозное. Казалось, улыбнись она -- и получится крысиный оскал с хищными зубками. Девочка была лет трёх-четырёх с испуганными, по-рыбьи выпученными глазами. Я ни секунды не усомнился в том, что это семья моего хмыря -- девочка была точной его копией, не считая выпученных глаз и не отёкшего ещё лица.
"Ну и ну",-- подумал я, разглядывая фотографию. Больше этого "ну и ну" я подумать не успел -- надо мной раскачивался мой хмырь, мутно и яростно глядя на меня единственным глазом.
-- Это... это что за пердимонокль? -- заревел он -- Ты это... как? Ты что? Как смел?! Ты! Ах ты... Дурак, животное, тварь! Да я тебя... Па-ашёл!
Я предпочёл выпрыгнуть в окно самостоятельно. Бродил я до самой ночи, не желая попадаться на глаз моему хмырю. Когда я вернулся, тот уже спал на своём диване, под которым покоился его стеклянный глаз. Спал, не плача. Просто спал.

7

Всё у нас будет теперь по-другому. Слава Богу, всё теперь будет по-другому. Даже поверить невозможно.
Сегодня мой хмырь пришёл домой трезвый. Совершенно трезвый. Трезвый и без бутылки. В руке он держал лишь небольшой промасленный свёрток, из которого пахло чем-то вкусным и до боли знакомым. Мой хмырь развернул свёрток и там оказалась... колбаса!!
Хмырь нагнулся, положил колбасу на пол и поманил меня пальцем.
-- Вот... ешь, Дурак... Дурачок, то-есть. Ешь...
Я подошёл к колбасе и понюхал её. Это была отличная колбаса. Ну, может, она была и не совсем отличная, но я настолько отвык от чего-либо подобного, питаясь по помойкам, что она показалась мне небесным лакомством, "совершенным парадизом" и даже "полным пердимоноклем", уж так и быть.
Я набросился на колбасу, недоумевая, что случилось с моим хмырём. Тот уселся за стол и, подперев кулаком щеку, наблюдал, как я расправляюсь с колбасой. С нею расправился я, чуть не подавившись, меньше, чем за минуту.
-- Дикая тварь из дикого дома,-- с усмешкой произнёс мой хмырь, глядя сквозь меня. Он встал из-за стола. -- Ну, вот и всё, котейка. Вот и всё. И прости меня, что я был такой скотиной. Д-да... Быть скотиной я больше не желаю. Всё. Хватит. Точка.
Он направился в ванную. Я засеменил за ним, всё ещё не веря, что это возможно, что у нас начнётся новая жизнь, ещё не знаю какая, но уж конечно в тысячу раз лучше той, что была.
Мой хмырь напустил в ванну воду, разделся, и когда воды налилось достаточно, осторожно лёг в неё, положив на краешек ванны лезвие. Правильно, прежде, чем начать новую жизнь, нужно помыться и побриться, смыть с себя всю накопившуюся грязь и избавиться от мерзкой, почти недельной щетины.
-- Иди, котейка, иди отсюда, -- сказал мой преображающийся хмырь. -- Тебе здесь совершенно ни к чему находиться.
Я вышел из ванной и улёгся в комнате на полу, в том самом месте, которое ещё так сладко пахло колбасой. Да, я верю, я верю, всё теперь будет именно так, иначе просто и не может быть. Всё хорошее имеет конец, но и всё плохое тоже. И мой хмырь станет хорошим, добрым человеком. Таким же хорошим, как... как тётушка Аглая. Может быть, он станет даже лучше, чем тётушка Аглая -- ведь та всегда была милой, добропорядочной женщиной, а мой хмырь прошёл через такое, к чему ни за что не захочешь вернуться. Да, я верю, всё будет именно так. Господи, до чего же я счастлив!
Я встал и тихонько направился в ванную, чтобы посмотреть, как там преобра-жается мой хмырь. Тот лежал, запрокинув голову и закрыв глаза, словно о чём-то задумался. Правильно, ему есть о чём, подумать. Всем нам есть о чём подумать. Вода в ванне была красновато-ржавая. Очевидно, внутрь нашего крана забралась коррозия. Ну, это ничего -- завтра мы вызовем водопроводчика, он прочистит наш кран, и оттуда снова польётся чистая вода. Ведь завтра мой хмы... мой хозяин начинает новую жизнь. Я уверен в этом. Абсолютно уверен.