М. Валигура, М. Юдовский. Семь. Четверть восьмого. Восемь

-- Только из уважения к твоей матери, Лукас! -- грохотал взбешённый немолодой джентльмен с седой клочкастой шевелюрой -- короче, мой дядя Хуберт. -- Только из уважения к твоей матери, будь она проклята!
В этом последнем восклицании гораздо точнее выплеснулось дядино отношение к своей сестре. Он уже не раз благодарил её в самых ядовитых выражениях за тот "подарочек" что она подбросила в его фирму -- меня.
"Вот увидишь, Хуберт, как он будет стараться, -- убеждала она. -- Поверь, он очень способный и расторопный мальчик, просто немного застенчивый"
Дядька тогда с отвращением отозвался о моих способностях, но -- "из уважения к моей матери" принял меня наборщиком.
-- Это четырнадцатый раз, когда я готов тебя уволить! Тебе говорит о чём-нибудь эта чудовищная цифра? Другого я б уже давно...-- Дядя Хуберт сломал шариковую ручку. -- И только из уважения... Стереть целую программу! Идиот! Убирайся отсюда!
Дядя продолжал ломать шариковые ручки и карандаши -- словом, всё, что его слепые руки находили на столе. День, когда он принял меня на работу -- две  недели назад -- был обведен в его настенном календаре жирной траурной рамкой.
Я, как всегда, не находил слов в своё оправдание -- да и что я мог сказать? Программу я, несомненно, стёр, труд остальных десяти сотрудников пошёл моими стараниями насмарку .  Конечно они правы --  и мама, и дядя Хуберт, и все. Недотёпа я. За что ни возьмусь -- всё прахом идёт. Одно несчастье всем приношу. В самом наипакостном настроении я вышел на улицу. Погодка была подстать настроению -- дождь. Мелкий. Противный. Как моя жизнь. Пойду хоть пивка в кнайпе выпью.
Я всегда ходил в одну и ту же кнайпе -- на углу нашего квартала -- "У львов". Несмотря на свои двадцать шесть, я очень консервативен. Мне просто страшно нарушать status quo. Даже новый костюм иной раз жутковато надеть. Самое интересное -- барменша из этой кнайпе никогда меня не узнаёт. Хотя внешность у меня довольно примечательная -- рост под два метра, исключительный живот -- прямо брюхо какое-то. В общем, в глаза бросается.
Барменша презрительно-равнодушно отцедила мне пиво, и я увидел в её прозрачных невыкате глазах отражение себя, как в кривом зеркале. Пол-литровый бокал смотрелся в моей лапе, как  рюмка. Я сел за дальний столик у стены. Я чувствую себя как-то уверенней, когда спина моя защищена стеной. Кроме меня, в кнайпе было ещё человек шесть посетителей -- из завсегдатаев. Никто на меня, слава Богу, внимания не обращал. Впрочем, как всегда. Сколько ни хожу я в эту кнайпе -- ещё никто ни разу не завёл со мной разговора, не угостил меня пивом, не стрельнул сигаретки. Ясделал глоток. Наверное, и с этой работы придётся уйти. Противный дядька совершенно не умеет держать себя в руках. Пусть я неправ, но разве можно кричать на человека, который не умеет ответить на брань? Несмотря на свою внушительную внешость, я тушуюсь в таких ситуациях, пытаюсь мысленно нащупать спиною стену, опереться, но стены обычно не оказывается, я падаю на пол, а сверху на меня продолжает сыпаться град проклятий -- "из уважения к моей матери". Все уважают мою мать, и никто не в состоянии вынести её более десяти минут. Мне, между прочим, приходится выносить её гораздо дольше -- все двадцать шесть лет. Напрасно она отрекомендовала меня "застенчивым мальчиком" -- я не "застенчивый" -- я, похоже, никакой. Я -- Голем, Адам на второй день творения, человек, не имеющий собственной воли. Ну и пусть. В двадцать шесть лет -- ни друга, ни подруги. Ну и...
Я сделал второй глоток. Бокал опустел.
Пришлось подойти к стойке и заказать ещё.
-- Меня зовут Лукас, -- неожиданно для себя сказал я барменше, принимая из её рук бокал.
-- Простите? -- Она глянула чуть мимо меня.
Я, краснея, покачал головой и вернулся к столику у спасительной стенки.
Вот потому и нет у меня ни друга, ни подруги. Не умею я. Не могу. Да и зачем, если я всё равно приношу только несчастье? Вдруг некстати вспомнилось, как в двенадцать лет, играя в футбол, я разбил мячом лицо своему школьному другу, который после этого перестал быть моим другом. И в игры меня больше не принимали. И правильно. Такой слон столько всего может наворотить!.. Или -- выпускной бал... Я тогда выпил три пива, чтобы набраться смелости пригласить на танец Веронику, которая мне тогда страшно нравилась. Я подскочил к ней, стараясь держаться непринуждённо, как остальные ребята, обхватил её и восторженно выдохнул ей в ушко: "Потанцуем?" А она крикнула: "Дурак, пусти, больно!" И дурак её отпустил... Да чего далеко ходить -- на прошлой неделе вот дядю Хуберта чуть не прихлопнул. Он собирался выходить из кабинета, а я собирался входить. Дверью его по лбу! В общем, из кабинета его вынесли. В санчасть. Боюсь я причинить людям зло, пусть нечаянно, но другого уже от себя не жду.
Допив пиво, я снова вышел под дождь. Домой идти не хотелось -- противный дядька наверняка уже позвонил и нажаловался маме, а разговаривать ещё и с ней об этом не хотелось. Но больше-то всё равно идти некуда. Пошёл домой. Как же это вдруг получилось, что мне некуда идти? Тысячи людей вокруг меня идут друг к другу в гости, спешат на свидание к любимым, а мне -- либо домой (куда не хочется), либо в дождь (где я тоже чужой).
Слава Богу, мамы дома не было. Я вдруг почувствовал, что проголодался, нажарил целую сковородку картошки и открыл бутылочку пшеничного пива. Поужинав, я почувствовал скуку. Нет, не скуку -- тоску. Сначала она была будничной, тупой и серой, но быстро заострилась и опутала меня колючей проволокой. Стало трудно дышать. Захотелось, чтобы скорее наступило завтра и всё вернулось бы на круги своя.
Что же -- принять душ? посмотреть телевизор? Как-нибудь добить ещё один день? А почему в таком случае не всю жизнь? Схожу-ка я в кино. Что же там идёт в кинотеатре по соседству? Какой там номер? Я напряг память. 235-67-02, кажется. Я подошёл к телефону и защёлкал кнопками. Однако вместо ожидаемого автоответчика кинотеатра в трубке послышался женский голос:
-- Слушаю.
-- Извините, кажется, ошибся номером, -- замямлил я.
-- Пожалуйста, не кладите трубку, -- сказал голос.
-- Простите?
-- Если вы положите трубку, я сейчас же пойду в ванную и повешусь.
Я остолбенел.
-- Почему? -- тупо спросил я.
Она вздохнула.
-- Ладно уж, можете класть трубку... Постойте! Нет, не кладите! Вас как зовут?
-- Лукас.
-- А меня -- Кармен.
-- Красивое имя.
-- Идиотское.
-- А что с вами случилось?
-- В том-то и дело, что ничего.
-- А почему же вы...
-- Всё равно я вам этого не скажу, можете не выпытывать.
-- А если бы я не позвонил?
-- А зачем вы мне позвонили?
-- А я не вам звонил.
-- А кому?
Я присел на кресло возле телефона. Похоже, что разговор затягивается. Ну и пусть, всё равно мне сегодня нечего делать.
-- Никому я не звонил, -- буркнул я, -- в кинотеатр.
-- Собирались с кем-то в кино?
-- Нет.
-- А зачем звонили?
-- Я один собирался. Не с кем мне.
-- А повеситься вам никогда не хотелось? -- в её голосе прозвучала не то надежда, не то слёзы.
-- Что?! -- Я нащупал спиной стену. Вернее, спинку кресла.
-- Да нет, ничего. -- Таки расплакалась.
-- Вы это, того, послушайте... Да, хотел.
-- Что вы хотели?
-- Ну, это...вот... Вот это и хотел... Только не повеситься -- меня верёвка не выдержит. Толстый я очень, почему-то... Ну, да вам противно это слушать.
-- А если я скажу вам, что нет, не противно?
-- Тогда, позвольте, я вам не поверю. -- Стена надёжно защищала меня сзади.
-- Ну и не верьте. Господи, да что вы в этом понимаете?
-- А вы, вы что в этом понимаете?
-- Может, ничего не понимаю, но для меня это единственный выход. Другого я не вижу.
-- Какой выход?
-- Да петля, чёрт бы вас побрал!
-- Вот видите, я уже начинаю вас раздражать.
-- Это я сама себя раздражаю.
-- Хотите, я сегодня не пойду в кино?
-- Хочу, -- неожиданно ответила она. -- А почему бы вам не пригласить в кино меня?
-- А вы бы пошли?
-- А вы сначала пригласите...
-- Ну, вот смотрите -- я вас приглашу, а вы меня увидете и откажетесь со мной идти.
-- Почему вы о себе так плохо думаете?
-- Есть причины и веские. Я толст, громаден и, главное, приношу людям несчастья.
Она замолчала. Я подождал немного и спросил:
-- Вы там как -- не повесились случаем?
-- Не смешно, -- ответила она. -- По-моему, вы просто сами себе всё это внушили.
-- Что внушил?
-- Ну, что приносите людям несчастье.
-- Вы меня ещё не знаете.
-- А как же мне вас узнать, если вы меня боитесь даже в киношку пригласить.
-- Я просто не хочу вас разочаровывать.
-- А очаровать меня вы не боитесь?
-- Боюсь... Что это невозможно.
-- По-моему, вы боитесь сами себя. И из-за этой вашей дурацкой боязни, наверное, действительно делаете несчастными и себя, и тех, кого могли бы сделать счастливыми.
-- Послушайте, Кармен, -- проговорил я -- кажется, голос мой слегка дрожал, -- не хотите пойти со мной в кино -- завтра в семь? 
Она облегчённо вздохнула:
-- Да, хочу.
-- Ну, встречаемся завтра возле "Люкса" без четверти семь, лады? Меня легко узнать -- я буду в сером плаще и под два метра ростом.
-- Меня тоже легко узнать -- ищите в толпе самую красивую женщину ростом метр шестьдесят два в чёрном пуловере, клетчатой юбке и жёлтых сапожках.
-- Буду искать. А вы не повеситесь до завтра?
-- Боюсь, что нет, -- весело ответила она и повесила трубку.
Не знаю, что и почему так случилось, но настроение моё немного исправилось. Даже дождь за окном приобрёл, кажется немного синевы взамен серости.
Да нет, если так -- то жить можно. Вот встретятся два моральных урода, одержимые манией самоубийства, и всё у них пойдёт по другому. Минус на минус  даёт плюс, как известно.
Первым делом я пошёл в ванную и хорошенечько побрился, хоть и глупо это было -- до завтра без четверти семь всё равно отрастёт щетинища проклятая. Ну, ничего, завтра опять побреюсь. А сегодня мне хочется чувствовать себя так, как будто завтра уже наступило. Я открыл шкаф и начал выбирать вещи -- те, что я надену завтра. Само собой -- серый плащ. Здесь мне стесняться нечего. Вещь что надо -- и отлично каширует мою грушеобразную фигуру. А под плащ мы наденем что-нибудь шикарное -- после кино она обязательно пригласит меня домой. Или... как это бывает? Она -- или я -- дожен пригласить её домой? Сумею ли я? Как же это -- у меня будет подруга? И я буду с ней всюду ходить -- и в кнайпе и везде? Сумею ли я? Или всё это закончится, как и все мои начинания -- я сделаю её несчастной и она повесится в ванной... Я вынул из шкафа свою лучшую синюю рубашку и аккуратно повесил на спинку стула. Всё будет в порядке. У меня будет девушка, а потом у меня появятся друзья, а потом я стану незаменимым помошником дяди Хуберта. Я открыл четвёртую бутылку пива. Вкусно-то как! Вот дурак, не спросил номер её телефона. Может, позвонить ещё раз в справочную кинотеатра -- авось снова попаду к ней? Так я и сделал. Автоответчик объявил мне, что завтра мы с Кармен посмотрим "Титаник". Вот и отлично -- романтический фильм прекрасно совпадёт с нашим настроением. Наверное, это всё-таки я должен пригласить её домой. Ну что ж -- нет проблем! Я открыл ещё пива. А вот пива при ней нужно поменьше пить. Моя жена не любит пиво. Куплю после работы хорошего, дорогого вина. Под вино -- толстые "адмиральские" стейки... Хорошо бы как-то устроить, чтобы мамы не было дома. А только как? Не могу ж я ей сказать -- мама, я собираюсь завтра привести девушку. Нет, это просто невозможно. А, значит, вечер будет испорчен -- мою маму никто более десяти минут не выдерживает. Всё пропало...
Я в панике заметался по комнате, бесцельно переставляя предметы с места на место. Потом открыл очередную бутылку пива. Да, можно же пойти после кино к ней домой. Да, это решает все проблемы. Мне нужно поменьше паниковать, а побольше головой думать. Тогда у меня всё получаться будет. Паниковать каждый может. А если спокойно подумать, то решение всегда найдётся.
С этими мыслями я уселся перед телевизором с седьмой бутылкой пива в руке, вернее, лапе. Вот увидит она меня такого, и с ужасом бросится прочь. Нет, лучше не думать о том, что будет завтра.
Мама пришла в пол-девятого. Оказывается, она навещала свою сестру Жизель. Я подумал, что Жизель звучит так же по-оперному, как и Кармен. Мы поужинали вместе, и вместе же уселись перед телевизором. Про дядю Хуберта она и не заикнулась. Наверное, ещё не знала. Ну, и я не особо стремился её этой историей развлекать. Рано или поздно всё равно узнает. Да только не от меня. Не собираюсь я перед ней виниться. Я вообще ни перед кем виниться не собираюсь. Потому что у меня сегодня хорошее настроение. На меня наорал дядя, я попал под дождь, меня то и дело захлёстывали волны панического ужаса перед... не знаю даже чего -- перед, я слегка напился пивом, но у меня хорошее настроение. Прямо-таки оранжевое настроение. Я повернул голову к маме, вперевший взгляд в экран телевизора и сказал:
-- Эх, мама! До чего хорошо!
Мама улыбнулась мне и ответила:
-- Просто замечательно, Лукас. Ну, рассказывай, чего натворил.
Я окаменел. Мама улыбнулась ещё шире:
-- Ну, не думаешь же ты, что твоя мама не видит таких очевидных вещей? Ну, совсем такой же, как и в пять лет. Мама же всё сердцем чувствует!
Я лихорадочно соображал. Что сказать? Про дядю Хуберта или про Кармен? После секунды колебания я выбрал дядю -- всё-таки как-то безопасней. Я преувеличенно подробно рассказал маме о неприятностях на работе, и она, всплеснув руками, заявила:
-- Ну, не говорила ли я, что твой дядя -- круглый идиот?!
-- Нет, -- робко заметил я, потому что она действительно ничего такого не говорила.
-- Он -- слепой идиот! -- продолжала мама. -- Неужели непонятно, что мальчик ещё не освоился на работе?
-- Какой мальчик?
-- О, невинное дитя! Сколько ты работаешь на этого монструма?
-- Завтра будет полмесяца, -- уныло произнёс я.
Я прекрасно понимал, что мама несправедлива к своему брату, но в то же время мне было приятно, что дядю Хуберта называют "монструмом".
-- Мама, он вовсе не монструм, -- сказал я, провоцируя маму на новые оскорбления дяди Хуберта.
-- Он не монструм? Он крокодил. Сам-то детей не удосужился завести, а чужих так и норовит обхаять! Пень бесчуственный.
Дядя Хуберт приобретал всё более и более зловещие очертания. Я вздохнул с облегчением, почувствовав, что над моей головой гроза уже пронеслась. Рано радовался.
-- Дядю он защищает, гляди ты! Правоборец какой выискался. Лукас, а ты ведь уже совсем большой стал, самостоятельный. Вот так вот -- не замечаешь, не замечаешь, а дети вырастают. Лукас, да ведь тебя пора женить. Я завтра же лично займусь этим вопросом. Да ты не бледней -- подыщем тебе девушку из хорошей семьи, так что стесняться жены тебе не придётся.
-- Мама, но я...
-- Знаю, что страшно, но надо ведь, сынок, надо -- все люди женятся.
-- Вовсе не все -- некоторые так и умирают холостяками.
-- Это негодяи, Лукас. Ты ведь не хочешь стать негодяем, верно? И умирать ты тоже не собираешься...
-- Ну-у-у... -- Честно говоря, в этот момент я бы с удовольствием собрался умереть.
-- У меня уже есть кое-кто на примете, -- продолжала мама, явно меня не слушая. -- Чудо а не девушка! Пышечка! Пирожок! Донат!
Я поёжился. Вот ещё -- не хватало мне на кондитерских изделиях жениться. И в то же время я понимал, что если моя мама загориться какой-нибудь идеей, то её уже ничего не остановит. А она уже загорелась. Я поплотнее прижался к стене.
-- Мама!
-- Ни слова, Лукас! -- Мама поцеловала меня в лоб.
Около одиннадцати ночи я выпил ещё одну бутылочку пива и завалился спать.
Спалось мне муторно -- снилась всякая гадость; то я опаздывал на свидание с Кармен, то был на месте во-время, а она не приходила, а то и я был во-время, и она приходила, но за секунду до её прихода промчавшийся грузовик окатывал меня грязной дождевой водой, и мой элегантный серый плащ превращался в бурое подобие половой тряпки. Измученный подобными сюжетами я проснулся злой и невыспавшийся. Почистив зубы и выпив кофе с тостами я решил -- какого чёрта? Какого чёрта я извожу себя дурными фантазиями, воображая ситуации одна ужасней другой. Конечно, всё будет хорошо. Кармен права -- это всё моя дурная мнительность, от которой нужно избавляться. Вот сегодня же и избавлюсь. Однако, пора на работу --  "Монструм" меня уже заждался.
Дядя Хуберт встретил меня шутливым тоном:
-- Какие планы на сегодня, Лукас? Что ещё собираешься сломать? Я тут хотел пару новых программ инсталировать, а потом и думаю -- зачем -- всё равно Лукас придёт и всё сотрёт.
-- Не понимаю вашего юмористического настроения, херр Шумайстер, дядюшка, -- сухо сказал я. -- Ваша фирма нуждается в новых клиентах, а так же в спонсорах -- вот о чём стоило бы подумать, а не острить по всякому поводу.
-- Ишь ты, какой прыткий сегодня, -- вытаращился на меня крокодил. -- Прямо не узнать тебя сегодня, Лукас. Плохо спал, что-ли?
-- Если взять торговый дом "Вайзенс" в качестве спонсора, -- неумолимо продолжал я, -- то можно, поднапрягшись открыть филиал фирмы в Кёльне. А Кёльн, дядюшка, это совсем другой уровень. Это на порядок, если не на два выше, чем Унфальштадт. Подумайте над этим. Если решитесь, я с удовольствием помогу вам в подробной разработке планов этой акции. Предприятие обещает быть выгодным.
И, не добавив больше ни слова, я отошёл к своему рабочему столу. Вот оно что -- стена. Теперь у меня за спиной постоянно была перманентная стена -- Кармен. Что ещё я делал на работе в этот день, помню плохо -- знаю лишь, что никак не мог дождаться конца рабочего дня. Наконец, часы на моём запястье пыпснули пять раз. Отмучался! Всё, можно идти домой. Я выскочил за дверь. Неожиданно прояснившееся небо брызнуло мне в глаза прямо какой-то весенней синевой. Бабье лето, наконец-то! Я его уже и ждать перестал в этом году -- думал, так и закончится год серо и пасмурно. Бывает же такое! Как, оказывается, немного надо человеку для счастья. В тот момент я чувствовал себя до смешного, до неприличия счастливым. Наверное, мама действительно права, и я ещё во многом мальчишка. Вот уж не ожидал...
В кнайпе я сегодня не пошёл -- время поджимало, а направился сразу домой и немедленно принялся мыться, бриться и наводить марафет вообще. До без четверти семь времени оставалось не так уж и много -- сейчас уже пол-шестого.  После того, как я почувствовал себя чистым и приятно пахнущим, я занялся одеждой. С упоением начистил туфли до зеркального блеска и принялся одеваться. Свежая и выглаженная одежда, приготовленная со вчерашнего вечера, приятно холодила кожу. Я весь дрожал, да что там, меня просто трясло от предвкушения встречи с Кармен. До встречи оставался час. Не зная, чем занять время, я открыл бутылочку пива и развернул утреннюю газету. Через несколько минут я заметил, что читаю мимо строк и не понимаю смысла прочитанного. Ну и не надо. Какой же я всё-же счасливый человек! Вот, иду на свидание с самой красивой девушкой в мире, которая к тому же не повесилась. Я перевернул страницу газеты. А всё-таки, как же так вышло, что я набрал её номер? Неужели кто-то там, наверху, решил, что я это заслужил? Постой, Лукас, она же ещё тебя не видела. Ну, хорошо, ты расписал ей свои прелести, но ведь хуже один раз увидеть, чем сто раз услышать. А представь, что она, увидев тебя просто развернётся и уйдёт до того, как ты её узнаешь. И -- между нами -- правильно сделает, чёрт бы меня побрал.
Я отбросил в сторону газету и открыл вторую бутылку пива. На часах было четверть седьмого. Вот если она увидит меня, она точно повесится. Мама права, Лукас, довольствуйся-ка ты пышечкой, плюшечкой, тортиком в конце концов, и не порть жизнь девушкам с волшебным именем Кармен. Ей нужен Хосе, тореадор, а ты  -- бык. Я снова уткнулся в газету. Все буквы с газеты осыпались на пол. Я держал в руках белый лист. Я скомкал его, как ненужную вещь и, отбросив в сторону, уставился на часы. Те показывали без четверти семь. Семь. Четверть восьмого. Восемь.