Выключатель сказки тамбовского леса

Город Порубинск, известный более, как Волгоград-47, ни к самому Волгограду, ни к великой русской реке никакого отношения не имел. Стоял он на обрывистом берегу Серолесского озера, в которое впадала маловодная речка Хашка, и Волгоградом назывался исключительно из соображений секретности.
Порубинском, равно как и городом, стал он в двадцатые годы. До того, как сменить имя и имидж, был он селом (большим, правда) Запупёново, а перемене этой был обязан, во-первых, неблагозвучности старых имени и имиджа (освобожденная революцией деревенская беднота желала поскорее почувствовать себя пролетариатом, но ленилась тащиться в город за тридевять земель; проживать же в Запупёнове не хотелось вообще никому), а во-вторых, тому обстоятельству, что именно на подъезде к нему был разгромлен наголову летучий продотряд, присланный воплотить в этих местах в жизнь великий коммунистический принцип «от каждого – по способностям». Отряд этот, возвращавшийся уже из похода, был поголовно занят дегустацией реквизированного на хуторах самогона, от чего ослабил бдительность, и не сумел избежать лихоимской засады. «А шо, тщательнее надо быть», - говорил на траурном митинге председатель комсельбеда, оправляя красный бант, залатавший на время пулевую пробоину в добротной комиссарской кожанке.
Так или иначе (существует, признаем, несколько иных, - к слову сказать, сырых и спорных, - версий) но город Порубинск появился на карте отечества именно в двадцатые годы. Власть здесь, можно сказать, с самого начала принадлежала красным, поскольку, производя все необходимые реквизиции, организованный еще в восемнадцатом комсельбед ни на секунду не ставил под сомнение лозунг о диктатуре пролетариата, искренне причисляя себя к последнему.
В какой-то момент, правда, верх чуть не одержали анархические настроения, в результате чего был послан представитель в Гуляй-Поле к легендарному впоследствии Махно, и даже прибыл ответный представитель оттуда. Однако, к моменту приезда последнего в тогда еще Запупёново, мужики в очередной раз посидели вечером, попили и подумали думку, в результате чего его сразу же на площади рубанули комиссаровой шашкой («от греха подальше»). О судьбе оставшегося в Гуляй-Поле запупёновца история не сохранила никаких хотя бы в малой степени достоверных сведений.
Став городом, Порубинск вынужден был обзавестись заводом.
Завод этот был построен в рекордные сроки комсомольцами из Восьмого Стройтреста ГУЛАГ, поселившимися здесь же по окончании строительства и составившими, собственно, первый рабочий костяк предприятия. Поскольку в оборонном его значении никто изначально не сомневался, политических комсомольцев к строительству, естественно, не привлекали, а посему жизнь в Порубинске текла в эпоху индустриализации почти так же весело и лихо, как и в забытые почти дореволюционные годы.
К началу описываемых событий Электромагнетический Комбинат имени Мудрасова (названный так в честь комиссара павшего некогда продотряда) на протяжении ряда лет выпускал по заказу Министерства Средней Промышленности изделия, сама возможность существования которых решительно отрицалась официальной пропагандой, а именно психотронные генераторы самых разных типов, мощностей и расцветок – от переносных устройств «Бальзам – 8», мощностью всего в несколько нир, и предназначенных для раскаивания отдельных недругов народа, до тяжелых дивизионных установок типа «Морфей – 12» или «Тайга – 14», мощность которых измерялась уже меганирами и которые, по сути, так и не применялись на практике, в особенности после того, как старшина Размотаев по оплошности активировал вверенный ему агрегат, настроенный на депрессивно-суицидальное излучение, и целый парламент выходящей из состава Нерушимого Союза республики всерьез поставил на голосование вопрос о предании гласности полного списка агентов КГБ, в состав данного парламента входящих (после того, как генератор был обесточен ефрейтором Задуллаевым, получившим за этот подвиг орден Богдана Хмельницкого посмертно, вопрос был единогласно снят с повестки дня, а потребление корвалола и тозепама возросло в республике за один тот вечер на 21,6 и 17,4% соответственно).
Поскольку события эти развернулись на стадии возрождения капитализма в нашей отдельно кинутой стране, едва ли даже стоит сообщать догадливому читателю, что корень зла крылся в данном случае в акционировании злополучного предприятия. Каким образом попал Комбинат в списки приватизируемых предприятий – тема для совершенно отдельного труда, мы же не будем строить опасных версий об истинных размерах и адресатах гигантских взяток, а так же подсчитывать количество материальных и физических потерь заинтересованных сторон, памятуя о том, что размеры судебных исков способны многократно превысить любой гонорар, полученный автором этих строк, а так же о том, что цель этой маленькой истории не столько в том, чтобы вскрыть предысторию событий, сколько в том, чтобы помочь читателю самому разобраться в ее последствиях и в очередной раз сорвать лжемистическое покрывало тайны, путаный узор которого способен лишь отвлечь граждан от подлинно научного диалектического осознания реальности. Отметим только, что, вскорости после завершения акционирования, целая группа российских чиновников была удостоена звания Почетных Граждан одной из маленьких европейских стран «за выдающийся вклад в развитие», а похоронное бюро города Порубинска выстроило новый восьмиэтажный офис и подписало контракты века с испанскими, греческими и итальянскими каменоломнями на поставки мрамора.
Первым директором АО «Заря Просветления» стал авторитет средней руки, бывший комсомольский лидер Павел Бурдюков, по кличке, естественно, «Бурдюк», обнаруженный однажды утром телохранителями лежащим навзничь поперек недоделанного еще кабинета. Диагноз патологоанатома «сердечная недостаточность» не вызвал сомнений даже у близких родственников, так как в сердце действительно недоставало изрядного куска, вынесенного наружу полудюймовой пулей, пущенной снайперской винтовкой с одной из соседних крыш.
Вторым директором стал совершенно случайный человек, гость с солнечного юга, Зафар по кличке Блок, получивший прозвище это не то в честь великого поэта, не то из-за пристрастия к упаковке не оправдавших доверия партнеров по бизнесу в бетонные монолиты еще в бытность свою простым директором стройтреста. Этот просто уехал однажды ночью в неизвестном направлении, оставив слезное послание к коллективу любить и жаловать в качестве нового директора лучшего своего друга Костика Первачева, известного в городе мецената и общественного деятеля, любимого многими в качестве владельца ночного клуба и целой сети «Первачевских мурцовочных», раскинувшейся по рабочим пригородам. Несколько злых языков (из окружения прежнего директора) пытались вести порочащие честь и достоинства директора нового разговоры, но, после того, как они один за другим сгорели на работе, жизнь за считанные дни вошла в нормальную колею.
Именно к периоду деятельности Первачева в качестве директора Комбината относятся строительство нового моста через Хашку (так и не завершенное), сомнительный контракт на поставку пяти изделий (или, согласно таможенным декларациям – передвижных ассенизаторских комплексов) Республике Слоновьего Бивня (ныне – Среднеафриканская Империя), а так же благотворительный концерт Элвиса Пресли на городском стадионе, данный в поддержку малых народностей Севера. Озабоченный столь важными и общественно значимыми делами, директор, как это свойственно, впрочем, многим руководителям, совершенно оторвался от суетных и мимолетных мирских проблем, что, согласно одной из версий, и послужило основным толчком к последовавшим за этим событиям, поскольку начались они через четыре месяца после прекращения выплат зарплаты и всевозможных пособий, призванных впрочем, отметим, не столько поддерживать жизнеспособность тружеников, сколько карать бухгалтеров за всевозможные их прегрешения.

Утро, ставшее переломным для истории города Порубинска, выдалось, как всегда, сырым и серым. Костик сидел в своем кабинете на третьем этаже нового административного комплекса, где в это время играл он по обыкновению с компьютером в «Боевые шахматы». Настроение у Костика было хорошим – два хода назад добычей его стал вражеский офицер, а следующим ходом намеревался он совершить рокировку, призванную окончательно обезопасить короля. К шахматам Костик относился трепетно, неустанно напоминая согражданам, что в условиях современного мира именно они являются для нас наиболее важным из всех видов спорта. Этим хорошим настроением директора и можно объяснить нерешительность, проявленную им в первые минуты кризиса.
Сам кризис начался со звонка, похожего в исполнении ультрамодного радиотелефона, стоявшего на директорском столе, больше на предсмертное кваканье экзотической лягушки. Так или иначе, телефон заквакал, и Костик, оторвавшись от созерцания комбинации, поднял трубку.
- Константин Петрович, - раздался из нее взволнованный голос заместителя, - тут эти, ученые, в цеху заперлись. Говорят – забастовка у них. Чё делать-то?
- Какая еще забастовка? – удивился директор, - в каком цехе?
- В восьмом, Константин Петрович! А Заломеев у них за главного! Заперлись, гады, и ультиматум какой-то готовят.
Генеральный наморщил лоб, пытаясь припомнить лицо этого самого Заломеева, но залысины, очки в щегольски тонкой металлической оправе и рыжеватые усики, приходившие ему на ум, никак не складывались в единый образ, достойный возмутителя народного спокойствия.
- Черт-те что…- пробормотал он себе под нос, и рявкнул в трубку, - разберитесь, чего они там хотят, и доложите на планерке.
Трубка заняла свое место в гнезде, а директор вернулся к обдумыванию партии, лишь мимоходом заметив себе, что может быть, пора уже напрячь бойцов, дабы развели они умников по понятиям. Потом он совершил, наконец, рокировку, и на какое-то время выбросил восьмой цех с его оголодавшими умниками из головы. Ближе к полудню он чуть было не вспомнил о нем, но появившаяся некстати секретарша Клавочка, обеспокоенная тем, какой именно кофе подавать шефу, окончательно определила всю дальнейшую судьбу героев и статистов нашего повествования. Кофе, кстати, решено было готовить просто по-турецки.

Пятьдесят минут спустя Андрей Заломеев, русский, тридцати четырех лет, ИТР, пьющий и в очередной раз холостяк, сидевший в маленьком своем закутке, расположенном в свою очередь в углу (левом верхнем, если смотреть по плану) восьмого цеха, оторвал отяжелевшую голову от истерзанной кислотами и паяльником поверхности стола, и задумчиво огляделся. Затем он рывком откинулся на спинку стула, и попытался сосредоточить взгляд на разбросанных по столу чертежах недоработанного еще агрегата, окончательную доводку которого в связи с акцией протеста решено было на неопределенное время отложить. В голове у него шумело от мутного первача, налитого торопливо нетвердой рукой приятеля несколько минут назад, пальцы еще хранили мертвенное прикосновение соленого сала, поданного на закусь, а лихая уверенность, с которой он объявил утром о забастовке (перед этим, как водится, все несколько недель шептались по углам о том, что «пора», не решаясь переходить к действиям) уступила место вязкому безразличному оцепенению, готовому в любой момент перейти в мутный пьяный сон. Он встряхнул головой, встал, и направился в туалет, где несколько минут, бодро всхрипывая, держал голову под зыбкой струйкой ледяной воды, сочившейся из крана, пока не убедил себя, наконец, в частичном протрезвении.
Вернувшись к столу, Андрей снова вперился взглядом в чертежи, думая о том, насколько обидно, что приходится тратить лучшие годы, прозябая в забытом Богом городе, и надеясь увидеть места более солнечные лишь на старости лет, когда снимут с него все грифы секретности, и разрешат, наконец, выезжать на рыбалку дальше фермы Макеева, которую в ясный день можно было разглядеть даже из центра города.
Сзади раздалось кряхтение, и, обернувшись, он увидел прислонившегося к стойке (закутки не имели дверей, разграничиваясь двухметровыми деревянными стенками) Витьку-кореша, бригадира из второй, закадычного своего приятеля. С Витькой они много работали вместе – вторая бригада занималась отладкой нейтронных трубок, без которых не мог сфокусироваться ни один нормальный генератор среднего радиуса действия, экспериментальные образцы которых собирал Андрей, а после работы неоднократно вместе отдыхали, как-то раз (было это после того, как им на пару кинули закрытую Курчатовскую премию после создания экзальтатора, настроенного на обличение преступлений Ивана Грозного) поразив количеством сдаваемой тары даже видавших виды порубинских приемщиков. Судя по ритмичному покачиванию и веселым чертикам в глазах, Витька-кореш вместе со всеми отмечал забастовку. Увидев, что его заметили, он широко улыбнулся, сделал пару нетвердых шагов, и опустился на стул рядом с Андреем.
- Трудишься? – серьезно спросил он.
- Да вот, - Андрей вздохнул, - думаю…
- Думать – это хорошо. – Витька нахмурился, но сразу же лицо его вновь разгладилось, а глаза снова повеселели, - но много – вредно! Лучше выпьем! Я две бутыли таскал во второй – одна еще осталась. Наливаем?
Во втором цехе собирали небольшими партиями (один - два в год) хитроумные системы «Чума - К» для правительственных медицинских учреждений, и группа избранных всегда пользовалась моментом, когда аппараты проходили сдаточные испытания, чтобы зарядить живительной энергией пару-тройку бутылок водки – делалась водка эта необычайно хороша на вкус, и приобретала какое-то изящество воздействия, даря пьющим ее прилив сил и особенный душевный полет, но совершенно исключая любые похмельные синдромы. Одним словом, водку эту заводчане любили, и не было человека, способного устоять перед искушением отведать чудодейственного напитка, тем более на халяву. Одним словом, упрашивать Андрея не пришлось, и вскоре водка была разлита по стаканам, где вспенилась (необъяснимое, но неотъемлемое качество заряженных водок, независимо от сорта) и откуда была выпита.
Отведав напитка, друзья какое-то время сидели молча, как и полагается истинным ценителям наслаждений, не замутняющим приятные ощущения скороспелыми оценками. Первым нарушил молчание Витька-кореш, как более молодой, а от того скорее устающий елозить молча на стуле.
- Я же чё спросить-то хотел… Скажи, Андрюх, как ты думаешь, проймем мы их словами, а?
- Не знаю, - честно признался Андрей, - трудно их, блин, пронять…
- Во, - согласился степенно Витька, и плеснул в стаканы до половины, - и я тоже сомневаюсь. Эх, жизнь! – всхлипнул он вдруг негромко, - и чего бы нам не работать, как людям, в приличном каком-нибудь месте? Чайники какие, к примеру, делать? И в гробу бы я их зарплату видал, если чайник – он и есть чайник, он всегда кому-то нужен будет, а я б их полный дом нанести мог… А здесь – что здесь, к чёрту, возьмешь? Я пару манков заначил, ну, которые по митингам ставили, думал – перепаяю кое-чего, да охотникам загоню. А там, блин, длина волны фиксированная, они только на высших приматов и действуют – мужик на пробу взял, так через неделю еще и морду мне бить приходил, потому как попались ему два егеря, да обезьяна какая-то отмороженная – она типа из зоопарка убежала…
- Тут, Вить, ты прав. У нас на заводе только по большому счету тырить можно – как Костик со своей братвой и делает, - кивнул головой Андрей.
- А ведь тырят-то наше, а? – не мог уняться Витек – и ни фига у людей совесть не проснется…
- Совесть, она, Вить, понятие такое, - Андрей замялся, подыскивая верное слово, но оно все не шло на ум, и пауза угрожающе затянулась, - метафизическое это, Вить, понятие, - нашелся он наконец, - и от этого не всем доступное…
Взгляд его снова скользнул по разбросанным чертежам, и задержался внезапно на одном из листов, покрытом разноцветными росчерками проводки. Воткнуть сбоку еще один конденсатор, а прерыватель поставить на соседнюю линию,.. плюс ко всему – пару микросхем придется заменить, но их в шестом – как грязи, они на откровениях с озарениями специализируются, и схемки эти со склада постоянно получают – пообещать мужикам свой тестер на неделю – они не то что пару, а штук пять дадут…
Витька что-то бубнил, но Андрей не слушал его, сосредоточась на внезапном решении проблемы, столь красивом, что было оно, несомненно, достойно по крайней мере Малой Лобачевской премии горсовета – будь должным образом внедрено.
- Андрюх, ты чего, - Витька тянул его за рукав, и игнорировать его было сложно, поэтому пришлось поворачиваться, чтобы взглянуть в удивленные его глаза, - Андрюх, в натуре, чего ты? – не унимался тот, - или опять о работе? Забыл разве – бастуем ведь, грех о работе думать!
- А знаешь, Витюх, что мы сделаем? – отстраненно как-то произнес он, чувствуя, как поднимается в нем внутренняя дрожь, знаменующая обычно приближение удачи, - мы им, гадам, про совесть растолкуем.
- Как это ты собрался?
- А ты вот эту штуку видишь, - Андрей неопределенно махнул рукой над чертежами, - знаешь ведь, что это?
- Ну, вроде как, типа расслаблятель какой-то… Чтобы на мысли о светлом настраивать? – Витька непонимающе посмотрел на него, и пожал плечами.
- А теперь представь, что мы сюда – конденсатор воткнем, эти две балды на цэ-восемьдесят шестые поменяем, которые для откровений используют,..- рука Андрея заметалась над исчерченными листками, - ну и в коробке кое–что перепаяем?
- Не-е-е… - протянул Витька – не будет оно пахать. Сгорит.
- Думай, блин, что несешь! – вспылил Андрей, которого уже начал разбирать боевой азарт, - мы же несущую частоту поменяем, и прерыватель воткнем. И что получим?
- Черт его знает, - пожал плечами Витька.
- Такую штуку мы получим, от которой любого на волну настроит – назовем ее, к примеру, морализатором. Воткнем антенну от «Тайги» – она пятьсот гектар покрывает – и врубим. Представляешь, что будет, когда всех этих Костиков на мысли о вечном и нетленном пробьет?
- А знаешь, - задумчиво сказал Витька, откидываясь на спинку стула, - если хочешь, я тебе японские трубки притащу. У меня две штуки есть – я их в том году спер, все думал эротизатор в спальню воткнуть, чтобы девок водить сподручнее было, да чипы не нашел… Так и пылятся в кладовке… Я их тебе притащу – мне не жалко, честно!

Следует отметить, что, как это часто и бывает, прототип, собранный за неделю, и успешно подключенный к заводской сети, оказался не совсем тем, что из него хотели получить, возможно – из-за недочетов конструкторов, возможно – из-за низкого качества употребляемого ими в те дни алкоголя, а возможно – как это утверждают близкие к ГКЧС источники – из-за наличия в конструкции как минимум двух дефектных микросхем.
В первые дни на включение морализатора не реагировал никто. Заводчане все так же хмуро пили, шестой и одиннадцатый цеха, (получавшие за свои изделия консервы по бартеру, а от того не примкнувшие к забастовке) провели плановые стрельбы на полигоне, успешно облучив четыре барака с осужденными по различным экономическим статьям преступниками и, вызвав среди них семьдесят четыре случая мистических озарений (после каждого из которых следователям были названы номера и пароли секретных счетов в небольших европейских банках) а так же сто тридцать одно заявление с просьбой о предоставлении после окончательного искупления вины возможности поступить на службу в налоговую полицию.
Первые симптомы проявились через неделю, когда внезапно сдал стрелок вневедомственной охраны Тимофей Темнорыков. Сорокалетний стрелок, прибывший в город на заре перестройки, вспомнил внезапно о том, что он британский офицер и джентльмен, после чего в последний раз вышел на связь с Центром, и принял неравный бой с силами порубинской милиции, забаррикадировавшись на боевом посту. (Здесь нелишним будет добавить, что за период кризиса жертвами излучения стали так же два японских разведчика, обитавших в городе под личинами представителей казахстанских мафиозных структур, сотрудник парагвайских спецслужб, работавший под видом уругвайского журналиста и украинский шпион, судьба которого, впрочем, сложилась наименее трагично – он просто отошел от дел, основав на другом берегу озера небольшое, но крепкое фермерское хозяйство.)
Следом наступил настоящий обвал – многие рабочие бросили пить (так, к примеру, продажа плодово-ягодных вин в течение месяца сократилась в Порубинске на 98%); уцелевшие коммунисты города все как один вышли на субботник, продолжавшийся три с половиной недели, на котором отреставрировали сохранившуюся с дореволюционных времен церковь, и превратили ее в монастырь, где и остались молиться за судьбы человечества; несколько колхозов, зацепленных излучателем, преобразовались в фермерские хозяйства; налоговые инспектора перестали требовать декларации от торговавших по углам старушек, а местное телевидение добровольно ввело ограничения на продолжительность трансляции рекламы. Наиболее странным в этом ряду можно признать то, что группировка Костика не прекратила своего существования, хотя в программу обязательной подготовки бойцов вошло изучение дзен-буддизма с продолжительными медитациями, а наиболее трагические последствия повлек за собой тот факт, что мэр города Иннокентий Плюмкин, до недавнего времени бывший спокойным и нежадным, по существу, взяточником, неожиданно с гордостью ощутил себя представителем государственной власти, после чего опубликовал в прессе обращение, в котором объявил крестовый поход против преступности и коррупции, и направил Костику послание с требованием погасить задолженность по заработной плате, а в Москву – подробный отчет о происходящих в городе безобразиях с требованием незамедлительной помощи.
Волей случая, отчет его оказался в столице в разгар очередной кампании разоблачений, и, вместо того, чтобы спокойно занять достойное место в каком-нибудь чемодане с компроматом, был незамедлительно положен на один из больших столов, сидевший за которым государственный муж (согласно злым языкам, находившийся в состоянии мучительного похмелья, а следуя официальной версии – мучаясь от очередного приступа прободной язвы желудка, нажитой на нервной почве аграрного сектора) проявил склонность к силовому решению проблемы. Так или иначе, но через два дня многие спутники-шпионы (за исключением, пожалуй, лишь иракских, принципиально смотрящих в другую сторону) могли видеть тучи пыли, поднятые колонной одной из частей Внутренних Войск, спешивших на укрощение Порубинска.
Несколько столичных телекомпаний дали в эфир репортажи о разгуле преступности, на фоне которых практически затерялся несомненно яркий и красочный сюжет о произволе властей, снятый одним из последних верных друзей Костика – немного в спешке и на архивном материале.
В городе, надо отметить, не сразу узнали о происходящем но, узнав, не проявили ни беспокойства, ни растерянности. Костик, заметим, счел нужным отреагировать, в связи с чем отдал приказ о захвате мэра, что и было осуществлено одной из боевых групп в тот же вечер (подробности этой акции, как и некоторых других, малозначительных для нашего повествования событий, читатель может подчерпнуть в книге Плюмкина «Исповедь реформатора. Проблемы приватизации малых городов России», их ценность для нашего повествования весьма сомнительна), после чего мэр был допрошен и выслан из города. Дальнейшая его судьба для нас совершенно не интересна, и представляет собой стандартный образец жизненного пути среднего российского политика, завершившего карьеру обыкновенным депутатом Думы в какой-то из небольших областей державы. По выезду из города государственные мысли оставили его навсегда, чему экс-мэр оказался несказанно рад.
Тем временем войска приближались к Порубинску, почти не выбиваясь из графика. По досадной оплошности одного из младших командиров, потерявшего шпаргалки, бережно хранимые с курсантских времен, а потому слегка неверно рассчитавшего курс колонны, они, правда, немного заблудились, и по ошибке атаковали другой город, принятый ими за Порубинск в предрассветном тумане, но, поскольку там была сходная ситуация, а оставшихся боеприпасов и горючего должно было хватить и на основную миссию, никто особенно не огорчился.

Колонна подошла к городу в полдень, на ходу перестраиваясь для атаки. Возглавлявший подразделение майор, утомленный переходом, провел в эфире перекличку, и теперь, мысленно матерясь, склонился над картой, пытаясь определить пути движения и возможного отхода, а так же предугадать возможные очаги сопротивления и огневые точки. С недавнего времени майор почему-то перестал доверять младшим командирам.
Более всего его голову занимали три вопроса: как не перебрать с применением силы, если им будет оказано сопротивление (стоит какой-нибудь газетёнке поднять вой, и начальство тут же сделает тебя виноватым, совершенно не беспокоясь об отсутствии у майоров генеральских дач и пенсий); как не показаться излишне мягким – что начальство примет за слабость, и, при малейшем писке прессы о нерешительности в борьбе с преступностью, с радостью поступит с ним так же, как и в первом случае; и, наконец, беспокоило его, что скажет дома жена, если и после возвращения из рейда не выдадут ему задержанные вот уже на три месяца зарплату с пайковыми.
И здесь, в душной кабине БРДМ, на майора, разумеется, снизошло озарение, потому что колонна уже попала под воздействие поля морализатора, и воспринято оно, разумеется, было как нормальное выстраданное озарение, потому что машина, в конце концов, наверное, лишь подталкивала людей по какому-то пути, стоять на котором они уже должны были сами.
Он приказал колонне остановиться, и та встала, на удивление слаженно и четко, чего уже много лет не случалось на памяти командира, и ни разу – на памяти офицеров помоложе. Солдатам разрешили выйти из машин, и они сразу же высыпали на поле, где деловито принялись проверять и подгонять снаряжение. Более опытные помогали молодым, даже не удивляясь этому, офицеры инструктировали сержантов, а корреспондент столичной телекомпании пользовался последней возможностью проверить видеоаппаратуру и выданный ему пистолет, даже не задумываясь о том, какой резонанс могли бы вызвать в обществе снятые им сейчас  кадры, решительно опровергающие большинство из ставшего известным об армии за последние годы.
Наконец майор почувствовал, что озарению слишком тесно внутри. Он вылез из машины, и все взоры обратились на него. Почувствовав, что полководец желает обратиться к армии с речью, люди стали подтягиваться со всех сторон и, через несколько минут, в течение которых он стоял, не шевелясь, крепко впечатав каблуки в землю и устремив взгляд туда, где лежал невидимый за леском мятежный город, вокруг него сбилась негромко гудящая толпа.
Майор птицей взлетел на башню головного БМП, и распростер руки над толпой, призывая всех к вниманию. Люди стихли, как если бы движением своим он просто выключил звук – ни слова, ни шороха. Какое-то время майор молча стоял, все так же разведя руки в стороны, подняв лицо к небу, словно желая прогреть его на солнце, и выдерживал паузу. Потом он наклонил голову, и несколько мгновений вглядывался в скопление лиц и тел вокруг машин, словно подпитываясь энергией толпы и, в свою очередь, подпитывая ее своей энергией. Потом он заговорил. Слова рождались где-то в глубинах – то ли самого майора, то ли Вселенной, центром которой он только что стал, и тяжело падали, хлестко врезаясь в сомкнутые ряды.
- Почему вокруг нас и над нами все время стоят Они? Почему они окружают нас с самого рождения и до самой смерти – нашей смерти, потому что Они всегда переживают нас. Они посылают нас умирать, когда им надоедает говорить о мире. Они заставляют нас верить в Бога, благословляющего Их, и возносить ему хвалу за это. Они делают язвенникам прививки от кашля, и призывают нас радоваться, что это – не проказа. Они призывают нас с яростью бросаться в битву, хотя сами зачастую не помнят, на чьей они стороне. Они истребляют бездомных собак, объясняя это борьбой с неграмотностью. Их мораль в том что, вводя танки в города, Они запрещают стрелкам ругаться матом в эфире. Они давно уже мертвы, но тянут за нами руки из могил, потому что власть над живыми дарит им иллюзию жизни, - майор сделал паузу, и как-то отстраненно поразился тому, что на всю толпу, собравшуюся здесь, приходилось только два глаза, только одно лицо, парящее над людской массой, величественное и прекрасное, - Они превращают нас в себя, - продолжил майор, - потому, что если мы не будем становиться Ими, то Им неоткуда будет браться! И поэтому сейчас, в этом городе, мы будем биться не за них, а с ними! Мы пойдем в бой, как свободные люди, и сметем Их, окопавшихся на той стороне, побеждая ради самой победы. Личность врага не важна, когда он олицетворяет идею, так же, как и личность победителя. Важно то, что мы осознаем, почему мы здесь и то, что уничтожая Их, засевших там, мы тем самым уничтожаем Их, пославших нас сюда, а так же любых Их в мире – только потому, что мы осознаем, что мы это делаем! – майор заметил, что висящее над толпой лицо блестит от пота, а срывающиеся с него капли, сверкая в солнечных лучах, падают прямо на головы собравшихся внизу людей, не замечающих этого.
Через полторы минуты колонна, лязгнув, двинулась вперед. Когда головная машина достигла поворота, над опустевшим полем засияла на солнце радуга.

Человек, в любом случае являвшийся целью идущей на город колонны, знал о ее приближении и ожидал ее прихода.
Последние недели заставили его многое пересмотреть в жизни, и, в частности, открыли ему, что есть призвание истинного господина, в полной мере отвечающего за доверившихся ему подданных и за окружающий его мир, в котором даже рабам, не имеющим пути, когда-нибудь может найтись место…
Этот мир был сейчас под угрозой, потому что силы, пытающиеся навязать буйноцветию Вселенной свой холодный и мертвый порядок, порядок власти слабых над одинокими и подлых над слабыми, были у ворот его, во всеоружии безмысленного железа и покорности звукам маршей.
Костик поймал себя на том, что вот уже добрый десяток минут стоит неподвижно у окна, вращая в жилистых пальцах вокруг оси бокал с вином, и разглядывает проступающие сквозь туман смутные очертания города совершенно ни о чем не думая, и даже как бы находясь в полусне. Заметил это он в тот момент, когда вдруг, разглядывая город, понял, что видит перед собой только туман. И не туман даже, что было бы понятно, а некую легкую прозрачную дымку, не застилающую город от взора, а скорее подменяющую его собой. Он вздрогнул, отступил на шаг, и даже немного прищурился, чтобы убедиться, что город – вот он, на месте, и только сам он уходил куда-то глубоко в себя, от чего, как известно, пригрезиться может и не такое. Но, как только он очнулся, появилось ощущение того, что вместо пробуждения он наоборот погрузился в спячку, тогда как именно несколько секунд назад глаза его были открыты…
Костик раздраженно передернул плечами, вернулся к столу, и беззвучно опустил бокал на полированную столешницу. Неизвестно, в который уже раз за одно утро посетила его мысль, что все вокруг как-то не слава Богу, а вслед за мыслью этой пронзило его страстное желание рвануть прямо сейчас домой, и там, в тишине и покое, раскинуть еще разок по Книге Перемен, одну из бесценных рукописных копий которой он буквально неделю назад перехватил на каком-то аукционе за смешные сто двадцать штук у не менее смешного задницеобразного европейца, совершенно не владеющего китайским, но мнившего себя собирателем редкостей. Гадание могло бы что-то прояснить, указав ему верный путь в данной ситуации, и Костик с сожалением отбросил эту мысль, оправдываясь перед собой тем, что безупречная нога сама выбирает камни, на которые ей ступать, тогда как слепого любой путь все равно ведет во мрак.
Он поднял глаза на замершего у входа заместителя, и степенно кивнул головой.
- Пусть войдут в город, - сказал он негромко, - пусть придут сюда, и мы их встретим. Оловянным солдатикам не понять, что такое настоящая битва, поэтому пусть приходят сюда, и мы им объясним.
- Неужели уже нет другого пути? - вздохнул заместитель, склоняясь в точно выверенном поклоне, чтобы слова его не были приняты за возражение.
- Путь не может быть тем или иным - Костик удивленно посмотрел на него, поражаясь тому, как некоторые люди, находясь даже в центре событий, не способны их осмыслить, - Путь или есть, или его нет. Наш путь привел нас к тому, что у ворот вот-вот появится армия неприятеля, с которой, как известно из истории, необходимо драться, чтобы победить. Они не могут не бороться с нами, потому что считают все это, - Костик сделал рукой размашистый жест в сторону окна, - своим, а мы не можем не драться с ними, потому что это – наше!
- Но почему бы им не принять существующий порядок вещей?
- Они не могут. Их дух служит устройству мира, так же, как и наш. Однако наш дух безупречен, а потому мы победим. Вселенная живет по тем законам, которые установит для нее более сильный дух. Мы просто должны выдержать проверку на право поддерживать вращение мира и направлять его движение дальше.
- Но ведь перед нами – войска на танках…
Костик не дал заместителю договорить, милостиво остановив перед той гранью, за которой речи его стали бы оскорбительными:
- Дух совершеннее железа, а на оружие уповает лишь тот, кто этого оружия слабее. К тому же их правители скупы и ленивы, что не может укрепить войско. Я скорблю о жертвах, но не вправе останавливать тот Высший Суд, что должен свершиться. Ступай к командирам, и передай им, чтобы были готовы. Теперь уже скоро.
Оставшись один, Костик прошел к шкафу, и достал из него меч. Он осторожно вытянул вперед руки, и так, держа его перед собой, с достоинством поклонился оружию, приветствуя его гордый и неукротимый дух. Затем немного выдвинул лезвие из ножен, и замер, зачарованно любуясь игрой света на бледной стали клинка.

Андрей спустился по железным ступеням, и толкнул незапертую дверь кочегарки.
Михеич, в неизменном своем тулупе, с неизменной бутылью дешевого портвейна (исчезнувшего из продажи лет семь назад, но неизменно приносимого им с собою каждое утро с неведомого склада) восседал на неизменной своей колоде, верх которой был заполирован уже до идеальной гладкости чешских гарнитуров, и, как всегда, отстраненно, но приветливо улыбался.
- Сидишь, Михеич?- спросил Андрей, сам поражаясь прозвучавшему в своем голосе удивлению, и самому этому бестолковому вопросу, вырвавшемуся вместо чего-то другого, чего он сейчас просто не мог вспомнить или придумать.
Михеич, уловив эту неловкость, промолчал, все так же улыбаясь, и Андрей вдруг понял, что даже не знает, зачем он сюда явился. Михеич же, весело глядя на него, как будто только этого и дожидался. По крайней мере, не успел Андрей смутиться окончательно, как тот поднял огромную свою ладонь, и сделал широкий жест, указывая ему на соседнюю колоду, не так отполированную, но удобную, и проворчал:
- Пришел – садись. В ногах, сам знаешь… Выпей вот, для радости, - с этими последними словами он ловко перегнулся, чтобы выудить из кучи тряпья, сваленного в углу, вполне чистый стакан, в который незамедлительно плеснул до половины из своей заветной бутыли.
Андрей сел и принял стакан, из которого сразу же механически сделал глоток. Портвейн оказался на удивление хорош, и совершенно не походил на то мутное пойло, что продавалось прежде в точно таких же зеленых бомбообразных бутылях. У Андрея мелькнула мысль о том, что никакого заветного склада не существует, а готовит человек дома вино, выдерживает его по всем правилам, после чего и разливает уже в подручную тару – мысль эта почему-то поразила его, и заставила испытать к старику прилив уважения.
- Там, наверху, разбежались все уже, поди? - спросил Михеич неожиданно, и Андрей, вздрогнув от этой неожиданности, рассеянно кивнул головой.
- Странные вы люди, - вздохнул Михеич, - все пытаетесь кого-то исправить, голову ему заморочив. Разве ж так можно? – ударение он сделал на слове «так», от чего фраза не прозвучала обвинением.
- Чем заморочить? – удивился Андрей, немного раздражаясь, что после того, как ситуация окончательно запуталась, приходится еще и объясняться с кочегаром, пусть даже делающим изумительный портвейн.
- Человек, он ведь как, - Михеич наклонился, уперся локтями в колени, и уставился на Андрея веселыми глазами, - он больше придумывает, чем видит, у него ведь ум есть, и из-за ума этого человек себя превыше всякой твари ставит, а уму-то объяснить все надо, не понимает он без объяснений. И человек живет себе через ум; сколько объясняет себе, столько и видит, а большего не замечает… А за самое главное почитает, чтобы ему смысл жизни объяснили, тогда он точно решит – что в мире ему видеть, а чего не замечать. Но разве ж можно так?
- От чего же нельзя, - удивился Андрей.
- А от чего же можно? Вот ты кочегарку видишь? И знаешь, что это, верно?
Андрей кивнул.
- А скажу я тебе, что не кочегарка это вовсе, а с’хья’с-вом, или унитопи – ты что-то кроме кочегарки разглядишь? – Михеич неожиданно распрямился, блики, разбрасываемые сквозь щели беснующимся в печи пламенем, скользнули по нему, и на какой-то миг Андрею действительно почудилось, что надет на старике какой-то странный наряд из переливающихся полос, а в пыльном воздухе сгустились на секунду смутные очертания причудливо изрезанных, мраморных, как показалось ему, колонн, но затем он снова увидел привычный уже засаленный тулуп с полустертым номером на груди, написанным белой некогда краской и потрескавшимися пластмассовыми пуговицами, и щербатые кирпичные стены опять окружили его. – Эх ты, умник, - рассмеялся Михеич, - объяснили тебе когда-то, что в кочегарке грязно, и туда пьяные кочегары в тулупах ходют, ты и привык; а ведь и в малом-то привычка верх берет. А ты хочешь большое людям объяснить, причем так, чтобы они объяснению твоему поверили, да к нему и привыкли, сами ничего не разглядывая. А человеку и вовсе ничего объяснять не надо, ему нужно только помочь на мир взглянуть, не объясняя ничего, и мир этот самый увидеть, и себя в нем; и чтобы на себя он посмотрел, не объясняя, что такое «сам» или «смотреть», потому как только тогда он себя и увидит. А после этого не надо будет уже изменять его к лучшему или к худшему, потому как человек этот человеком станет, как, например, дерево – это дерево, или звезда – это звезда. Ты бы стал звезду или, скажем, камень, к лучшему менять? Нет? Вот то-то и оно!
- Но мы ведь как раз старались заставить людей думать, думать о чем-то нормальном, вечном… Хотели какую-то силу духа, что ли, в них пробудить…
- Ну и пробудили. Только в каждом – свою. А ведь истина с силой духа никак не связана… Ну стали ваши солдатики – воинами, князьки – царьками, лоботрясы – идейными анархистами, а толку-то что, а? Они же себя все равно обманывают, но если раньше обманывали по мелочи, то теперь – с размахом. Если раньше солдатики себе врали, что воюют, потому, как деваться им некуда, то теперь они врут себе, что войны эти ихние суть битвы добра со злом, причем каждый себя добром называет, чтобы от вранья такого хотя бы стыдно перед собой не было… Ты представь, что пузырики мыльные летят, а воздух, что у них внутри, окружающее разглядеть пытается, фонариком светит, и кроме пленочки радужной ничего перед собою не видит… вы бы помогли им фонарики те погасить ненадолго, а вместо этого – другие фонарики суете, поярче да поцветастее…
Андрей слышал голос Михеича как будто через ватную стену, издалека, нечетко, но смысл сказанного прорисовывался в голове у него необычайно яркими картинами, образами, которые оказывались намного емче произносимых слов.
- А ведь я во всем виноват… - пробормотал он негромко себе под нос, – сколько народу теперь поляжет… - самому ему, впрочем, в сказанное верилось с трудом. Не то, чтобы он врал, дабы порисоваться, но представить себя в роли виновника разворачивающейся наверху бойни было практически невозможно. За такими сценами должны стоять, пламенея глазами, демонические гиганты наподобие Троцкого или Кортеса, устремленные ниспровергать миры, а не измученный скверным самогоном инженер, жаждущий получить зарплату за пол года и забыть обо всех проблемах, которые безрассудный век выдвигает на передний план…
- Это точно, - сказал Михеич,- ужас… - он немного повозился, отвернувшись от Андрея в сторону, и вновь забулькал наливаемым портвейном, - выпей, может, полегчает… а то и впрямь поверишь, что мир опрокинул… Хотя, скажу, набезобразничал ты, конечно, сильно…
- Это теперь называют «набезобразничать»? – Андрей нервно дернулся, ощутив вдруг острую обиду от того, что сидящий рядом полупьяный кочегар не желает принять его признания вины, но все равно протянул ему опустевший стакан.
- Умный ты, спасу нет… А вот только скажи, куда воздух из пузырька исчезает, если пленочку проколоть?
Андрей вздрогнул – бывает, что некий образ маячит на краю видимости, он виден периферическим зрением, но исчезает при попытке взглянуть на него прямо, - такое ощущение не оставляло  его все последние дни, и вот теперь образ этот, превратившись внезапно в стройную картину, вспыхнул перед ним – пусть не ясный еще до конца, но отчетливо различимый; образ, который можно было не только увидеть, но и разглядеть во всех подробностях…
- Так что же получается, люди – это воздух? – неуверенно спросил он.
- Да неужели ты не понял, - засмеялся внезапно Михеич, – те люди, которых ты имеешь в виду, это как раз пленочка, вернее радуга на ней, потому как сама пленочка не важна, и человеком – или пузырьком – не может быть. Ее ведь в пузырек воздух превращает, но, оказавшись внутри, он тут же теряется, и пытается себя разглядеть, а видит, как понимаешь, радужку, и через нее уже – весь мир. Как он фонариком на радужку посветит, так она и засияет, мир ему в разных красках показывая…
- И если фонарик выключить…
- Тогда он мир и увидит без бликов и лишних красок или пятнышек… А чтобы фонарик погасить, ему ведь только и нужно – не бояться в темноте оказаться, да на себя не пялиться, а на мир взглянуть…
- И тогда… - Андрей замялся, - но тогда зачем воздуху вообще пленочка нужна?
- Чудак человек… Или ты ребенком не был? Был ведь?
- Ну, был…
- Пузырьки пускал?
- Ну, пускал, - он почувствовал, что объяснение рядом, и чуть не задрожал в предвкушении его.
- А зачем пускал?
- Так,.. нравилось…
Андрей поднял глаза, и увидел, что Михеич в упор смотрит на него, как-то удивленно, и слегка растерянно, будто сказал он сейчас глупость несусветную, или что-то настолько простое забыл, что теперь уж точно стыдно должно ему стать.
- На радужку, небось, любовался?
- Ну да…
- А если сам все понимаешь, то зачем же мне голову морочишь?
Андрей вздрогнул, ощутив, как вспыхивают в голове его какие-то воспоминания, отношения к реальному до сей минуты миру не имеющие, потом на плечи ему навалилась какая-то тяжесть, вдавливая его в пол, в колоду… Он машинально отхлебнул из нагревшегося в руке стакана, сосредотачиваясь на вкусе дивного напитка, и замотал головой.
- Но если все это так, почему же люди страдают, врут себе, маются?
- А что же им остается, когда они только одним и заняты – в страхе фонарем машут, пятна на пленке выискивая, и через них на мутный мир глядя – другого через пятно и не увидеть – да со страхом ждут, когда же пленочка та лопнет. Жалко их, конечно, новую-то пленочку выдувать каждый раз – ой, как муторно! И мир этот таким получился не случайно – в нем ведь все те оказались, кто пленочку разглядывает, да примерно одно и то же сквозь нее видит. Кто другое видит, тот, сам понимаешь, не здесь на это и смотрит.
- То есть, где-то рядом и другие миры?
- Трудно с тобой говорить, Андрюшка, ох трудно… Рядом, далеко…
- И что же будет, если фонарики отключить?
- Да воздух этот себя вспомнит, а потом ему уже никакие лучи не помеха – когда он поймет, наконец, что же он видит-то.
- И что же будет с миром?
- А куда для вина девается стакан, когда его оттуда выпивают?
Андрей встал, поставил стакан на колоду, и медленно поклонился – почему-то он знал, что это уместно. Затем он повернулся, и направился к выходу, твердо зная, что теперь следует делать.
У самого выхода он задержался, и, чувствуя какую-то мучительную неловкость, спросил:
- Михеич, а если ты знаешь обо всем об этом, что же ты сам здесь делаешь?
Ответом послужил негромкий смешок.
- Я, Андрюш, вино хорошее люблю. А к вину – к нему же атмосфера нужна, как закусь. Вот, вино хорошо получилось, а атмосфера здесь под него – где я лучше придумаю?
Он вышел в заводской двор. Где-то на окраинах города уже звучали первые выстрелы, за приземистым корпусом десятого цеха взрыкивал двигателем трехбашенный Т-28, снятый с постамента памятника воинам НКВД, и восстановленный умельцами за две бессонные ночи, да доносился из-за низких облаков прерывистый стрекот вертолетов, шедших на выручку штурмовым группам.
Андрей вошел в цех, и по железной лесенке поднялся к генератору, негромко гудевшему о чем-то сокровенном почти под самым потолком. Он знал, что и как поменять в схеме, не выключая питания, чтобы погасить фонарики. Перед этим, впрочем, им суждено будет превратиться в прожектора.

Костик вгляделся в силуэт бэтээра, смутно прорисовывавшийся сквозь туман, и, руководствуясь скорее чутьем, чем зрением, практически бесполезным в киселеобразной мгле, нажал на спуск, посылая бронебойную пулю туда, где под стальными листами билось чахлое железное сердце, и туман немного рассеялся, когда ядовитая кровь чудовища вспыхнула, корежа уродливую плоть.
Никто не стрелял в спины спасавшемуся экипажу – судьбы мира решаются в битве, а не на бойнях.

Андрей нанес удар из-за плеча, во всю силу, круша длинной рукоятью увесистого фонарика хрупкие платы компрессора. Теперь главное – успеть подключить дополнительную схему до того момента, когда начнет плавиться от перегрузок мягкая медь проводов. Она была уже готова, и…

Майор ворвался на главную площадь во главе небольшого отряда прокопченных гарью бойцов, чьи машины, как и его БРДМ, превратившиеся в груды обугленного металла еще остывали на прилегавших к площади улицах. В густом чаду, закрывшем город, не было смысла рассчитывать на поддержку с воздуха, но там, где дело доходит до рукопашной, нет места техническим изощрениям, уравнивающим воина с бесхребетным нажимателем кнопок. Он метался по засыпанной щебнем плоскости, ограничившей Вселенную, в поисках того, кто…

… монтируя ее прямо поверх искалеченных плат, он беспокоился только о том, чтобы успеть до того практически неизбежного момента, когда какой-нибудь герой сообразит въехать на танке в подстанцию. Что-то начало ритмично потрескивать в недрах генератора, но времени искать неисправность не было, и Андрей, стиснув зубы, вращал и вращал отвертку, разогревшуюся в сухих и жарких его ладонях, сдавленно матерясь при каждом ударе тока, пока светодиод на плате не вспыхнул веселым рубиновым огоньком. Трансформатор в углу цеха всхлипнул, но снова загудел – немного ниже, но устойчиво, и он почувствовал, как физически начинает давить на плечи поле компрессионного излучения, сгущающееся перед тем, как сколлапсировать, окончательно вырывая из воспаленного человеческого мозга любые сотворенные тем иллюзии…

Они сошлись посреди битвы, и пламя пожаров, бушующих по периметру площади, бросало неровные блики на их лоснящиеся от пота лица, когда они встали друг против друга. Бойцы с обеих сторон опустили оружие, проявляя уважение к поединку вождей. Не было ничего в этом мире, способного отвлечь их пробудившийся разум от пленительной игры света, бьющего откуда-то изнутри, из непонятого еще источника, и наполняющего происходящее высшим смыслом.
- Ты пришел за мной, пес? Твоя свора слишком мала для этого – презрительно бросил коренастый бритоголовый мужчина, обнажая меч, и клинок его расцвел переливами неземной радуги, - боюсь, ты не сможешь рассказать господину о своей неудаче. В твоем возрасте кормиться надо из миски, а охота – удел молодых!
- Волк не имеет господина, а стаи моей вполне достаточно для того, что я вижу…- худощавый человек в изодранном комбинезоне усмехнулся, отступая на шаг, и окровавленный штык-нож в его правой руке вытянулся в узкую полоску стали, сияющую ослепительной голубизной.
Клинки с хрустальным звоном сошлись в прозрачном воздухе, и начали свой смертельный танец, высекая друг из друга мелодию, дурманящую головы уцелевших бойцов, такую чистую и ясную, что становилось ясно – лишь ради нее и может вестись подобная схватка.
Огненный шар оторвался от руки одного из них, но вихрь, брошенный вторым, всосал его в себя и исторг за пределы мира. Камни вздыбились, рассекаемые ударами молний, и осколки их ранили зрителей, ряды которых смыкались над павшими…

Генератор обиженно взвыл, прекращая борьбу за жизнь, бессмысленную в разверзшемся вокруг хаосе, но перед этим рубиновый огонек сменился изумрудным и поток электронов, всей правды о которых до сих пор не известно науке, успел оживить главный контур.

Сначала рассеялись дым и туман. Люди на площади и люди на улицах падали на колени, закрывая руками глаза от нестерпимого света, льющегося, казалось, отовсюду, но вскоре вспоминали о том, где находится его источник, и отрывали руки от лиц.
Потом пропали искореженные скелеты бээмпэ и бэтээров, гильзы и щебень. Исчезли куда-то клинки из рук у застывших друг напротив друга посреди площади мужчин, а сами они внезапно расхохотались, как будто вспомнив что-то невыносимо смешное, и следом за ними захохотали оборванные люди, столпившиеся вокруг. Со стороны могло бы показаться, что по толпе иногда пробегает рябь, а силуэты делаются немного зыбкими, но сторонних наблюдателей не было…
А затем беззвучно исчез, словно растворившись в воздухе, и сам город Порубинск. Исчез, как будто и не было его никогда на свете.
Некоторое время над опустевшей землей, сквозь которую пробивались торопливо странного вида цветы, парила верхушка заводской трубы, но вскоре и она растаяла в морозном зимнем воздухе.