Двадцать минут

Посмотри на небо ночью,
Разгадай его вопрос.
Почему уходит в почву
Поднебесный мост?

Каждое утро Владимир Николаевич привык слышать гимн СССР. Это было некой нормой, способом избавиться от романтики, да и просто глупым набором слов. Сегодня же радио молчало, впрочем, как и серый ящик телевизора. Человек привык обманывать себя каждый божий день, приукрашая мир сугубой реальности. Людям постоянно нужно, чтобы кто-нибудь говорил телевизор ли радио ли – неважно, лишь бы чувствовать, что ты не один. Телевизор показывал сплошную мелькающую сетку
Внезапно стены затряслись, заставляя вместе с собой вибрировать посуду и неизменный признак землетрясения люстру.
«Так спокойно, спокойно в Москве нет гор, значит, нет, и  не может быть никакого землетрясения»,- начел анализировать Владимир Николаевич.
Первая реакция была посмотреть в окно, но ему было лень. Кинув вялый взгляд в его сторону, он к ужасу своему обнаружил, что солнце на небе просто отсутствует, впрочем, как и небо.
«Так спокойно, спокойно. Небо – слякоть, вечность – рысь. Все, что видится мне брысь!».
Закрыв глаза, Владимир ощутил прекрасную сладость спокойствия. Открывать веки не хотелось, но любопытство было сильнее.
Небо по-прежнему отсутствовало: не было ни тучи, ни света, ни звезд, ни тьмы – ничего, только пустота.

Но горы все же были. И что самое интересное так это то, какими он были: они ослепляли своими белоснежными вершинами, уходящими в бесконечную вышину.
Сюриализм! Покрытые снегом вершины излучают из неоткуда и, что самое интересное в никуда, ослепляющий свет.
«Как же люди глупы. Не видеть это – глупо и не интересно. Вот каждое утро они уходят на работу, а вечером возвращаются в свои тесные квартиры, захламленные ненужными вещами и ложатся спать. Вот так изо дня в день».
Последовал второй толчок. Отсыревшая штукатурка начала обсыпаться с потолка.
«Ну, кто так строит? Даже в Москве, когда ехали танки и, то так не было. Провинция… мать ее… Э-э-эх.»
Люстра постепенно перестала качаться, посуда звенеть – все возвращалось на круги своя, так же, как и солнце, которое вышло из-за тучки и залило лучами помещение.

Я сентиментален, если вы понимаете, что я имею в виду;
Я люблю страну, но не переношу то, что в ней происходит.
                Леонард Коэн.

«Нужно было, кому-то поганить стену?!»
Николаич плюнул и побрел в другую комнату.
«И все же в Москве землетрясений не бывает…»
Из открытого окна веяло апрелем, тихо влетала суета города: шум машин, звон трамваев, перебранки у пивного ларька.
«все же до Московской суеты им далеко»
- Николаич иди жрать.
« Любка орет. Сволочь, - сладко пронеслось у Владимира в голове. – нет, чтоб жизни порадоваться. Вот я иду по этому старому, зачуханому коридору, утопая в запахе не мытого пола, по давно изношенному линолеуму мимо  сто лет некрашеных дверей… А когда-то Васька все это ремонтировал. Хотя нет, он больше приставал к Любке, шлепая ее по толстой попке. Славный малый… Пахнет правда то него всегда чем-то противным… И поговорить с ним можно всегда. Выслушает, поддержит, ну и я как могу ему помогаю.
Вот помнится, пришел как-то к нам. Вонь на редкость не выносимая. Любка его приласкала, спать положила. Видать добрый раз баба так к нему. Но ночью не спалось Ваське видать. Темно уже, Любка спит, а он все сидит на кухне и курит. Дышать нечем. А глаза грустные-грустные. Заметил меня, подозвал… Добрый мужик. Сидим значит, а он разговорился чет: и про друзей товарищей и о Маньке, что сбежала с соседом с этажа ниже – всяк поплакаться хочет. И про луну рассказывал, и про звезды. Говорит, помнит, как звезда упала, и что желание загадал, так и живет, мол, одной мечтой…»
Но коридор, как и все имеет свойство неминуемо кончаться. На кухне плевалась сковорода, а Любка резала что-то, и из глаз ее текли слезы. Лук видать.
- Че припекся? Жри давай!

P.S.
Звезды уже давно висели над городом, луна холодным светом фонаря освещала улицу. Лишь ворчание птиц и рокот изредка проносящейся мимо дома машины нарушал ночной покой…
- Че орешь?! А ну брысь отсюда!
Николаич с громким криком, цепляясь когтистой лапой за перила, кубарем покатился по лестнице.
«Души в вас нет!»
- Мяу!