В отсутствие неба

Происшествие
Нищий оборванец с замшелым лицом совершал трапезу, навалившись грудью на ржавый помойный ящик. Он выгребал оттуда полную горсть, и поспешно, пока не утекло между пальцами, пожирал. Взгляд его при этом не присутствовал: устремленный вперед, он странно диссонировал и с поспешностью, и с пожиранием. Он остановился, застыл поверх них обоих, словно, в отличие от рук или рта, был равно безучастен и к голоду, и к насыщению. Он вечно ожидал подвоха и смирился с его неминуемостью, он пронизывал мир до нутра и не находил там ничего примечательного. Он был опустошенным, но отнюдь не пустым.
Прямо перед ним были слипшиеся от дождя сараи и серое небо. Сараи сутуло приткнулись друг к другу и срослись крышами. Они были черны как стая галок, но, в отличие от последних, молчаливы и бездвижны.
Небо нависало над ними заношенной простыней, вывешенной для просушки. Оно хлопало на ветру, устало колыхаясь и медленно вздрагивая.
Из-за сараев вышла женщина в затертом халате и наброшенной поверх обтерханной куртке. Она держала в руках эмалированный таз. Поставив таз на землю, женщина поправила неряшливо убранные волосы и принялась деловито стаскивать с веревок белье. Однообразными, размеренными движениями она складывала простыни и полотенца: вдвое, вчетверо, потом еще и еще, пока они не превращались в пухлые куцые прямоугольники, которые она впихивала в таз.
Неутомимо наклоняясь и распрямляясь, она приблизилась к небу. Отцепив потемневшие от времени прищепки, она стащила его с веревки. Все теми же привычными движениями она свернула его в несколько слоев и положила в таз поверх остального белья. Небо выпирало во все стороны, и ей пришлось уминать его, и втискивать, и с силой давить на него, встав на колени и навалившись всем телом.
Небо казалось серым и непростительно грязным по сравнению с бельем в тазу, а блеклые простыни забелели лилиями.
Справившись, наконец, с упрямой чрезмерностью неба, женщина в рваной куртке поднялась с колен и удовлетворенно вздохнула. Исходная уверенность в том, что труд всегда вознаграждается результатом, была написана на ее лице. Она неторопливо свернула за сараи, унося непростиранное небо в эмалированном тазу.
Что осталось вместо неба – неизвестно, ибо никто не взял на себя труд взглянуть наверх. Оборванец очутился на роскошном банкете. Внезапная замена помойного ящика на битком набитый деликатесами стол никак не отразилась на нем. Он окинул стол все тем же нелюбопытным взглядом и взял тарелку. Он положил в нее ветчину, фисташковое бланманже, жареный гусиный окорок, пучки зелени, маринованную лососину, рюмку хересу, фаршированные помидоры, осетрину с белым вином, ломтики ананаса, индейку под соусом из мадеры, ванильное мороженое, тарталетки с шампиньонами, фруктовое желе…
Поразмыслив, он засыпал все это красной икрой, и икринки вспыхнули как маленькие фонарики, подыграв остальным цветам: розовое, желтое, лиловое, зеленое, алое и даже коричневое засверкало крикливо и сладострастно.
Оборванец запустил туда беспардонные пальцы и, перемешав все, принялся есть из горсти, устремив неприкаянный взгляд фаталиста прямо перед собой. Вспышки икринок в бурых, размытых зрачках не нарушали их неподвижности.
Солидный господин напротив взирал на нищего брезгливо и зачарованно. Он стоял, расставив ноги, и долго курил сигару, выпуская дорогостоящий дым. Он не боролся с соблазном, он прикидывал в уме и просчитывал варианты. Наконец, решительно отбросив окурок, солидный господин пошел ва-банк.
Он сложил на тарелку яхты под белыми парусами, фешенебельные курорты, бассейны с кристально-голубой водой, дорогие авто, марочные вина и сигары, слепящих улыбками кинозвезд в сногсшибательных туалетах и комфортабельные виллы на далеких лазурных берегах. Подумав, он приправил все это красной икрой, и икринки сделали свое дело, заставив ярче сверкать и без того сверкающее блюдо.
Солидный господин с тщательно скрываемым остервенением перемешал его холеными пальцами и поглотил в один миг, бездумно и недальновидно, а потому совершенно впустую, ибо вожделение, как известно, ненасыщаемо…

Выдержка из проповеди миссионера экуменической секты “Независимое спасение”
…Все это было бы чудовищно тривиальным, если б не красная икра. Икринки, как и все манипуляции с ними, безудержно символичны. Нежные, трепещущие, вспыхивающие сладко-солеными брызгами под языком, они вмиг превращаются в микроскопическую алую тряпицу, растерявшуюся под беспощадным нажимом зубов. Утраченная тряпицей самодостаточность есть искомое, следовательно, пожирание ее – магическая операция, священнодействие, известное с древности. Сверкая прозрачным, но непознанным содержимым, икринки, как легкодоступные Алефы, возбуждают аппетит. Результативность священного пожирания несомненна, но при этом важно, с каким чувством оно совершается. Ожидаемая неофитом профанация эзотерического оборачивается против него, поселяясь в нем как бесцельная пустота или неизлечимая суетность. Как обрести самодостаточность и не впасть во грех непонимания, четко и ясно изложено нашим Учителем в книге «Магия красной икры, или Прямой путь к спасению», которую вы можете приобрести…

Выдержка из дневника затворника, близкого к философии
…Ибо что мы можем противопоставить всесильным обстоятельствам? Ровным счетом ничего. Думать, что жизнь – это испытание, предложенное тебе ради чего-то – безысходная глупость, у которой только одна цель – облегчить претерпевание рока. Даже с точки зрения религии, этой лукавой утешительницы, неразумно считать жизнь испытанием. Зачем всевидящему и всезнающему Богу, который уж точно не заблуждается насчет Своего Творения, испытывать его? Будто бы Он не знает, что из этого выйдет! Прельстительно утешение, но это всего лишь жульничество по отношению к себе.
Куда ближе к истине считать жизнь претерпеванием, происходящим не ради чего-то, а само по себе. В идее претерпевания нет ничего от унылой тоски ипохондрика, забившегося в угол: каждый хлопок дверей в глубине дома представляется ему злонамеренным покушением на его убогое душевное равновесие. Нет, претерпевание – это та сила, которую только и возможно противопоставить (бесхитростно и невинно) всему, что происходит или случается, ибо главный атрибут его – убедительная, безупречная фатальность. Борьба с обстоятельствами, которой иной утешал себя – то же претерпевание, понятое шиворот навыворот. И, однако, мир чурался самой идеи претерпевания, ошибочно подозревая за ней истошный ужас отчаявшегося.
Исступленно жертвовались целые жизни на то, чтобы доказать дискретность существующего. Ибо дискретного не жаль. Будда учил, что человек составлен из разрозненных частей, каждая из которых не имеет собственной ценности, и под этим предлогом призывал отказаться от того цельного, во что они, сливаясь, превращаются.
В самом деле, если небо – всего лишь некая конструкция, образованная известными физическими данностями, как-то: звезды, солнце как ближайшая из них, луна как спутник, атмосфера и т.д., то его исчезновение не играет никакой существенной роли, становится безотносительным к экзистенции. Оно – обстоятельство, не стоящее ни того, чтобы с ним бороться, ни даже того, чтобы махнуть на него рукой. Самое большее, что можно сделать, это написать о нем исследование, что займет немало времени и будет осознаваться как нечто, близкое к так называемому смыслу жизни, то есть ее полноте и целесообразности. Никого не заботит тот факт, что эта пресловутая полнота возможна лишь в рамках континуальности, когда небо представляет собою нерасчленимый смысловой монолит. Пример религии неопровержимо это доказывает: как только в мировоззрение закрадывается дискретность, религия немедленно терпит фиаско, ибо ее драгоценная утешительная способность действует лишь тогда, когда мир континуален, постоянен, целостен. Хитрый Будда бестолковой расчлененности мира противопоставил высшую цельность абсолюта, и тем обеспечил себе успех.
Таким образом исследовательские потуги вырыли могилу смыслу существования – ценности, безукоризненно объединившей прагматическое и духовное. Казалось, что, сделав мир дискретным, раздробленным, конгломератом вещей, едва упорядоченных (или вовсе неупорядоченных) путем исчисляемых взаимосвязей, они сразу лишатся ужаса безутешности и утвердят экзистенцию в качестве точки опоры. Но ради обретения бесстрашия им пришлось пожертвовать смыслом. И – наткнуться на претерпевание. Ибо только оно воистину безусловно и не подвластно никаким воздействиям, поскольку все происходящее питает его энергию и пафос.
Отсутствие неба – тому великолепное подтверждение. Небо-твердь утешало и сулило надежды, дискретное обещало независимость и отсутствие страха потери, исчезновение того и другого привело к приятию идеи претерпевания…

Результат
А и Б сидели на трубе. После того как А упало, а Б пропало, И осталось в одиночестве. Оно сбило себе коктейль и насладилось им под отсутствующим небом.