Он уходит

У нее был день рождения, а это не такой день, когда ждешь разочарований. Был яркий майский вечер, и солнце густым блеском поливало сирень, расцветшую в палисаднике, асфальт с «классами» и раскрытые рамы. Бабушка испекла торт с вишнями – насквозь пропитанный кремом и нежным соком, сладкий как рай. Ей купили новое платье и шляпку в цвет, а цвет был апельсиновый – солнечный апофеоз праздника. Ах, как должно было быть хорошо! Так хорошо, что надо бы рыдать, затопляя горючими потоками бессердечную сирень под окном, которая цветет как всегда, не понимая, что нынче она должна цвести особенно! А если не рыдать (глупо ведь рыдать), то, взамен этого, нестись куда-нибудь в темные места, в апельсиновом платье, и нести туда, на кружеве оборки, блеск и радость сегодняшнего дня. Обидно и как-то неловко было за всех: они не хотели ни рыдать, ни нестись, а только, улыбаясь, поздравляли ее и суетились вокруг торта и чайных чашек.
Когда все ушли, она тихомолком пробралась на кухню, отрезала кусок торта и положила его на блюдечко с золотым обводом. И побежала к нему, в подвальную комнату, и ворвалась в его темень с нерастраченным еще праздником – тортом, солнцем, оборками и надеждами.
Он жил здесь всю зиму и ставил пепельницу на запыленное окно, вровень с палисадником и корнями сирени. Он сидел в провалившемся кресле – дыра в нем затыкалась потерявшим цвет пледом. Он курил, о чем-то  думал, глядя на дым и пыль, крутящиеся в мутном луче из окна. У него было несколько книг: он раскрывал их наугад, прочитывал страницу и закрывал, усмехаясь: я так и знал, что здесь этого нет! Иногда он слушал старые записи на раздерганном магнитофончике, который зажевывал пленку. Испорченные кассеты он разбивал о стену, а потом разматывал пленку, неторопливо, до конца. Она забегала к нему по соседству и рассказывала о своих немудрящих событиях, а он улыбался, как улыбаются люди, пережившие мучительную болезнь и теперь понимающие все на свете. Он просил ее поставить чайник, и она чувствовала себя взрослой и оправданной, а те странные, необычные слова, которые он говорил ей порой, были для нее магическими ключами – они открывали дверь, в существовании которой невозможно было сомневаться. Он казался ей ангелом – только не таким, о которых она читала в книжке. Он не светился, был бескрыл, лицо его было медным, а глаза – просты и терпеливы.
А она – она была крылата сегодня, и, влетев, она поставила золотое блюдечко с тортом на стол.
- Они все ушли! – крикнула она с налету. – У меня день рожденья, и еще ничего не случилось, а они уже ушли!
Он укладывал что-то в серый кургузый рюкзак, хмурясь о своем, одним глазом невнимательно скользнул по блюдцу и улыбнулся своей апологической улыбкой.
- Ты куда? – испуганно спросила она, заметив рюкзак.
- Я ухожу, - сказал он. – Спасибо за торт.
- Насовсем?
- Да.
- Конечно, - сказала она, затаив надежду, - это плохая квартира: темная, сырая. Ты мне напишешь свой новый адрес, и я приду к тебе в гости.
- У меня не будет адреса.
Она присела на край табуретки. Она знала, о чем он, но почему именно сегодня?
- У меня новое платье, - сказала она. – Тебе нравится?
- Очень нравится. Оно тебе идет.
Закат – единственный, кто снисходил до его жилища – вылепил на стене оранжевый горячий прямоугольник. Апельсиновое платье, в сравненьи с ним, разом потускнело и растеряло праздничность.
- Возьми меня с собой! – попросила она.
- Не могу.
- Почему? – в ее голосе появились капризные слезы. – Ты думаешь, я маленькая, я не справлюсь? Я не маленькая! Я хочу с тобой! Я не могу здесь, не могу!
- Можешь, - сказал он как можно мягче. - Пока можешь. Я уже говорил тебе: надо много страдать, чтобы понять, что не можешь.
- Я страдаю!
- Не так. И не много.
Она замолчала, расстроенно, зло. Вот тебе и праздник! И даже он – он! – против нее, роется в своем рюкзаке и ничего не хочет знать! Она исподлобья оглядела все, что осталось в комнате. По правде говоря, ничего и не осталось: книги куда-то пропали, магнитофон тоже, в раскрытом шкафу пустые полки, на кресле – просиженный плед. Он протянул ей последнюю кассету с зажеванной пленкой.
- На, возьми. Размотаешь.
- Куда же ты пойдешь? – сердито спросила она, беря кассету.
Он улыбнулся.
- Я пойду по улице. Потом сверну за угол.
- А потом?
- А потом – потом по другой улице. И еще раз сверну.
И он, улыбаясь, расправил плечи, потянулся, хрустнул костями. И посмотрел в окно – как будто видел там протяженность пути, а не хилые стволики сирени. И она вдруг уверилась – он действительно уйдет.
- Возьми меня с собой! – крикнула она, забыв про обиду.
Он покачал головой.
- Не могу – ты должна уйти сама. Когда поймешь, что пора. А для этого нужно много страдать.
- А ты обещай мне, что вернешься за мной – когда я настрадаюсь как следует. Ты увидишь, что уже пора, и возьмешь меня!
Он снова покачал головой.
- И этого я не могу.
- Но почему, почему?
- Если я обещаю тебе, ты не будешь страдать как надо. Нельзя оставлять себе упований.
У нее встали слезы в горле, не капризные, как вначале, и не те, что она хотела бы пролить на сирень, изнемогая от ожиданья. Новые слезы были такими тяжелыми, плотными, что ни пролить, ни сглотнуть их было почти невозможно.
- Но ведь я же не найду тебя потом, когда пойду! Как я найду тебя, где?
- Может, и не найдешь, ты ведь еще не знаешь пути. А когда узнаешь – не факт, что наши пути совпадут. Но если совпадут – ты обязательно найдешь меня.
- Но как я узнаю, совпали они или нет? Как я узнаю?!
Он затянул бечеву и накинул рюкзак на плечо (совсем легкий, лежит ли в нем вообще хоть что-нибудь?) Он тронул ее воздушный рукавчик и сказал:
- Вот для этого-то и нужно страдать.
И пошел, оставив блюдечко с тортом на столе, оставив дверь нараспашку – в пустую квартиру с дырявым креслом и пепельницей на подоконнике. А на пороге он обернулся и сказал еще:
- Главное – не давай страданию имени. Как только оно обретет имя, ты заблудишься, и не найдешь меня.
Она выбежала за ним, торопливо дыша, чтобы как-нибудь продышать твердые как лед слезы. Она смотрела ему вслед, пока он не повернул за угол. А потом смотрела просто на угол, боясь когда-нибудь забыть, как он выглядит, ее бескрылый ангел с медным лицом.
Сирень цвела, и солнце, огромное, красное, косматое, проникало повсюду – уверенное и властное, оно сквозь пальцы глядело на длинные тени, отбрасываемые предметами: что ему до теней? Вот и вы не воображайте себе ничего трагического: девочка была вполне счастливой девочкой: у нее были папа, и мама, и бабушка с ее сладкими тортами и мягкими губами, у нее были подружки, игрушки, хорошие учителя и новое апельсиновое платье. У нее был день рождения. А ее ангел был падшим, только и всего.