Предумышленное убийство

Как только я вступил в этот проулок, в межреберье полудеревенских домов, заросших лопухами, я сразу почуял и предугадал будущее фиаско – если, конечно, не вмешается разрушительный аспект Шивы, или обдолбанный кровью Тескатлипока, или кто-нибудь еще из низших эшелонов нетленной иерархии. Проулок, как ампутированный член, болтался над оврагом. За оврагом, за железным мостком из ворованной арматуры, на голом лугу расселись кирпичными задницами коттеджи. Штук десять были обитаемыми, остальные достраивались. Жирные сычихи с крашеными морщинистыми веками подозрительно подглядывали за мной из-за штор; впрочем, к чему сарказм? Осирис радушно встретит каждого из нас, и с удовольствием пустит свеженькие зелененькие ростки сквозь наши чресла.
У меня ушло две минуты на информирование охранника, у охранника – десять минут на доклад дядюшке и тетушке, и вот уже тетушка катит из дверей.
- Ой, Витенька! Надо же, кто приехал! Витюша!
Симулирование обильных эмоций для нее не просто хобби – насущная необходимость. Она хочет быть как все, такой же живой. Я ее понимаю.
- Сашенька, смотри, кто приехал! Проходи, Витюша, проходи. А мы как раз обедаем! Вот сюда, сюда, в столовую. Вырос-то как, вырос-то! Сашенька, Витюша приехал! Витюша!
Дядюшка вытирает губы салфеткой и под салфеткой неспешно моделирует широкозубую улыбку. Глаза его вцепляются в меня, как челюсти ротвейлера, намертво, но тут же отпускают, чтоб вцепиться в тетушку, в комод, в окно, и снова в меня. Такая у него манера взгляда.
- Ну, что ж, - выцеживает он. – Приехал. Молодец. Садись. Водочки выпьешь?
Сажусь. Конечно, выпью, за встречу. Передо мной – здоровенная супница, аттический кратер, с синими акантами по тулову, с мельхиоровым половником, саблей торчащим вверх. Супница еще из тех, обкомовско-коммунистических времен: тетушка тогда увлекалась стариною любого пошиба; нынче же осовременилась. Супница наполовину пуста. Я наполняю ее горячим, цвета разваренной свеклы, венозной крови, борщом, с мертвенной плотью капусты, с обрубками картошки, с лупами жира, в которых блестит один и тот же оконный переплет. Правой кистью я обхватываю дядюшкин лысеющий затылок, большой и средний пальцы вжимаю в ушные кости, и опускаю его лицо в супницу – оно входит размер в размер, как пяльцы. Дядюшка сучит ногами и судорогой тянет на себя скатерть, опрокидывая хрустальные стопки и графин с водкой. Графин падает и лопается с тяжелым звоном, тарелки летят на пол, и Кербер с хрустом перемалывает их в бездушной пасти. Борщ бурлит в дядюшкиной носоглотке, в супнице, и плещет через край на смятую скатерть, плывет кровавыми пятнами. И когда дядюшка, наконец, затихает, наполнив легкие ошметками свеклы, красные пятна все еще ползут по крахмальным складкам, теряя насыщенность цвета.
Нет, не пойдет. Тетушка, охранник, опять же, за дверью. И вообще, наши гороскопы не сближаются ни в одном пункте. Дядюшка разлил водку по стопкам, приподнял свою: за встречу! Он выпил грамотно, опрокинул стопку степенно, с шумом втянул воздух и разжевал оливку. Со значением отфыркнулся и подозрительно обежал глазами комнату, как будто выискивая кого-то, кто мог бы не разделить его вкусовых впечатлений, хуже того – поглумиться над ними. Он выцапывал взглядом фрагменты интерьера, претенциозного как чуб шоумена; он впивался в гладкие пастельные поверхности, насупился на ромбический столик с косящими стеклянными углами – стильный донельзя, отточенный клинок рока – и вдруг цапнул меня. Соорудив неопределенно-заискивающую мину, я поглубже упрятал обсидиановый нож Тескатлипоки. Я надеялся, что его не будет видно даже на рентгеновском снимке. Дядюшка упреждающе показал зубы в улыбке.
- Какие планы на будущее? – поинтересовался он.
- Хочу перевестись в институт в вашем городе, - сказал я.
- Чем свой не устраивает?
- Нет нужной специальности, - объяснил я. – Абы какую приобретать не хочется.
Дядюшка кивнул одобрительно:
- Ученье – свет. Ха. Ха.
Кухарка (черт, здесь еще и кухарка!) принесла рыбу, разложила румяные куски по тарелкам. Дядюшка чуть наклонил лысеющий, холодно-бдительный скальп, надзирая за маневрами собственной вилки. И вот, пожалуйста: глотая закланную плоть, он давится костью. Я вскакиваю и бросаюсь на помощь – и пропихиваю кость в его глотку, раздирая пищевод, вращаю ее там, острую, как игла, а он пытается отхаркнуться, и рыжая жижа, пенясь, льет изо рта. Я  раздираю тонкие стенки ногтями, скребу кислую слизь – дядюшка хрипит и задыхается. Он не может ничего сказать, и вот уже замотанный вызовами врач брезгливо констатирует смерть. Ах, какая жалость, я пытался помочь! И я иду дальше, по гороскопу, из дома Овна в дом Рыб, по своему собственному, приватному кругу, где не было и нет никакого дядюшки.
Тетушка улыбнулась, предлагая мне свое тщательно смонтированное радушие вместе с куском тушеного судака. Благодарю, но я почти сыт. Что вы говорите, французская кухня? С майораном? Ну, тогда маленький кусочек, большое спасибо. Дядюшка небрежно ковырнул свой кусок, разломил, вывернул кость на тарелку. Как отец, спросил он, искоса цапнув взглядом. Все рыбачит? Дело хорошее. Без труда, как говорится, нету и рыбки. Ха. Ха. Он вонзил вилку в бескостное мясо и отправил кусок в рот, подмигивая мне неулыбающимся глазом.
- Как мама, еще не растолстела? – Тетушка демонстрирует шутливость и заинтересованность. – И как ей удается? Да что ты говоришь! Ты слышишь, Сашенька, она все еще занимается аэробикой! Ты кушай, кушай, Витюша. Наша кухарка, Наташа, потрясающе делает рыбу. Ой, Витюша, ты знаешь, мы завели кошку. Сашенька не очень одобряет, но я так просила, так просила… Все ведь держат животных, тем более в своем доме! – В ход пошла игривая капризность; впрочем, тетушка все еще молода и отнюдь не нелепо смотрится в своем заказном интерьере, несмотря на повадки провинциальной помещицы.
Она гордо указала на кресло – трехцветный перс вальяжно зевнул и взглянул на нас лениво-холодными глазами. Персидским кошкам вырывали зубы и приучали их делать минет султану. Или шейху, что ли. Интересно, в те времена или позже Ахура-Мазда явился Заратуштре, и кто из них совершил эту фатальную ошибку: деление на овец и козлищ. И кто первым прошел по мосту, широкому для праведной и узкому как лезвие для нечестивой души. Можно использовать кошку: приучить ее выцарапывать глаза кукле, прежде чем кормить. И запустить в дом. Глаза вытекут на подушку, как яичные желтки, и дядюшка, воя, будет ощупывать темноту трясущимися руками, отдирать озверевшую кошку: почуяв кровь, она вопьется когтями в мозг, и выдерет сладкое месиво, и съест его жизнь. Тогда я точно не буду иметь к этому отношения, ведь наши гороскопы не сходятся ни в одном пункте. Я буду причиной, к которой не ведут следы. Которая неустранима, как кровожадность обсидианового ножа Тескатлипоки. И никаких овец и козлищ! И когда Ангро-Майнью встретит меня, держа весы наизготовку, останется только развести руками. И отправится к Аиду, к теням. Или к Осирису, которому все равно, сквозь чье чрево прорастать пучками золото-зеленого овса.
Но дядюшкины бицепсы, плод его недоверия миру, не оставляют надежды: тренажеры, оздоровляющая замена вериг, вырабатывают отличные экспонаты для анатомического театра. Кошка не успеет. Или перепутает его с тетушкой, если они делят спальню. Или перепутает спальни. И снова я почувствовал ноющее фиаско, где-то в затылке, в позвоночнике. Неужели нет такого способа? Такого, чтобы мой гороскоп, моя звездно-планетная паутина осталась целой, не разоренной, не оборванной этим прискорбным происшествием? Я уронил вилку. Брось, Витюша, не поднимай! – тетушка подала мне другую.
С рыбой покончено, питательная часть обеда завершена. Не слишком-то этикетно, но они здесь плевать хотели на этикет, так привыкли. Дядюшка, аккуратно рыгнув, удалился в уборную. Тетушка насыпала конфеты горкой в угловатую вазочку богемных сиреневых кровей. Вазочка, в свою очередь, плевать хотела на древнюю супницу с акантами и подбивала клинья к невозможному ромбическому столику.
- Ах, Витюша, если б ты сообщил, что едешь, я бы купила торт. Знаешь, мы недавно ели такой отличный торт, называется «Райские кущи». Я специально запомнила название, до того он хорош – крем прямо тает на языке!
Она манерно завела глаза к потолку, одновременно расставляя чашки. Чашки фарфорово звякнули. Можно приспособить пружину в унитазе, плюющую ядовитой стрелой. В копчик. Мгновенный паралич. Он так и останется сидеть со спущенными штанами. Или свалится на пол с выпученными глазами, размазывая экскременты по седалищу. Не пикнув, не успев вдохнуть после очередной потуги.
Нет, не годится – он ведь не всегда сидит. К тому же пружину найдут. Но где же тогда этот способ? Где твой клык, Бхайрава, где костяная секира, отсекшая пятую голову Брахме – от Брахмы все равно не убыло! Я взял себя в руки – я сосредоточил свое желание – я услышал костяной стук черепов, болтающихся на поясе отродья Шивы. Тетушка внезапно замолкла, кошка, насторожившись, спрыгнула с кресла и села перед закрытой дверью. Дверь отворилась – дядюшка вперился в нас подозрительным взглядом, как будто унюхал опасность, сидя там на унитазе. Он опять обсмотрел комнату, смыкая челюсти взгляда, опять задержался на инфернальном угле ромбического столика, и вцепился в меня. Наверно, он все-таки увидел обсидиановый нож. Он шагнул, глядя прямо на меня, он кинулся навстречу опасности – и споткнулся о кошку. Кошка мявкнула и рванулась в дверь, дядюшка ухватился за стул, но стул заскользил по ламинату, и дядюшка рухнул вместе со стулом, насадив висок на острый стеклянный угол ромбического столика.
- Ох, - сказала тетушка, но он умер прежде, чем она это сказала.
Осирис (в который раз!) напыжился растительной мощью, сверля разлагающиеся кишки сочной раскормленной зеленью, а я пошел вперед по гороскопу, из дома Овна в дом Рыб. Не обращая внимания на бессильные угрозы Ангро-Майнью.