Минус иерогамия

Когда я услышала шаги Большой Кошки и ее запах из входного отверстия, я сразу учуяла и другой запах, и во мне тут же напряглось То-Что-Всегда-Готово-Дать-Отпор. Новый запах показался маленьким хвостиком из-под преграды, которой затворяют вход. И пока он был маленьким, он был сладким и многообещающим. То-Что-Готово-Дать-Отпор так не думало, но оно иногда ошибается. Запах прошел сквозь ноздри прямо в живот и дальше - в место, которое две темноты назад встрепенулось и стало просить. Потом оно стало требовать, и То-Что-Все-Знает подсказало, что это очень важно. То-Что-Все-Знает давно научило меня расталкивать, царапать и громко кричать ради пищи, научило меня слушать, и чуять, и помечать свои границы, и дало имена всем этим вещам. И вот теперь оно ткнуло меня носом в место, которое просит и понуждает, но почему-то не дало нужде имени. Я поняла только, что Неназванное важно и что оно происходит там, под хвостом, откуда вытекают метки и выползает лишнее.
Запах, пришедший вместе с Большой Кошкой, проник туда между двумя дыханиями, и он завозился там, и подался, и прильнул, и стал похож на мягкие и длинные когти Большой Кошки, когда она проводит ими по шерсти уязвимого места, и тогда все подъязычье громко дрожит. И в то же время он был похож на предвкушение, на тоску языка, когда Большая Кошка длинным когтем рвет пищу, жгуче пахнущую кровью, а я жду своей доли.
Потому-то я сперва не очень испугалась. К тому же здесь, в моем убежище, я не боюсь. Здесь все помечено моими запахами, и запахами Большой Кошки, Большого Кота и их Котенка. И если среди знакомых запахов появляются какие-то еще, то здесь они утихают, съеживаются и становятся безопасными. Запах - это ведь только метка, или сообщение, и его не стоит пугаться, пока рядом нет его хозяина, а уж он-то не пройдет сквозь входную преграду.
Однако Большая Кошка принесла и хозяина. Она бросила его передо мной, и То-Что-Готово-Дать-Отпор схватило меня и подняло вверх, изогнуло и издало злобный и возмущенный звук. Я не успела ничего сообразить, То-Что-Все-Знает - тоже, и пути назад не стало. В конце концов это был Чужой, и надо было как можно быстрее изгнать его за пределы моих запахов. Но Большая Кошка закрыла щель во входной преграде, и он не мог выйти из моего убежища. Он юркнул в дыру, ведущую в закуту Котенка и забился под мягкий холм, на котором Котенок спит.
Я чуяла его запах: он выбивался из полости под холмом рывками, как вдох и выдох, и он настойчиво лез в живот и дальше, в пах, и там все откликалось, как будто только и ждало этого чужого запаха. Там шевелилось то, чего не хотело назвать То-Что-Все-Знает. Неназванное томилось, как будто его заперли в темное место - в такую тьму, где не видно даже теней и смутных движений, где нет звуков, и невозможно найти лаз, чтобы оттуда выбраться. А запах Чужого был для него приметой - он указывал лаз, и я, укротив рьяное То-Что-Готово-Дать-Отпор, сидела, и ждала, и нюхала. Чужой тоже нюхал, и он должен был учуять мой новый запах, пришедший вместе с Неназванным. То-Что-Все-Знает сказало, что этот запах ему понравится. Запах появлялся под хвостом, и я слизывала то жидкое, что его приносило. Нет, Чужой не мог его не заметить - запах кричал и заполнял все мои границы, потому что он был запахом Неназванного, а оно распирало весь пах. Оно набухло, оно стало больше меня и главнее еды, оно стало огромным, как спальный холм Котенка, оно ныло, и вопило, и грозило разорвать меня пополам, если никто его не уменьшит. А Чужой - так подсказывало То-Что-Все-Знает - мог его уменьшить.
Неназванное пришло из отверстия в прозрачной преграде. Прозрачные преграды вставлены в непрозрачные, которыми обнесены границы моих запахов. Я люблю садится перед прозрачной преградой и смотреть сквозь нее - там все движется и охотится, там чужие границы и убежища. Сначала там были большие белые пятна, и я жмурилась на них. Я не сидела в верхнем лазе, я нюхала снизу - запахи были холодными и однообразными. Но однажды они изменились: стали бойкими, громкими, опасными. Это Кот Когти-и-Зубы вышел на охоту. Я иногда вижу его, когда сплю: у него зубы растут на лапах и когти меж зубов, и он бежит, и ловит, и хватает, и ест. И тогда я превращаюсь в него, и бегу, а впереди - маленькое Существо с запахом, который известен Тому-Что-Все-Знает. Этот запах съедобен, и Существо знает об этом, оно бежит от меня к дырам меньше моей головы, а я слежу за запахом и струйкой страха, которая тянется за Существом. Оно - пища, которую всегда ловит кот Когти-и-Зубы, и То-Что-Все-Знает подсказывает мне, что эта пища лучше той, которой кормит меня Большая Кошка.
И вот из верхнего лаза запахло тем, что заставляет прыгать и карабкаться, ловить и хватать, стремиться и догонять. И я стала сидеть в лазе и нюхать, и смотреть на тех, кто летает, и на тех, кто бегает, на Чужих кошек и Больших Кошек. Они были внизу, не очень далеко, но влезть ко мне не могли. Большие Кошки вообще не лазят, кажется. А я люблю, когда высоко, и далеко от того, по чему ходят Большие Кошки своими задними лапами. Иногда я видела там и свою Большую Кошку - ее охотничьи угодья далеко отсюда, и она приносит оттуда пищу не в зубах, а в передних лапах. Но мне не очень-то много дела было до всего этого, пока из лаза не принесло Этот Запах. Я сразу поняла, что так пахнет кот Когти-и-Зубы, но не когда он голоден и выслеживает, а когда он хочет… хочет… Неназванного? Запах был пронырливым и прытким, и он сразу пролез внутрь. Он командовал, он кричал на меня, как кричит Большая Кошка, если ей что-то не нравится. И он звал, как она, когда положит что-нибудь лакомое в мою миску.
И Неназванное протащилось вместе с ним, и поселилось между задних лап, в паху, там, где прячется жизнь, и стало просить. И просило настойчиво и жалобно, потому что было голодным. И хотя мне нечем было его накормить, оно все равно росло, и я расставляла лапы, чтобы дать ему место. И голод его был таким сильным, что мне пришлось громко кричать, и приставать к Большой Кошке, хотя То-Что-Все-Знает подсказывало мне, что она не поможет. И еще оно подсказывало мне, что Неназванное всегда гуляет под шерстью и в шерсти Кошки, Родившей Всех, у которой сосцы растут по всему телу, даже между глаз. Она выкормила ими и мою Большую Кошку, и всех других Больших Кошек, и все то, что вверху, над моим убежищем, и то, что внизу, и всех, кто ловит пищу, и тех, кто прячется. Теперь я становлюсь ею, когда сплю. И тогда я вижу кота Когти-и-Зубы, и То-Что-Готово-Дать-Отпор превращает меня в огромное чудовище Косматая Шерсть, высотой со столько кошек, сколько у меня глаз, и еще столько же. Но Когти-и-Зубы не боится, а я боюсь, и я удираю, оставляя за собой пугливо пахнущую дорожку. Он бежит по ней, а я лезу вверх, я карабкаюсь, и оглядываюсь, и нюхаю - и он пахнет погоней, и остервенением, и голодом Неназванного. И его настырный запах пролезает в мое место жизни, и льнет, и тревожит его, и обещает накормить. Но я его боюсь.
А Страх - это тот, кто все убивает. У него нет глаз и ушей, у него только лапы, и их невозможно пересчитать, потому что они в темноте. И на каждой лапе у него столько когтей, сколько у Большой Кошки на обеих, и они такие же огромные и острые, как те, которыми Большая Кошка делит пищу. Ему ничего не стоит разрушить преграды вокруг моего убежища, а его голос отрывает уши. Он приходит ко всем, и То-Что-Все-Знает говорит, что его нельзя пускать глубоко, иначе никогда потом не сможешь выпростать когти. Ко мне он приходит часто - он караулит за углом. А к Большой Кошке Страх не приходит, так мне иногда кажется. Или он караулит ее в особом месте, и я не хотела бы туда попасть, потому что ее Страх, наверно, размером с два моих. Во всяком случае, мой Страх никогда не пугает ее, она не замечает его совсем.
И кот Когти-и-Зубы тоже не замечал его и не боялся. Он приходил к Кошке, Родившей Всех, и тогда она расставляла лапы и отдавала ему свое Неназванное, и он его кормил. Так я решила, и То-Что-Все-Знает согласилось со мной. И еще оно сказало, что я могла бы отдать свое Неназванное Чужому, ведь его запах (тот, который вначале вылез из-под входной преграды) - это и есть запах кота Когти-и-Зубы. Если б только он не боялся! Но Чужой боялся: я видела, как его Страх мечется в темноте под спальным холмом Котенка. Должно быть, его То-Что-Все-Знает совсем провалилось куда-то и не говорило ему о самом главном. А может, оно было глупее моего. И Чужой пах Страхом, и запах его Страха расталкивал и гнал все остальные запахи. И от его Страха мне тоже становилось страшно. И Неназванное начало соскальзывать, потому что ему не за что было уцепиться. Как когтям не за что уцепиться в той лоханке, где Большие Кошки сидят в воде - надо вспрыгнуть, чтобы выбраться из нее. Но Неназванное не хотело вспрыгивать. То-Что-Готово-Дать-Отпор стукнуло его больно, и сбросило вниз, и взяло верх: здесь был Чужой, и надо было выгнать его, вместе с его испуганным запахом.
Я следила за ним, и злилась на него за то, что он убивал Неназванное своим Страхом. И он почуял это: мой запах, злой и угрожающий, набивался ему в ноздри. Каждый волосок моей шкурки был раздражен и зол, и я копила злость, сосредоточенно вытягивала ее из его бесполезного - потому что устрашенного - запаха Чужого, как вытягиваю вылинявшие волоски языком. То-Что-Всегда-Готово-Дать-Отпор раскрыло пасть, как в зевке, и я складывала туда свою злость, а оно глотало ее, и раздувалось, раздувалось, чтобы стать величиной с тот ящик, где Большие Кошки держат свои шкурки.
Пришла темнота, и Большая Кошка достала из ящика подстилки Котенка, а потом взяла длинную палку и выгнала Чужого из-под спального холма. Его запах загремел, как будто что-то уронили, и я в испуге отскочила, и Страх откусил у меня большой кусок накопленной злости. Зато я узнала, что Чужой тоже копит злость. Он забился в твердые шкурки, которые Большие Кошки натягивают на задние лапы, и продолжал копить. Я села так, чтобы поймать его движение, почуять его намерение, как только оно начнет ползти из него, как коготок из своего убежища. И я сидела всю темноту, следя за повадкой запаха Чужого, и слушала, как сопят во сне Большая Кошка, Большой Кот и их Котенок. И Чужой тоже слушал, и боялся, и злился, ведь это были не его Большие Кошки. Неназванное сжималось во мне, становясь совсем маленьким и тихим, а злость Того-Что-Готово-Дать-Отпор все росла и росла. И наконец она стала достаточной для того, чтобы совершить сильное дело.
И тогда Чужой зашевелился. Мое То-Что-Готово-Дать-Отпор тут же превратилось в чудовище Косматая Шерсть, и каждая шерстинка его стала толстой и беспощадной как палка Большой Кошки. Оно оскалило зубы, зашипело, завыло, гоня Чужого, а его То-Что-Готово-Дать-Отпор, тоже раздувшееся, наступало на мое, и тоже шипело, и выло, и гнало. Они ощетинились, они навострили зубы и когти, они сцепились, и злость их выпрыгнула наружу, бросилась на другого, как кот Когти-и-Зубы кидается на вкусное Существо. И они подхватили злость другого и соединили со своей - и так их злость увеличилась. И нужно было еще раз, и еще сделать то же самое, чтобы сильное дело было совершено. И они напряглись, и выслеживали друг друга, и собирали злость, и кормили ею когти, чтобы те впивались глубже и больнее. И выискивали друг у друга места жизни, и целились в них, и кидались, и пугали врага воем, чтобы на него напал Страх и отобрал злость. Потому что у кого нет злости, тот побежден.
Когда пришел свет, мы были у прозрачной преграды, возле которой Большая Кошка жжет свою пищу. Чужой засел между створок (прозрачная преграда на самом деле тоже проход, и он затворяется дважды), и враждебный запах его угрюмо вздыбился. А я вцепилась в створку верхнего лаза и висела на ней, изо всех сил впивая когти. Не знаю, как я там оказалась - То-Что-Готово-Дать-Отпор не имеет глаз, и его ярость может завести далеко. Чужой пометил створку, и от возмущения я выпустила из себя лишнее, и теперь оно пахло на прозрачной преграде, а я не могла даже его закопать. Это бесило меня, и я выла все злее.
Когда пришла Большая Кошка, она сразу увидела скопившуюся Вражду. И я увидела, что она видит. Хотя вообще-то Большая Кошка чует и видит не все. Она, например, не видит свое тепло, из-за которого я стараюсь держаться поближе к ней. Я доверяю ей касаться меня там, где легко загрызть или придушить. Но если она приблизит ко мне свои подвижные лапы с мягкими когтями, желая придушить, я сразу увижу это по ним. А она бы, наверно, не увидела, как не видит моего Страха. Но она не ошибается, как можно было бы подумать. И она удачно охотится - потому что у нее есть глаз, ноздря и ухо, спрятанные под шерстью, которая растет у нее на голове. Она выпускает их лишь изредка. И тогда видит все. Но хотя на этот раз Большая Кошка их не выпустила, она все равно увидела Вражду. Еще бы, ее легко было заметить - ведь та ярилась и кусала все подряд.
И Большая Кошка испугалась - я узнала ее Страх, он был, правда, маленький, но такой же темный и скорый, как мой. Она позвала Большого Кота, и он стащил меня с заслонки верхнего лаза. Я вырвалась из его лап, и умчалась в самый дальний угол огороженного места моих запахов. И там забралась на верхушку мягкого холма, в котором обычно сидит Большая Кошка. Я повернула нос к входной преграде, хоть и не видела ее. Я караулила, и слушала, как уносят Чужого, и принюхивалась к его убегающему запаху. И еще я слушала, как мелкими шагами уходят от меня злость и страх: они протискивались сквозь кожу между шерстинками и скатывались по ним, как капли. И вместе с ними убегали следы Неназванного - место жизни в паху съежилось до прежнего. И я постепенно перестала дрожать. И слизала с себя остатки Вражды, и вычистила шерстку, и заснула. Я спала, пока был свет, и потом, когда пришла темнота, но я больше не превращалась в Кошку, Родившую Всех, и не встречала во сне кота Когти-и-Зубы, Который Кормит Неназванное. Но То-Что-Все-Знает уверено, что они оба еще вернутся, и мне приходится ему верить: оно, возможно, знает не все, однако еще ни разу не ошиблось.