СТАЯ

                «Не давайте святыни псам и не
                бросайте жемчуга вашего
                перед свиньями, чтобы
                они не попрали его ногами
                своими и, обратившись,
                не растерзали вас.»

                От Матфея Святое Благовествование, (7-6)



                1
         
               Эту историю, происшедшую не так давно, не знает никто. Она осталась скрытой от всех без исключения средств массовой информации; только столичные власти, кажется, были посвящены в позорный смысл разыгравшейся драмы, и то: по долгу службы. Но, когда всё закончилось, они только облегченно вздохнули, оставив лишь слухам возможность помотаться по коридорам и кабинетам, квартирам и дворам, и затихнуть вскоре...

       Как-то незаметно с московских дворов и улиц исчезли бездомные собаки. Конечно, не ахти какое событие - к ним так привыкли, что отсутствие этой параллельной человечьей жизни с ее нечистоплотностью и публичными свадьбами, постоянным лаем в неположенные часы, нарушением всевозможных правил движения и перевозок, не слишком повлияло на городское бытие. Наоборот, сначала даже людям казалось, будто освободились они от давно давящего груза, и от этого стало в городе легче; будто бы и дышать свободнее, и спать спокойнее, и сочувствовать тяготам собачьего бытия, растрачивая свои без того истощенные нервы, теперь не надо. Однако очень скоро впечатление свободы сменилось вполне ощутимым волнением, гнетущим чувством страха, чем-то доселе неведомым и ужасным, нависшим над столицей российской, наползающим на нее с северных окраин.

       Первыми забеспокоились домашние собаки, они стали тревожно вслушиваться в казавшиеся людям обычные звуки города, беспричинно искать места укрытия, напряженно вглядываться вдаль, принюхиваться и рваться с поводков. За ними последовала другая городская живность. Кошки не покидали домов, сидели большей частью смирно по квартирам, подвалам, словно в ожидании чего-то; по ночам в городе теперь часто кричали вороны, стали сновать крысы по асфальту; в городском зоопарке у всех без исключения животных наметились отклонения в поведении. Ветеринарные клиники задыхались от наплыва четвероногих пациентов, которых люди несли в надежде на избавление своих любимцев от внезапных болезней, однако лекарства им не помогали.

       Постепенно всеобщая тревога охватила и людей, и никакие выступления экстрасенсов, психиатров, и других компетентных и некомпетентных специалистов по телевидению, радио, в прессе с обнадеживающими прогнозами, не могли сгладить чувства опасности, давящего население.




       ...Еще год, или два назад в одном из стандартных блочных домов, недалеко от Кольцевой автотрассы, прямо возле большого лесного массива, именуемого «Лосиный остров», жил Леонид Петрович Маковский, пенсионер и инвалид, бывший руководящий работник оборонного ведомства. Жизнь Леонида Петровича сложилась несчастливо, что, впрочем, не было заметно. Она была как радующее глаз, но изъеденное червями яблоко.

       Всё, что касалось Маковского, было подтверждено документально.

       Прописан он был в собственной квартире, однако на своей площади не проживал.

       Он не жил с женой, но числился женатым, о чём имелась соответствующая отметка в паспорте.

       Он также имел сына (и это значилось в документах), который не считал его отцом.

       Он имел живущего в Москве брата, но не виделся с ним лет двадцать.

       Он имел немногочисленных друзей, которых даже не мог пригласить к себе в гости; и в банке - десять тысяч рублей, превратившихся в один прекрасный день в бумажки. И, только то, что он - парализованный инвалид первой группы, вполне соответствовало записи в справочке, которую ему выдали во врачебной комиссии.

       Пожалуй, ещё одно соответствовало действительности: у него был только один настоящий друг: ротвейлер по имени Рони, но это уж не было удостоверено ни справками, ни штампами в паспорте.

       Рони так и жил у Маковского с самого рождения, отдавая ему все силы и страсть своего собачьего существа. Конечно, он не знал, каким образом свела его судьба с хозяином. Он и представить себе не мог, что комната в квартире, где они с хозяином жили - как, впрочем, и вся трехкомнатная жилплощадь - была записана за хозяйкой, той самой ворчливой женщиной, которая каждый раз, когда он появлялся на кухне, встречала его неприветливыми словами. Он и предположить не мог, что хозяйка когда-то очень любила Маковского, и между ней и хозяином была взаимная близость, называемая супружеской, хотя никакими документами их отношения оформлены не были. Рони не знал также, что Маковский дал хозяйке деньги на покупку этой самой квартиры, и, уйдя из собственной семьи, поселился вместе со своей новой подругой и ее дочерью, не прописавшись.

       Для Рони это была своя стая, и, не взирая ни на какие обстоятельства, ни на немощность хозяина, ни на вечное недовольство и грубость хозяйки, ни на капризы ее дочери, он был призван их защищать. Главой этой стаи, несмотря на физическую слабость, был, конечно же, Маковский. Рони даже и в голову не приходило, что этот калека был некогда здоров и имеет какую-то там официальную семью, с которой он когда-то проживал, жену и сына, которых он годами не видел, и что постоянные ссоры и скандалы в стае, происходят именно из-за этого.

       Рони не знал, что жизнь Леонида Петровича сложилась не так удачно, как он сам того бы хотел. Виной тому был исключительно отвратительный характер этого человека: он был самоуверен, не признавал собственных ошибок, любил лишь себя, и не прощал нанесённых ему обид. Младший ребенок в семье, он был непомерно балован в детстве родителями, и очень любим старшей сестрой и братом. От этого чуть ли ни с младенчества у него сформировался комплекс избранности, непогрешимости. Он и учился-то в школе на отлично больше из-за того, чтобы учителя не смели делать ему, такому хорошему и всеми любимому, какие бы то ни было наставления. Окончив школу с золотой медалью, затем - престижный технический вуз с красным дипломом, он, таким образом, стал молодым - «перспективным», как тогда говорили - специалистом.

       Как раз накануне распределения выпускников института на работу, в семье произошло несчастье: посадили отца. Угодил в тюрьму он то ли за растрату, то ли по чьему-то оговору - юному специалисту и ленинскому стипендиату это было неинтересно. Для него сам факт этот был ужасен, и - как ему казалось - мог повлиять на хорошее распределение. Не мог же он, в самом деле, написать в анкете, или даже обмолвиться членам госкомиссии о том, что его близкий родственник осужден! В этом случае становилось проблематичным устроиться на работу в секретное министерство. К счастью мать, поддавшись настойчивым мольбам своего чада, пошла навстречу и устроила с отцом фиктивный развод. Распределение прошло успешно, он по всем показателям опередил сокурсников, и ему досталось одно на весь курс место в престижном ведомстве!

       Будучи еще студентом, Маковский женился. Его жена, Марта, училась в том же институте, но на другом факультете. Среди девушек факультета она слыла красавицей и большой умницей, и многие друзья-приятели Леонида мечтали завоевать ее симпатии, но она отдала предпочтение только ему, наиболее красивому и умному из всех. Маковский необыкновенно гордился и этой победой, на личном «фронте». Пока что ему в жизни всё удавалось, и от этого он был счастлив.

       Рони не знал, что его хозяин мог быть счастлив не от того, что любил свою жену, а от того, что ему в жизни всё удавалось...

       Однако в обстановке душевного комфорта и семейного счастья Маковскому пришлось пребывать недолго. Жизнь с тёщей пришлась ему не по вкусу. Лидия Захаровна была человеком жёстким и властным. Муж ее, генерал, погиб вскоре после войны, и она, работая директором школы, отдавала всю себя не только воспитанию учеников, но и двух собственных дочерей - Марты и Майи, а также вверенного ей учительского коллектива, своей многочисленной родни, и вообще всех тех, с кем бы она в жизни ни соприкасалась. В жернова Лидии Захаровны попал и Леонид. Теща считала его абсолютно неприспособленным к жизни, сопливым мальчишкой, не умеющим «и гвоздя забить в доме», и создавала ему и Марте совершенно невыносимые условия своими постоянными поучениями. А когда родился сын, Сашка, притязания Лидии Захаровны на его воспитание были настолько очевидными, что молодые Маковские съехали из генеральской отдельной квартиры в комнату в коммунальной - к родителям Леонида.

       Мать, чтобы уберечь семейное счастье сына, стала часто уезжать к подруге в Новгород. К тому времени старший брат и сестра тоже завели свои семьи и выписались с жилплощади. Отец сидел в тюрьме, и Марта об этом не знала. Если бы она узнала об этом, то семейная тайна Маковских стала бы известна Лидии Захаровне, а последствия этого Леониду представлялись непредсказуемыми.

       Между тем, Марта вслух восхищалась своим мужем, лелеяла его и любила. Сын рос смышлёным мальчиком, был весь в отца. Служебная карьера Леонида Петровича в секретном министерстве, в целом, была благополучной, он умел угодить начальству, не высовывался и старался казаться скромным, безотказно выезжал в командировки. Вёл активную общественную работу в комитете комсомола. Впоследствии он так и проработал в этом министерстве всю свою жизнь, дослужившись до начальника управления, места работы не менял.

       В общем, казалось, что всё в жизни Леонида Петровича складывается вполне нормально. Однако, если бы Рони был уже тогда, и был Маковскому другом, то почувствовал бы неладное. Своей собачьей интуицией, пользуясь положением бессловесного существа, он бы обнаружил, что любовь Марты к хозяину имеет какой-то фальшивый оттенок, что уже на четвертый год их супружества она стала тайно встречаться с молодым человеком по имени Павел. Она не хотела подавать на развод только потому что Леонид должен был получить от своего ведомства отдельную квартиру, и рассчитывала, что сделает это после того, как они обустроятся на новом месте. Когда же, наконец, это свершилось, то она начала придумывать способы как избавиться от своего мужа.

       Маковский часто бывал в отьезде, воспитанием сына почти не занимался. Он сильно переживал охлаждение жены к своей персоне, но вместо того, чтобы попытаться выяснить причины этого, больше бывать с семьей, предпочитал делать вид, что ничего не происходит, продолжал оберегать свое фальшивое благополучие, которое в конце концов осталось лишь прописанным на бумаге.

       Если бы Рони был тогда, он, конечно же, почуял бы в стакане молока, который Марта подала Леониду однажды утром, какую-то отраву, и ни в коем случае не допустил, чтобы хозяин выпил этот стакан и попал в больницу с тяжелым отравлением. Маковского едва откачали. Доктор объяснил ему откровенно, что это была попытка отравления сильным ядом, действующим не мгновенно, а по прошествии какого-то периода времени, и что он спасся только чудом.

       Уйдя из семьи, Маковский не подал на развод. Он боялся, что его могут исключить из коммунистической партии, и тогда на его служебной карьере будет поставлен крест. Он не хотел конфликтовать с Мартой и ее окружением, способным наброситься на него и сожрать, свести на нет все его усилия по достижению достойного положения в тогдашнем советском обществе. Он просто уехал в длительную командировку, оставив жену и малолетнего сына в новой квартире, совершенно не предполагая, что появится в ней лишь на исходе лет немощным калекой.

       Он представлял свою дальнейшую жизнь совсем по-другому. Он старался быть выше обстоятельств, обходя правила, установленные той стаей, которая имела честь именоваться обществом.

       Годы, проведенные на далёком северном объекте, куда он был утвержден начальником, стали, пожалуй, самыми для него счастливыми. Здесь, вдали от столичного министерства, он чувствовал себя полностью хозяином положения, руководя огромным коллективом, и лишь изредка выезжал в Москву по наиболее важным поводам, и в эти приезды дома он не бывал, сыном не интересовался. Для него всё, что было связано с собственной семьей, составляло теперь пройденный и далеко не лучший этап в жизни, омраченный неприятными воспоминаниями. Марта несколько раз обращалась к нему с просьбами подать на развод, но он оставлял их без внимания.

       Там, на берегу далёкой северной реки у Маковского появилась подруга, Людмила. На языке той стаи, в которой впоследствии проживал Рони - сожительница. Если б наш ротвейлер обрёл вдруг интеллект, то ощетинился бы на обилие несоответствий, условностей и формальностей, коими наградило себя людское сообщество, особенно в интимной сфере. Считалось, будто лечь в постель, кроме как с женой, ни в коем случае нельзя, будто это противоречит нормам общественной морали; и будто бы отметка в паспорте, сделанная в отделе записи актов гражданского состояния, служит надёжной гарантией семейного благополучия. Считалось, что член коммунистической партии, если на него поступила жалоба от жены, может быть подвергнут взысканию и лишиться руководящей должности как человек с несоответствующими моральному кодексу взглядами на жизнь.

       Между тем, на объекте, где руководителем был Маковский, жизнь протекала в совершенно противоположной от декларированной на бумаге действительности: наоборот, разврат и пьянство там стали нормой поведения. Здесь, на территории воинской части, где в служебной гостинице ни один вечер не обходился без умопомрачительных попоек и пьяных дебошей военных и гражданских, и почти в каждом гостиничном номере круглосуточно происходили бесстыдные оргии, любовь Маковского к горничной Людмиле, казалось, не могла быть ни чистой, ни красивой. И, всё же, она была таковой. Эта любовь застлала всю его прошлую жизнь, стала причиной далеко несвойственных его характеру жертвенности, душевной доброты, тепла и внимания к окружающим его людям.

       На объекте, в коллективе, так и считали их с Людмилой и ее маленькой дочкой Мариной счастливой семьей. Поэтому для всех это было новостью, когда из Москвы приехал партийный функционер разбираться с моральным обликом Маковского, подробно описанном в жалобе супруги Марты. Функционера удалось убедить в обратном: да, живет начальник в трехкомнатном «люксе», но вместе с ним никто не проживает; да, приходит к нему горничная убираться и готовить еду, но она не живет с ним, а на соседней жилплощади вместе с дочерью; да, оказывает начальник объекта знаки внимания Сорокиной, но зовут ее не Лидой, а Людой, и т.п., и т.п.... Партком не поверил изложенным в письме фактам, и счел их домыслами. Для Маковского оставалось не совсем ясным только, кто из сослуживцев мог порассказать Марте о пребывании мужа на службе, и с какой целью, но он простил неизвестного недоброжелателя, к тому же выяснение этого обстоятельства посчитал для себя опасным.

       Между тем, как человек умный, Леонид Петрович догадывался, что всё это - дело рук недавно уехавшего в Москву на повышение секретаря парткома объекта, который рассчитывал использовать должность на одном из ведущих предприятий министерства в качестве трамплина для занятия места Маковского.

       Если б кто-то полез в вожаки, Рони сразу бы загрыз того из чувства справедливости.

       Правила в людской стае были другими. Чтобы не будоражить коллективное мнение, Леонид Петрович решил перебраться в Москву, тем более, что на протяжении пятнадцати лет работы на объекте ему неоднократно предлагали это сделать, но он отказывался, боясь расстаться со своей новой семьей, потерять Людмилу и Марину, ставшую ему родной дочерью, да и всю, уже привычно сложившуюся, счастливую жизнь. Пользуясь доверием министра, он выхлопотал для Сорокиных лимит на прописку в столице в строящемся кооперативном доме, мотивировал это проблемами со здоровьем у Марины. Он отдал Людмиле собственных пятнадцать тысяч на покупку квартиры. Когда Сорокины перебрались на новое место жительства в Москву, он и сам вскоре вернулся в родной город, где ему предложили место в министерстве - с перспективой.




                2

               Жизнь шла своим чередом. Леонид Петрович исправно служил в министерстве, занимая ответственный пост. Людмила Ивановна устроилась в соседний детский сад поварихой. Марина училась в школе. Казалось, и ротвейлер Рони ещё не появлялся на этот свет...

       Года через два после того, как они поселились в Москве, к Леониду Петровичу явилась Марта. Она подошла к нему на улице, как только он вышел за ворота своего министерства, направляясь к служебному автомобилю, и потребовала оформить развод. Маковский даже опешил. В его душе, успокоенной семейным благополучием, ничто не шевельнулось: ни ностальгических воспоминаний, ни вины перед близкими, ни волны давно забытой любви к прошлой семье, оставленной внезапно и навсегда; ни ненависти к Марте, ни даже страха быть вновь отравленным. Единственное, что испытал он в тот момент - было чувство досады и неудобства перед водителем, глядевшим на них сквозь стёкла служебной «Волги», и жестом он попросил водителя подождать.

       Они пошли вдоль улицы по направлению к бульвару. Со стороны казалось, будто идёт молодая пара и мирно беседует. Никому и в голову бы не пришло, как они люто ненавидят друг друга - жена, пытавшаяся отравить мужа, и муж, оставивший свою семью. Леонид желал только, чтобы Марта больше его не трогала, не вторгалась в налаженную за двадцать лет жизнь, не мешала его карьере, ибо он метил в начальники управления, от которого - казалось - рукой подать было до замминистра. Соответствующие бумаги на назначение его руководителем департамента были уже поданы, и развод с женой мог только помешать положительному решению этого вопроса в коллегии министерства! Марта вовсе не хотела развода, так же как не хотела разменивать трехкомнатную квартиру, а свой демарш предприняла исключительно для того, чтобы разведать планы своего супруга. На самом деле она не оставляла помыслов сгноить его при каком-нибудь удобном случае.

       Так они и побеседовали на нежелательную для обоих тему , и решили ничего не предпринимать, чтобы сохранить приличествующее в обществе положение.

       Когда бы Рони знал, какую роль в жизни человека играет бумага, и на какие жертвы люди идут ради этой самой бумаги, он сошел бы с ума. Он загрыз бы весь аппарат, и всю коллегию министерства, работников и загса и суда, обязанных по долгу службы заводить дела на личную жизнь себе подобных! Никогда бы он, сильный и гордый ротвейлер, не позволил себе стать зависимым от каких-то чернильных закорючек, палочек и кружочков, которыми люди покрывают листки бумаги!

       По прошествии времени отношение Людмилы Ивановны к Леониду Петровичу изменилось. Оказавшись в столице, эта простая и грубая от природы женщина, кравшая зачем-то у подопечных детей детского сада понемногу продуктов, посчитала своё положение незаконной жены несоответствующим собственному достоинству, и стала требовать от Маковского официально зарегистрировать их отношения. Леонид Петрович противился, объясняя это скверным характером Марты, длительностью и ненужностью бракоразводного процесса. Благодаря своему мужскому обаянию, ему многие годы удавалось гасить приступы беспочвенной ревности Людмилы Ивановны буквально ко всему: к Марте, к сыну, к его «бесконечной» работе, где он подолгу задерживался, из-за которой он практически никогда не брал отпуска.

       Больше всего он был привязан к Марине, он ее баловал, покупал дорогие игрушки, сладости, наряды, всегда занимался с ней в свободное время, помогал делать уроки, водил в зоопарк, цирк, театр. Эта привязанность была своего рода компенсацией за нереализованную, оборванную любовь к сыну. Марина души в нём не чаяла, и, когда выросла, окончила институт иностранных языков и стала преподавателем, и затем, выйдя замуж, навсегда сохранила к нему нежные чувства.

       Несмотря ни на что любовь Людмилы к Леониду угасала. Постепенно ее некогда глубокое чувство перешло просто в жалость к этому нескладному человеку, ревность сменилась раздражением, а нежность - заботливостью. В конце концов, это сожительство переросло для Людмилы Ивановны в ежедневную, мало приятную обязанность.

       Шли годы. Леонид Петрович так и вышел на пенсию, оставшись вдвоём с когда-то любимой женщиной в трехкомнатной, обставленной, оборудованной по последнему слову техники, квартире на краю города, имея - казалось бы - всё, что нужно для безмятежного отдыха: садовый участок в десять соток, гараж, машину, персональное денежное довольствие, и прочие атрибуты заслуженного и вполне обеспеченного человека,- всё, кроме любви к нему близких.

       Было это как раз в канун краха советской системы.

       Для Рони, взиравшего ли с надеждой в промозглых сумерках на бесконечный сонм московских окон, или окопавшегося в сугробе в какой-нибудь подворотне; сновавшего ли среди пассажиров в метро, укрывавшегося от дождя и снега на помойке в листах картона, или охранявшего по доброй воле железнодорожную платформу - чтобы заметили и накормили,- да, мало ли! Для Рони, в глазах которого не было бы и намёка даже на скрытый упрёк людям за всю эту несчастную и обглоданную жизнь, смысл происшедших общественных перемен был бы непонятен.

       Но, он еще не являлся в этот мир.

       Всё рухнуло, и всё фальшивое, что зрело в недрах советской системы, приобрело ещё более уродливые формы, чудовищные очертания. Место партийного функционера в системе власти заняли алчущие ведомственные бюрократы, стремившиеся заработать везде, где только можно; реформа выплеснула на улицы тысячи никому не нужных работников министерств, научно-исследовательских институтов, выпускников вузов, демобилизованных солдат и отставных офицеров. В поисках средств к существованию люди кинулись вкладывать деньги: создавать фирмы, организовывать банки и финансовые «пирамиды», налаживать связи за рубежом и открывать торговлю. Другие - использовать свои способности в бандитской среде. Третьи - отдавать своё тело на продажу. Четвертые - создавать благотворительные фонды, чтобы прокормить самих себя, но не толпы голодных, обездоленных и униженных. Кругом царил обман, и отсутствовала взаимная помощь.

       В этом кошмаре сравнительно молодой еще Маковский поначалу держался. Как и многие пенсионеры он большую часть времени проводил на садовом участке, приобретенном и обустроенном Людмилой на его средства, где ничего своими руками не делал, а отдавался воспоминаниям, чтению газет, просмотру телевизионных программ и обличению властей в разговорах с соседями. Единственным доставлявшим ему удовольствие занятием на даче был его приобретенный лет десять назад автомобиль «Жигули», который он постоянно совершенствовал, перебирал, доводил до кондиции, реализуя тем самым изобретательские способности. Людмила ворчала, в глубине души она давно уже с трудом терпела своего сожителя, при этом старалась скрывать свои подлинные чувства, меньше общаться с ним, и внешне это проявлялось в ее повышенной раздражительности и нервозности в те нечастые минуты, когда она вынуждена была обсуждать с Маковским какие-либо вопросы. В сущности , считала она, он всё для нее сделал и уже был не нуж!
 ен.

       Годы ничему не научили Леонида Петровича. Он по- прежнему был излишне самолюбив и имел большое самомнение. Он никому ничего не простил, в особенности своей жене, Марте. Он никому не был ни за что благодарен, считая, что, наоборот, все должны быть благодарны только ему, в особенности Людмила и Марина. Тем не менее, он всё еще питал иллюзии, что любим многими из своего окружения последних лет, в том числе и теми, с кем он десятилетиями не виделся - с сыном, семьей брата; с теми, кого он продолжал считать друзьями, и кто так и не понял этого, так как он не имел обыкновения отвечать взаимностью на дружеские поступки.

       В один жаркий летний день жизнь Маковского изменилась. Она стала той жизнью, какую познал Рони, и не ведал о какой-либо другой, потому что просто считал, что всё так и должно было быть: хозяин - добрый калека, хозяйка - строгая кормилица, а все остальные - члены общей стаи, в которой всё путём, всё в порядке вещей.

       Вообще-то, в субботу с утра Леонид Петрович даже и не помышлял ехать в Москву. За завтраком он смотрел по телевизору комедию «Берегись автомобиля!», намереваясь также вечером пригласить соседа понаблюдать и футбольный матч. Однако, что-то случилось с электропроводкой, и как раз на словах «...ты вообще на свете живешь по доверенности: машина на имя жены, дача на моё имя... Ничего у тебя нет! Ты - голодранец!» экран погас.

       Ближе к обеду стало ясно, что вечерять придется без телевизора и при свете керосиновой лампы. Поэтому Леонид Петрович засобирался в Москву, завел свою «восьмерку», заправил бензобак, перелив в него две оставленные про запас в чулане канистры, и выехал около четырех часов по полудни, даже и не предполагая, что здоровым и полным сил человеком ему оставалось быть всего лишь полчаса с небольшим.

       Ничто не предвещало беды. Освещенный солнцем путь был свободен, и Маковский давил на газ, развивая под сотню. Только вдали казалось неспокойно. Там, где дорога поднималась в гору, за поселком Обухово, там, над массой рассекаемого лентой раскаленного шоссе леса, нависала огромная сизая туча. Легкая дымка, размытость дальнего плана, несшиеся над землей клочья облаков, грозовые раскаты и отблески вдали свидетельствовали о том, что километрах в трех свирепствует сильнейшая буря.

       Однако, вопреки осторожности, Леонид Петрович даже не снизил скорость, он так и влетел в этот поток дождя и града, где совершенно потерял возможность управлять машиной. Автомобиль понесло по скользкому асфальту на встречную полосу движения, где от столкновения с грузовиком его швырнуло в сторону, в кювет. Маковский вылетел сквозь лобовое стекло и от удара о какой-то пень, или корягу, или камень весь поломался и получил черепно-мозговую травму.

       Всё это он узнал уже позже, в больнице от следователя, приходившего для выяснения обстоятельств дорожно-транспортного происшествия. Состояние Леонида Петровича было плачевным: от травмы головы у него развился отек мозга, и отнялась левая сторона. Две недели он пролежал в коме. Только на восемнадцатый день к нему вернулась память, и он смог давать показания. Поразительно, что даже в этой ситуации, в которой его собственная неосторожность сыграла такую зловещую роль, он считал виновником аварии водителя встречного грузовика, хотя объективные данные этого не подтверждали.

       Людмила Ивановна в больницу долго не показывалась. Она хватилась своего сожителя, явившись на дачу лишь через неделю. Затем кинулась разыскивать, однако, когда увидела его в далёком загородном стационаре с такими ужасными травмами, перспектива остаться один на один с этим пожизненным инвалидом представилась ей более кошмарной, чем увечья Леонида Петровича. Поплакала, порыдала, но - делать нечего - стала навещать, выхаживать; во многом благодаря ее усилиям Маковский стал постепенно поправляться, к осени стал даже передвигаться с палочкой, и его выписали домой.

       Как раз в это время и появился Рони. Совсем еще маленький, несмышлёный, тыкающийся мордочкой во всё ласковое и тёплое, он сложился в комок в ногах накрытого пледом Леонида Петровича и немедленно заснул. Маковский проникся к нему подлинной нежностью, и, поскольку Людмила Ивановна молчаливо не одобряла живность в квартире, превозмогая боль, взялся сам ухаживать за Рони, выгуливать два раза в день, покупать для него продукты в ближайшем магазине и возить на прививки.

       Постепенно Маковский проникся уверенностью, что вовсе не врачи вытащили его с того света, и совсем не Людмила Ивановна выходила его, а Рони, потому что только он, этот пёс, может быть впервые за всю жизнь Леонида Петровича, заставил его принизить значение собственного «я», приглушить в себе эгоистические устремления, и направить слабеющие жизненные силы другому живому существу, пусть это был не человек, а собака. Удивительно: от этого Леонид Петрович сам не только не убавил, но и прибавил собственного здоровья, стал чувствовать себя значительно лучше, хотя и передвигался с трудом.



                3

               Как-то раз хозяйка была особенно сердита. Рони даже не понял, чем уж он так провинился и за что получил оплеуху: ведь сидел тише воды, ниже травы на своем коврике, в углу комнаты, охранял утренний сон хозяина, и только пошел на кухню, чтоб посмотреть, всё ли там в порядке; и есть-то не просил, даже не хотелось.
      
       - У-у-у морда,- огрызнулась она, - Че те тут надо? Проваливай!

       Рони подошел, желая примириться, ткнулся к ней в халат, и тут получил по лбу такую затрещину, что вмиг всё добродушное настроение его пропало. Он зарычал и стал что есть духу злобно лаять на Людмилу, да так угрожающе, что она завизжала, плюхнулась грузным своим телом на стул , боясь двинуться с места.

       На шум приковылял хозяин.

       - Что случилось? Рони, марш на место!- схватил его здоровой рукой за холку и выволок в коридор, закрыл дверь в кухню.

       Рони не унимался, ведь хозяйка могла таким же образом обидеть и Маковского, рвался в дверь, скрежеща когтями по стеклу.

       - Рони! Фу! Прекрати сейчас же. Дай нам поговорить!

       Рони улегся под дверью и только рычал, вслушиваясь в разговор хозяев.

       - Послушай, что он тебе сделал? Оставь его в покое, наконец!- говорил Маковский.

       - Это ты оставь меня в покое! Развел зверинец, тоже... и жрёт как слон, денег не напасешься...,- отвечала хозяйка.

       - Ну, да мы же с тобой едим, и ему нужно...

       - Сравнил жопу с пальцем. Слушай, уматывайте вы оба отсюда. Надоели.

       - Кстати, хотел попросить у тебя в долг тысяч пятьдесят до завтра. Надо купить ему поесть.

       - Что?! Ты что, охренел совсем? И где только наглости набрался. У меня всего сто пятьдесят до пенсии...

       - Послушай, Люда, я сниму завтра с книжки, тебе отдам. Неужели за всё то хорошее, что я сделал, я не могу попросить у тебя... в конце концов, я же не на водку прошу...

       - Я сказала: уматывайте. Ни копейки не дам. Не проси. Иди, проси у своей Марты, может она даст...

       - Ты думаешь, что говоришь-то?

       - Это ты о себе подумай. На себя посмотри: дожил до седых волос, еле ходишь, а ни кола, ни двора. Жизнь-то свою профукал, вот и расхлёбывай теперь сам!

       - Для тебя всё старался.

       - Это ты-то для меня старался!? Сколько раз говорила тебе: подавай на развод с Мартой, чтобы всё как у людей, всё как положено, а ты...

       Маковский поднялся со стула, двинулся вон.

       - С тобой не о чем разговаривать. Пойдем, Рони, сами себе найдем пропитание,- он только приоткрыл дверь из кухни, а радостный Рони уж помчался за ботинками для хозяина.

       Они вышли на улицу и бесцельно побрели по пустынному весеннему двору. Хозяин был особенно расстроен, и Рони хотел поднять ему настроение хотя бы своим смирным поведением, что было нечасто.
    
     Маковскому впервые указали на дверь. Впервые за последние годы совместной жизни Людмила, хотя и в сердцах, сказала ему то, что давно хотела сказать. Ему было горько, не по характеру сознавать, что это была правда. "Какой же чёрной неблагодарностью, - думалось ему, - может заплатить человек за тридцать с лишним лет в общем-то безоблачной жизни, учитывая из какой дыры вывез он Людмилу и Марину, выхлопотал им прописку, квартиру, устроил, вырастил, обеспечил!"

     - Куда мы с тобой идём, Рони? - спросил он, подозревая, что ротвейлер тащит его к мусорным контейнерам. - А!Ты хочешь посмотреть, можно ли чем-нибудь поживиться? Ну, пойдём, посмотрим.

     Согретые апрельским солнышком железные ящики источали зловоние, однако Рони точно чувствовал, что поживиться чем-нибудь можно. Ему было без разницы, сервированный ли это стол с деликатесами или помойка с объедками - главное, там было что-то вкусное, даже более вкусное,  чем обычно хозяин приносит из магазина, и он что есть силы рванул к бакам. Маковский последовал за ним.

     Пока Рони рылся в пакетах, Леонид Петрович стоял, опершись на свою тросточку, и думал: может быть, действительно подать в суд, только не на развод, а на принудительное вселение на жилплощадь, где он прописан вместе с Мартой и сыном? Марта, конечно, не пустит его добровольно. Однако в самом деле: что, он не заслужил спокойной старости? Что, ему негде жить, коли он прописан в собственной квартире, которую он получил как очередник министерства почти сорок лет назад? Ещё он думал о том, что стоит посоветоваться об этом с братом, котрого он уж лет десять не видел, и надо бы ему позвонить. Кроме того, следовало бы поговорить со знакомым юристом Краснопевцевым, с которым он когда-то вместе работал. Как человек, черпающий много информации из газет, Маковский предполагал, что это судебное дело должно было стать для него выигрышным, так как читал где-то, что по новому законодательству теперь незьзя было отчуждать жилплощадь, и как ни хотела бы Марта, сама она не могла этого сделать.

     Тем временем Рони выскочил из мусорного бака, держа в зубах вскрытую упаковку с котлетами. Часть котлет он уже умял, а другую решил отдать хозяину.

     Сзади послышался чей-то голос:

     - Хорошо устроился, дедуля!

     Рони положил к ногам Маковского упаковку и бескомпромиссно зарычал на незнакомца.

     - Сам ходит себе с палочкой, а пёс приносит ему пожрать! - восхитился парень лет тридцати в спортивном костюме, пришедший вынести мусор. - Что, отец, заела жизнь-то?

     На лице парня застыла редко встречаемая в наше время приветливая улыбка.

     Рони угрожающе рычал, уткнувшись мордой в пачку с котлетами.

     - Фу, Рони! Зачем ты откопал эту гадость! - безнадёжно воскликнул Маковский, чувствуя, что ему сложно теперь придумать для парня иную версию посещения мусорной точки.

     - Держи, дедуль, купи себе что-нибудь поесть, и собачке тоже. - Парень сунул Леониду Петровичу в нагрудный карман десятку и тут же исчез.
 
     Маковский опешил. Когда он вместо обращения по имени отчеству услышал "дедуля", в нём вдруг взыграло чувство оскорбленной гордости; но тут же он представил себя со стороны: сухой, дрожащий, как тростинка,  мешковато одетый в потрёпанную курточку паралитик со старомодной кепкой на голове, - ещё ласково сказано! "Надо же! - досадовал он про себя, ковыляя прочь от помойки, - Ещё два года назад он был ведущим специалистом в отрасли, его возили на машине, обслуживали в поликлинике, кормили в специальной столовой; а теперь вот - бомж, неустроенный больной человек!"

     Тем временем Рони взялся припрятывать пачку тухлых котлет в ближайшей куче земли.

     - Пойдём, Рони! Я куплю тебе на эту десятку что-нибудь поесть. Брось ты свои котлеты, в самом деле!

     Они добрались до магазина, где он купил для Рони пакет говяжьих костей с остатками мяса и пачку овсяных хлопьев, а на оставшуюся мелочь - батон хлеба для себя.   

     - Давай, Рони, поедем к Марте, ко мне на квартиру, будем там жить, - говорил Маковский на пути от магазина - Нам ведь с тобой много не нужно, правда? На мою пенсию как-нибудь проживём... Это ведь лучше, чем жить с этой стервой, правда? Завтра же и поедем... - И в его голосе ротвейлер чувствовал безмерную горечь.   


   Назавтра они действительно поехали через всю Москву. Для Рони это было впервые. Он был сражён пространством огромного города, обилием запахов, людей, машин, бесконечной сменой множества видов в окне джипа, на котором их вёз Краснопевцев, мосластый седовласый человек в светлой курточке.

     Юрист вёл неторопливую беседу с хозяином.
    
     - Да... расстроил ты меня, Леонид Петрович, - говорил Краснопевцев. - Вот уж не думал, что у тебя какое-то семейные проблемы! Честное слово, не думал! Но не отчаивайся: дело утебя выигрышное, по решению суда тебя вселят, но...

     - Что "но"?

     - Попытайся договориться со своей женой, может, она тебя и так пустит на жительство, без суда.

     - Навряд ли, ты просто её не знаешь...

     - Надо было тебе Лёня, сразу на развод подавать, а так... это не жизнь. Если тебя принудительно вселят по суду, подумай сам: как ты будешь сней жить?

     - Так и буду, моя квартира всё-таки. Я в ней прописан.

     - Ну, это юридически, а фактически-то? Тебе же... извини меня... уход нужен, что она за тобой ухаживать будет, что ли?

     - За мной, Виктор Павлович, и сейчас никто не ухаживает. Вот разве что Рони помогает...

     - Ещё и собака... Эх, Господи! Ну, смотри, как знаешь! Я тебе, конечно, помогу в чсти консультаций, как правильно написать, ну, и прочее... Вот, мы уже почти на месте. Как дальше ехать?

     - На следующем перекрёстке направо... Может быть, помочь устроить тебя в дом инвалидов и престарелых? У меня хорошее знакомство есть. Замечательный дом, одноместные номера со всеми удобствами...

     - Поехали-поехали, нам вон туда, во двор...

     Рони не знал, какие чувства испытывает  его хозяин, с трудом поднимающийся по ступенькам дома, который он покинул тридцать лет назад совершенно здоровым человеком. Для Рони это был чужой подъезд чужого дома, куда по своим делам ковылял Маковский.

     Дверь им открыла неизвестная ротвейлеру дородная женщина в строгом синем платье, взгляд её лучезарных глаз казался ему фальшивым и ассоциировался с неприятным запахом какой-то отравы. Рони даже показалось, что некогда он видел эти глаза, которые произвели на него тягостное впечатление. Поэтому он сразу зарычал, но отпрянул от двери и, пока Маковский разговаривал с женщиной, пристроился в углу лестничной площадки.

     - Ты?! - воскликнула Марта, вглядываясь в Леонида Петровича и с трудом узнавая в нём своего мужа.

     - Я. Не ждала, небось?

     - А как ты думаешь? Двадцать восемь лет прошло. Можно ли столько времени ждать?

     - Други ждут... Впрочем, на тебя не похоже, чтобы ты ждала... Пусти в квартиру-то...

     - Здесь поговорим.

     - Хорошо, давай здесь. Я всё равно вселюсь, это моя жилплощадь.

     - Что-о! Ты ещё претендуешь на эту квартиру? - превысила голос  Марта,- Есть у тебя совесть, а? Иди к своей... и живи там.

     - Поговорим не о моей совести, а о том, что если ты меня не пустишь жить в мою квартиру, я подам в суд, и меня вселят принудительно.

     - Ты мне будешь ещё угрожать! Попробуй только! Я соседей, всюшколу сюда позову! Они-то подтвердят, сколько лет ты здесь не проживал!

     Женщина была так эмоциональна и напориста, что Рони выскочил из своего угла и, защищая хозяина, принялся злобно, с остервенением на неё лаять. Она закричала, однако на шум не сбежались соседи, не обернулись прохожие на улице, Краснопевцев за стёклами своего джипа ничего не услышал. Из глубины квартиры появился только мальчик лет пяти, и, прячась, выглядывал из-за шкафа, стоящего тут же, подле двери.

     - Уйди, Юра. Тебе это не интересно, - сказала ему женщина.

     - Кто этот мальчик? - удивлённо спросил Маковский, стараясь сдержать ротвейлера за ошейник, - Рони, уймись ты...

     - Это мой внук, Юра, - ответила женщина, вызывающе глядя на Маковского, - Ты так давно не был дома, что не знаешь его, а ведь этому мальчику ты мог быть дедушкой...

     Рони неистовствовал: он точно знал, что чужая женщина, к которой они пришли, давно замышляет недоброе против хозяина, и был неприятно поражён тем обстоятельством, что Маковский обратился именно к ней и к этому неизвестно откуда взявшемуся мальчику, будто нельзя было также спокойно ехать вместе с Краснопевцевым и продолжать размеренно разговаривать или вообще остаться дома, где хозяйка хотя и злая, но - своя.

     - Ладно, пойдём, Рони, - пробормотал Маковский, словно решившись на что-то. - Нечего нам тут делать...

     - Иди, иди отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было! Ещё и кобеля какого-то с собой привёл! Козёл паршивый! - слышалось во след.

     Рони долго не мог угомониться, всё время порывался вернуться и готов был задушить женщину и сочувствующего ей ни в чём неповинного мальчика, которые так нагло обошлись сними. Маковский едва удерживал его, ковыляя вниз по лестнице к джипу, и успокоился лишь, когда машина отъехала за два квартала.



                4
     В отличие от пса, Мковский не испытывал ответной злобы к Марте, так как был слишком уверен в своей правоте. Обиженный до глубины души на неё за хамское отношение, он поклялся во что бы то ни стало через суд доказать права на жилплощадь - единственное теперь своё имущество, и это стало его целью на ближайшие годы. Он много раз представлял себе как неубедительно будет выглядеть Марта на судебном заседании, как унижена она будет при оглашении решения  в его пользу, как в сопровождении судебного исполнителя и милиции его будут вселять в квартиру, - и сердце его ликовало от сознания собственного достоинства!
 
     Поэтому всё последующее время он анялся составлением искового заявления, часто выезжал к Краснопевцеву, получал справки в районном отделе социального обеспечения, паспортном столе по месту прописки, и прочих бюрократических учреждениях. При этом он всегда брал с собой Рони, которому и невдомёк было, что хозяин занят сбором многочисленных доказательств тому, что прожил большую часть жизни в соответствии с написанным в представленных суду документах, а не как на самом деле. Просто ротвейлер был необыкновенно рад, что мог вырваться из четырёх стен и охранять хозяина, где бы он ни находился.

     Особую сложность для Маковского было доказать суду, что жил он последние годы вовсе не вместе с Людмилой Ивановной Сорокиной и её дочерью Мариной на её жилой площади, вблизи Лосиного острова - ведь не требовал же он в своё время от любимой Людмилы расписки за вложенные деньги на покупку кооператива -, а что слонялся по родственникам, так как жена не пускала его домой. С этой целью Леонид Петрович стал звонить брату Виктору, намереваясь попросить его написать в суд подтверждение, однако оказалось, что тот два года как умер, и урна с прахом его захоронена на кладбище, в могиле родителей.

     Загоревал Маковский, поехал на погост, где просидел вместе с Рони полдня возле мраморной плиты, и пролил немало слёз, вспомнив, ка последний раз видел брата на похоронах отца, как не смог вырваться из-за бесконечных дел на похороны матери, просившей перед смертью проведать её. Он сидел возле могилы, плакал и просил у своих родных прощения, и дкмал о том, что казавшаяся благополучной жизнь сыграла с ним злую шутку, и от пропасти его отделяют лишь месяцы, и что единственным близким ему человеком осталась родная сестра Татьяна, о которой он вообще и думать забыл.

     Конечно, Рони никогда бы не отнесся к близким так пренебрежительно, как хозяин к своей родне. Рони призван был отвечать благодарностью и вниманием на проявленную к нему заботу и ласку, так же как злостью  - на чужой гнев и жестокость, однако пренебрежение - как отсутствие какого то ни было чувства к окружающим - ему было неведомо. Кроме того, он был по-собачьи бескорыстен, и никогда бы не думал о том, что кто-то в стае, где он жил, должен испытывать к нему благодарность, как например, хозяин за давешние котлеты, которые он надёжно припрятал прочёрный день. Поэтому он сидел рядом с Маковским возле могилы и недоумевал, почему же  так долго он горюет возле этого пятачка земли, и когда же они пойдут обратно к воротам, где его заинтересовала одна дворовая сука, возле которой уже увивалась пара сопливых кобелей...

     - Татьяна Петровна жила в Черёмушках со своим взрослым сыном Дмитрием в небольшой квартире времён активного расселения коммуналок. Приняла она Леонида Петровича радушно, хотя и настороженно: что можно ждать от человека, который всю жизнь от родных скрывался? В свои шестьдесят пять она сам была больна, но, увидев брата-калеку, поняла, что здоровье его куда хуже её собственного. Сердце Татьяны Петровны наполнилось жалостью, и в первый же визит она простила ему всё прошлое неучастие в её судьбе. Поплакали, вспомнив родителей и детские годы, затем Маковский перешёл к делу.

     - Я к тебе с просьбой, Танечка,- начал он своим обычным,когда надо было кого-то уговорить, подчёркнуто-вежливым тоном, - Видишь ли, сложилась такая ситуация, что я вынужден подать в суд на принудительное вселение в собственную квартиру...

     - Как это? - не поняла сестра, - Разве ты не развёлся со своей Мартой, не разменял жилплощадь?

     - Представь себе...

     - Где же ты живёшь-то?

     - Вот в этом как раз и дело, - объяснял Леонид Петрович, лаская здоровой рукой положившего ему на колено свою увесистую морду Рони, - На вот вместе с псом просят освободить комнату, где мы снимаем...

     - А, где вы снимаете?
       
     - Ну, это не имеет значения, нас всё равно оттуда просят уехать... Марта меня по-добру не пускает. Поэтому я подаю в суд на принудительное вселение туда, где я прописан.

     - Но, послушай, Лёкся, ведь, если ты вселишься, Марта тебе житья не даст!

     - Это мои проблемы, - Леонид Петрович был полон решимости, и голос его звучал жёстко, - Вот, я тебя прошу: не могла бы ты, Танечка, и Дима тоже... Не могли бы вы написать письменное подтверждение в суд, что, мол, всё эти годы, которые я не жил дома... я проживал здесь, у вас с Димой, поскольку жена меня домой не пускала?

     - Лёнечка, конечно, мы подтвердим. Но, сколько этих лет? Вот уж третий год как Вити не стало... Где же ты пропадал-то, Лёня, почему ты нам не звонил? Мы бы раньше тебе помогли, а теперь вот... посмотри, ведь ты еле ходишь..., - Татьяна Петровна всхлипнула, вновь схватилась за носовой платок и начала вытирать слёзы на щеках, под очками, - Вот придёт Дима с работы, я с ним посоветуюсь... мы поможем тебе,обязательно поможем...

     - Ничего, Рони, мы ещё поживём! Мы ещё, ещё им покажем! - всё повторял своему псу воодушевлённый визитом Маковский, когда они стояли на автобусной остановке, он был почти уверен в удовлетворении судебного иска, - Мы докажем, Рони, свои права на жилплощадь, только бы собрать побольше фактов! Ты ведь будешь меня охранять от Марты, когда мы вселимся, правда? Правда, Рони?
 
     Однако ни Маковский, ни тем более Рони не могли представить себе, какую бурю чувств вызвало его появление в семье Татьянв Перровны, что пришедший с работы Дима нашёл её буквально в состоянии нервного срыва. Она беспрерывно плакала, объясняя своему сыну проблемы несчастного своего брата, и успокоилась более-менее только после того как тот пообещал подписать для своего невесть откуда взявшегося родственника фальшивое подтверждение в суд.

     Где бы ни встречали теперь Леонида Петровича, в государственных ли учреждениях, дома ли,  у друзей и родственников, просто на улице, в транспорте, в магазине, - везде отношение к нему было сочувственно-настороженное: какие ещё проблемы принёс этот инвалид, которому и жить-то осталось не так уж и долго, может и торопиться что-либо делать для него не стоит - всё само образуется?

     Таковы были нравы в той стае, в которой проживал Рони и его хозяин.

     Маковский не предполагал, какими могут быть отношения между людьми в возникшем из недр советской системы обществе, до тех пор, пока жизнь не повернулась к нему своей негативной стороной; и вот только теперь он пожинал горькие плоды наивной веры в то, что счастье - как и всё на свете - можно "оформить".

     Отношения Маковского с Людмилой Ивановной всё более осложнялись. Сколько же жемчужин перед ней он рассыпал! Глядя на неё, он сам удивлялся, как мог он быть влюблён в эту сварливую, постоянно чем-то недовольную женщину, для которой прожитые вместе с ним годы - словно пустое, ненужное  действо, в котором откровенные и чистые чувства разменены были на материальное благополучие; почему  теперь, когда он сделался инвалидом, Людмила стала относиться к нему не то что с неприязнью, а с оскорбительной брезгливостью? Разве в этом должен быть итог былых пылких признаний, страстных поцелуев и безумных ночей?

     Леонид Петрович не посвящал сожительницу в свои дела, связанные с оформлением судебного иска, лишь однажды объявил, что собирается переехать к Марте. С тех пор она стала ставить ему сроки: то через месяц она поменяет замок на входной двери, то через два месяца перестанет пускать на порог... Однажды Маковский забыл ключи от квартиры, и после прогулки с Рони не мог попасть домой, поскольку Людмила уехала по делам, даже не побеспокоившись об их возвращении, - так ему пришлось звонить Марине, чтобы она приехала и открыла дверь.

     Особую душевную боль доставляла Леониду Петровичу встреча с сыном. Рони как-то сразу проникся неприязнью к этому бородатому, дурно пахнущему одеколоном верзиле, и был готов в скверике, где они встречались, дать отпор любой неожиданной выходке с его стороны, для чего устроился на куче опавшей листвы подле скамеечки, и не спускал с него глаз.

     - Чем могу быть полезен? - холодно спросил Саша Маковского.

     - Так... давно не виделись, хотелост повстрчаться, - отвечал Леонид Петрович, чувствуя, что откровенного разговора не получится, - Как у тебя дела? Как Юрочка? Как жена? Где работаешь?

     - Что это ты спохватился, батя?

     - Так... соскучился...

     Верзила нагло присвистнул, поднял сухую ветку и принялся чертить на земле закорючки.

     Молчали долго. Глядя на сына, Маковский думал, что, может быть, проснутся в нём какие-нибудь тёплые чувства, пробудятся воспоминания детства, возникнет, наконец, жалость к отцу, больному и немощному инвалиду.

     - Помнишь, как мы ходили сюда гулять, ты совсем ещё маленьким был?

     - Послушай, отец, мне особо некогда предаваться воспоминаниям. Если есть что - выкладывай, а то времени у меня в обрез.

     - Хорошо, хорошо... я не задержу тебя долго. Ты где сейчас живёшь-то, у матери?

     - Где живу? У жены живу. Двухкомнатная квартира.У мамы я только прописан. А что?

     - Просто хочу вас навестить, с внуком поиграть... просто...

     Верзила ненавистно посмотрел на хозяина.

     - Мать мне сказала, что ты к ней набиваешься?

     - Ни к кому я не набиваюсь, - возразил с гордостью маковский, - В этой квартире, в конце концов, я прописан, и собираюсь там жить.

     - Вот оно что! - протянул верзила, глядя куда-то, поверх Рони, - Жаль. У меня были другие планы на эту жилплощадь.

     Маковский расстроился: при встрече с ним Саша был раздражён, некорректен и даже груб. В силу своего характера Леонид Петрович нисколько не сомневался, что сын должен испытывать к нему, если не любовь, что чувство благодарности за одно только, что именно ему был обязан своим появлением на свет, и Саша  не откажет в просьбе убедить Марту пустить его в квартиру добровольно, без вмешательства суда. Однако, он совершенно не учитывал, что покинутый в семилетнем возрасте отцом, сын стал относиться к нему как к совершенно постороннему человеку, более того - просто как к субъекту, мешающему в достижении жизненных целей. Собственное положение представилось Маковскому отчаянно безвыходным. Его, как старого и немощного, совсем лишнего в стае волка грызут более сильные и молодые, выдавливали из жизни самые близкие люди - одни - кормившиеся за счёт него, другие - забывшие его родство.

     Вновь он кинулся к сестре за помощью, пустить пожить хотя бы на время, на тот период, когда в суд наконец-то явится Марта, и его иск будет удовлетворён, но Татьяна и Дима, проживавшие в неудобной квартире, с большим сожалением, однако твёрдо ему отказали.

     Между тем, Марта продолжала избегать суда. Дважды она не являлась на заседание, оформив у знакомого врача больничный лист. В третий раз суд был также отложен, в связи с неявкой свидетелей из жилищного управления, которых она дезинформировала о переносе назначенного времени. Делала она это с расчётом, что Маковский окончательно потеряет здоровье на длительной тяжбе. Однако, в предчувствии своей близкой победы над Мартой, Леонид Петрович, хотя и продолжал ковылять по улицам Москвы с палочкой в сопровождении Рони, но оптимизма не терял, и болезнь его не прогрессировала.

     Так прошло более года.

     Наконец, суд состоялся. Это учреждение Рони недолюбливал из-за того, что хозяина приходилось очень долго ждать возле выхода. Как и всегда он расположился в кустах за досками, сложенными в палисаднике покосившегося, облупленного двухэтажного здания: Маковский привязал его за металлическое ограждение и скрылся в дверях. Поводок, конечно, был хлипким, и он мог без труда сорваться, где-нибудь погулять, затем вернуться, но его останавливало чувство длога перед хозяином, бывшее крепче любого самого крепкого поводка.

     На крыльце было то оживлённо, то пусто. Входили и выходили люди, одни были довольны и оживлённо разговаривали, другие подавлены и молчали. Никто не замечал Рони. Чаще всего на крыльцо выходил покурить коротко стриженный парень в кожаной куртке и вельветовых джинсах, пахнущих репейником. Один раз к нему подошла какая-то женщина, и они долго между собой перешептывались.

     - Сергей Сергеич! - с предыханием молила эта уже немолодая особа, неопрятно одетая в полинялую кофточку, - Я прошу вас...

     - Да, не беспокойтесь вы, Ксения Петровна, всё будет как договаривались, - отвечал парень.

     - Когда же это? Когда? Вы меня не обманите?

     - Успокойтесь, маманя, всё будет, дайте только срок...

     - Дай Бог, дай Бог... Когда же мне вам позвонить...

     - В среду на той неделе... звоните...

     - Я позвоню, обязательно, Сергей Петрович... Сергеич...

     - Пока. Не нервничайте.
 
     Парень швырнул окурок и поспешил от тётки прочь.

     Стриженый не понравился ротвейлеру. Непонятно, почему от него исходил запах репейника, в то время как душные коридоры суда пропахли бумагой и картоном; и вообще весь он был насквозь фальшивый и наглый, что ясно чувствовалось в интонациях его голоса. В Рони взыграло безотчётное чувство ненависти к этому человеку, он сидел в своей засаде, угрюмо рычал, мечтая найти только повод, чтобы наброситься и удушить наглеца.

     Через какое-то время из дверей суда вышел Маковский в сопровождении своего приятеля Краснопевцева. Хозяин был необыкновенно доволен.

     - Рони, друг ты мой любезный! Заждался? - говорил он, отвязывая здоровой рукой поводок, - Поздравляю! Мы выиграли! Слышишь? Мы выиграли судебный процесс! Пойдём, пойдём скорее домой, ты, наверно, голоден, да? Что ты не весел? Что с тобой?
 
     В самом деле, Рони было не до обеда. Там, за обшарпанной дверью муниципального суда, была Марта. Ротвейлер чувствовал это. Он интуитивно знал, что ненавистная ему женщина представляет собой скрытую угрозу хозяину, и что именно сейчас, в этом мерзком, обставленном скрипучей мебелью коридоре, вместе с тем самым, пахнущим репейником стриженным, она замышляет против него нечто гнусное

     - Простите, это вы Сергей Сергеевич?

     - Ну, допустим...

     - Меня рекомендовал вам судебный исполнитель Парамонов Денис Александрович...

     - Так. Только пойдёмте, выйдем на лестничную клетку, а то уши кругом.

     - Меня рекомендовал вам...

     - Ну, я уже слышал. Что надо-то? Говорите. Только коротко.

     - Видите ли, сегодня суд удовлетворил просьбу Маковского о принудительном вселении в мою квартиру. Я хотела бы попросить вас, Сергей Сергеевич, сделать что-нибудь...

     - Что сделать?

     - Ну..., чтобы он не въезжал... Вы не представляете себе, какой это поганец! Он двадцать лет не проживал дома, сына не воспитывал, жил с какой-то шлюхой...  строил нам козни... однажды даже пытался меня отравить... я еле выкарабкалась... и вот теперь... теперь он покушается на нашу жилплощадь...

     - Ладно вам, успокойтесь. Как вас...

     - Марта Борисовна.

     - Успокойтесь, Марта Борисовна. Что-нибудь придумаем.

     - Сколько это будет стоить?
    
     - Пятьсот баксов. Всё вперёд.

     - Боже мой! Боже мой! Какой кошмар! Что же теперь делать...
    
     - Ну, Марта Борисовна, ведь вам же надо-то, не мне...

     - Хорошо. Когда?

     - Как принесёте.

     - А, гарантии?

     - Никаких гарантий, маманя, я не даю, но что-нибудь придумать по вашему делу могу.

     - Как мне вам позвонить?

     - Марта Борисовна, по телефону такие вопросы не решают. Давайте так: если через неделю, в следующий четверг вы не появитесь вот на этом самом месте, где мы с вами сейчас стоим с пяти до шести вечера с указанной суммой, то будем считать, что никаких договорённостей между нами не было.

     - У вас такая работа! Как же вы рискуете, Сергей Сергеевич!..

     - Марта Борисовна, ведь мы можем сделать  так, чтобы и вы не заговорили.

     - Ладно, я согласна на ваши условия.




                5
     Маковскому казалось, что всё складывается как нельзя лучше. Воодушевлённый своим успехом, тем как ему удалось утереть нос Марте, он на следующий же день позвонил судебному исполнителю, чтобы узнать, когда же, наконец, его вселят в квартиру. Исполнитель, Парамонов, сообщил, что как только он получит решение суда, то будет готов оказать Леониду Петровичу содействие, и он думает, что на всё про всё уйдёт не более месяца. Однако вскоре Парамонов неожиданно заболел, и вселение было отложено. Встревоженный Маковский поехал опять в суд, где ему сказали, что для начала он должен получить на руки судебное решение, а уж потом обращаться к судебным исполнителям. Копию решения суда ему на руки девушка-секретарь выдать отказалась, объяснив это тем, что её уже выслали почтой. В комнату судебных исполнителей стояла очередь, и Леонид Петрович, потративший полдня, чтобы добраться своим ходом до суда, стоять не стал, поехал домой.

     Судебное решение пришло лишь через месяц. Маковский вновь стал звонить, вновь ему отвечали, что Парамонов болен, и будет то через неделю, то через две. Словом, вселение затягивалось.

     На Новый год Татьяна и Дима пригласили его и Рони к себе в гости. Никогда, с тех пор как суждено ему было стать инвалидом, Леонид Петрович не пребывал в столь благостном настроении. Он увлёкся ощущением наконец-то свершившейся своей правоты, ведь так давно ничто не льстило его болезненному самолюбию, никто его не хвалил, наоборот, только все осуждали; и вот теперь, даже не просто кто-то льстивый, а судебная инстанция признала его право!

     После новогоднего ужина, в процессе которого Рони доставались вкуснейшие косточки копчёной курицы - от всех, и кусочки буженины - от Димы, Маковский с наслаждением растянулся в просторном кресле перед телевизором смотреть новогоднюю программу. Однако праздничные телепередачи не слишком занимали взбодрённого шампанским Леонида Петровича: он радумался о том, как объявит Людмиле Ивановне решение, вынесенное в его пользу, доказывающее не столько действительное положение дел, сколько то, что у него ещё есть порох в пороховницах, и при желании он может доказать права собственности на квартиру, записанную на Сорокиных, но приобретённую на его деньги. Обнадёжил же его Краснопевцев тем, что имеет ещё связи в архивах министерства, и можно ещё отыскать там все его ходатайства в коллегию на предоставление лимита на прописку Сорокиным в строящемся кооперативе! Может быть, будет достаточно припугнуть Людмилу такой перспективой, чтобы она изменила к нему отношение, и была с ним поласковее. Несомненно - думалось ему - такой шаг с его стороны произведёт на неё впечатление.

     Рони не знал как до смешного нелеп в эти минуты его чванливый хозяин. Он просто мирно спал у него в ногах, на ковре, чувствуя, что Маковскому хорошо и спокойно от собственных мыслей. Невдомёк ему было, отчего хозяин горюет или радуется; отчего подобные ему умные, талантливые люди не могут устроить себе жизнь так, чтобы не повадно было гнаться за фальшивым благополучием и подменять подлинные ценности мнимыми, чтобы не запутывались они в сетях из собственной гордости, корысти и лжи, и не страдали потом от этого. Ничего этого Рони не знал. Он спал, и ему снились самые радужные собачьи сны.


     Первые дни января выдались какими-то особенно тоскливыми. Небо заволокло. Подули влажные колючие ветры, сея вокруг тревогу и несчастье, растопили нарядный снежный покров на новогодних московских улицах, и потекли по ним потоки талой грязи. Дождь переходил в снег, хлопья которого неслись над тротуарами, оседали, превращаясь днём в серую жижицу, а ночью - в смёрзшийся кое-где, хрумкающий под ногами опасный настил, на котором не то что инвалидам, и здоровым-то было несдобровать, в два счёта получить травму.