Она что, действительно так сказала?

А Тристан всё спрашивал: почему всё так, а разве не могло быть иначе? И на почему не было потому что, а не иначе — только так.
(Алексей Ремизов. "Тристан и Исольда)

Каждый, рану свою зажав,
Спешит, спотыкаясь, в своё убежище.
(Олег Григорьев. "Все бегут, крича и визжа…")

Я лично люблю спать. Со временем я собираюсь всё чаще уединяться у себя в доме и проводить остаток жизни во сне.
(Ямамото Цунетомо. "Хагакурэ: Книга Самурая")


А ты знаешь, что мне уже двадцать восемь? И что, когда этой осенью исполнится двадцать девять, всё полетит к чертям, знаешь ты это? Не говоря уж о том, что когда-нибудь…
Зовут как? Александр, Защитник людей. Хреновый, судя по всему, защитник. Может, потому что и люди… соответствующие? Вот у меня была девушка, — так она однажды… Момент, звонят в дверь: наверно, соседка наши приборы принесла, накануне они там свадьбу играли…
Да, это она. Глаза после вчерашнего красные, сунула мне пакет, буркнула "спасибо огромное" и смылась. Ишь ты, резвая какая, думаешь, вышла замуж, так и всё, а? Впрочем, что же это я… Действительно всё.
Кстати, интересно, не заключён ли в самом слове "накануне" намёк на то, что всё безвозвратно канет… Не знаешь? Лады.
Так я говорю, моя девушка — это было нечто совершенно специальное.
Начать с того, что она каждый вечер заходила в эту храмину на Елоховской и ставила там свечку за упокой души одного такого Микаэла: гуляла с ним в старших классах, ещё до меня… Парень не вернулся из Афгана. Говорят, какой-то шибко инициативный "шурави", из его же роты, выпустил мину по лавке, внутри которой Мика как раз в тот самый момент приценивался к турецким джинсам. Не повезло.
…Потом, она была очень красива. Скажешь, что это понятие растяжимое? Но, правда же, она была именно такой.
Для ясности приведу пример: когда нас однажды повезли в Абрамцево, шофёр до того к ней доклеился (Ульяна сидела на одном из передних мест, рядом с экскурсоводом), что на одном из поворотов "Икарус", уже процентов на девяносто беспризорный, съехал в кювет, а мы все — во внезапно наступившей тишине — отчётливо услышали запоздалое: "Надеюсь, я не позволил себе…"; "Позволил!" — хором ответил наш автобус, и водила включился в реальность. Экскурсоводша — та всю дорогу тёрла за жизнь замечательных людей прошлого века, развернувшись к нам и свесив ноги в проход — глядь! — уже откуда-то снизу (где ступеньки, оттуда) выбирается… Водилу чуть не убила потом.
…Да, так вот, её звали Ульяна — не экскурсовода, а мою девушку! — вынь бананы из ушей! Но мне она позволяла называть её Яной, такой уж у нас был уговор… Мне и ещё паре человек.
Один из них был Вася, школьный сантехник… Немного двинутый, но дело своё знал, говорят, и все мы его, в общем, любили. За то, например, что никого ни разу не выдал… Неохота вспоминать, конечно, но, признаться, в ту пору все мы были такими уродами! Вроде как в большой общеобразовательной семье… Дел-то в школе особых ни у кого не было, кроме как клювом особо не щёлкать, а руки порой зудели…
Впоследствии мы с Василием подружились, и весь первый курс МИРЭА я прошёл, так сказать, экстерном: вместо утомительных вечерних лекций предпочитал зависать на Васином флэту, где неторопливо расписывал стены акварельными фантазиями, в коих, естественно, преобладали голые красавицы…
А в последний раз я посетил его несколько лет назад, уже после возвращения из армии.
…Замок был выдран с мясом, а звонка там и ранее не водилось, так что внутрь удалось проникнуть незамеченным. В гостиной, прессуя клопиный рай тахты, самозабвенно спаривалась с каким-то похрюкивающим от переизбытка всего на свете незнакомцем та, которая, по моим представлениям, была Васиной супругой. В изумлении сделала большие глаза, — но я уже и сам понял, что хозяина нужно искать не здесь… Обнаружил его на кухне: сосредоточенный Василий (благородной седины на висках я у него раньше не замечал) следил за ходом транслируемой "Формулы-1", сидя на полу в луже мочи — по-видимому, имеющей самое непосредственное отношение к сидящему. Я растолкал его и помог подняться. Повёл показывать…
Неохотно взглянув с порога на происходящее в гостиной, он только пожал плечами: "Да они уж три года, как"… Колыхая сателлитами, дама выбралась из-под кавалера, пьяного в лоскуты, и, демонстративно харкнув на то, что ещё оставалось от обоев, захлопнула перед нами дверь. Мы вернулись на кухню.
Через полчаса молчания перед телевизором я поднял голову и спросил: "Что, родной, не хватает смелости помереть?", после чего встал и покинул логово…
Вторым был Песенник.
Он из тех, что в ответ на пьяные излияния семнадцатилетней однокурсницы, прорвавшиеся на исходе очередной гостевой неразберихи, непременно принимал бесконечно усталый вид и разрожался (именно "ро"!) чем-нибудь типа: "Поверь, с некоторых пор, глядя на особу противоположного пола, пускай даже самую привлекательную в мире, я не могу отвлечься от мысли, что наступит время — и её тело станет бесформенным, дряблым, а дразнящий аромат секрета сменится притаившимся в складках жировых отложений запахом смерти. Для меня заказан вход в чертог семейного счастья, ибо никогда больше, сливаясь с кем-либо в единое целое, я не смогу отнестись к процессу с должной степенью серьёзности и самоотречения!"
…Девушка, вздёрнутая алкоголем на ранее недосягаемую высоту экзальтации, хотя по привычке и крутит в голове формулы, типа "все мужики сволочи" и "у всех одно на уме", приходит тем не менее к мысли, что конкретно вот этого беднягу можно не опасаться, а сделав данный вывод, проникается сочувствием и желанием помочь — всеми доступными ей средствами… Утешая подходящими случаю словами, она увлекает оратора на чёрную лестницу, обуреваемая стремлением на практике доказать ему, что он ещё на что-то годится…
Что и позволяет этому безбазарову через пару дней разливаться соловьём перед корефанами, затягивающимися по последнему разу перед лекцией: "…Да, мужики, если б вы знали, что она вытворяла! Это просто песня!"
А ты небось подумал, это он оттого Песенник, что когда-то в школьном конкурсе самодеятельности победил? Брось, откуда!
Ну так вот… А третьим, соответственно, был я. Поскольку человеком был тогда ещё интересным. Умел и вовремя сказать, и напористо-риторически вопросить… Только тихие ответы пока не навострился выслушивать. Отвечающие, сражённые агрессивной подкованностью экзаменатора, особо и не претендовали.
…Очень не любила она, когда её Улей называли: ассоциация с героиней "Молодой гвардии" возникает неизбежно, мол. Полное имя предпочитала… А по мне, так Ульяна ещё кондовее, но — пойми этих женщин! Она, когда мы узнали друг дружку поближе, частенько поминала соригинальничавших родителей недобрым словом. "Чем думали, когда имя давали?! Человеку с ним жить ещё, а они…"; я и говорю однажды: "Давай тогда "Улю" вообще выкинем! Пусть будет одна "Яна", ты как?"
Ничего, понравилось… Но другим не позволяла. Я-то как в школе обратился к ней таким образом пару раз, все так и накинулись: Яна да Яна… Ну, она их холодом сразу обдала… "Кому Яна, — говорит, — а кому Ульяна Вивеканандовна, понятно?"… Она это умела: одним махом всех на место поставить. Другую, конечно, зачморили бы, — но она-то ведь у нас одна такая была. Я говорил уже.
Дядя Вася, кстати, до "Яны" сам додумался. Ему-то нормально, он, по нашим тогдашним понятиям, стариком считался, а старикам всё можно. Да и вообще у них хорошие отношения были. Он раз наглядные пособия ремонтировал, какие-то шары зеркальные по физике, а её послали их забрать — для лабораторной работы, что ли. Так и познакомились… Он её даже склеить ни разу не пытался: видно, сразу, как в первый раз увидел, понял, что бесполезно. Волосы до попы пушистые, ресницы пушистые… нос — и то пушистый, в каком-то смысле… Куда ему, дяде Васе, с грыжей-то!
Песенник — другое дело, он к ней почти год подкатывался: и "Янулик, я тут два билета на фестивальный показ достал", и "Янтарная моя, как насчёт на горных лыжах покататься?"… А ей что! — у неё самой папа серьёзный: по высшему классу дочку упаковал… И что интересно: не удалось девчонку испортить, не-а! Она и в школу-то специально одевалась похуже, чтоб не колоть глаза никому… Вообще очень не любила выделяться… А всё равно выделялась! — такой уж уродилась, видимо.
Я однажды Песенника в коридоре остановил, а у самого уже коленки трясутся: всегда это происходит, когда надо кому-то по репе дать. "Отойдём", — говорю. А он, вообще-то, не из таковских, чтобы задачу упростить: сам может навалять по полной программе, я тут наблюдал как-то… Всё равно, беру его за жабры, осторожненько: "Ну, что у вас с Янкой?" — Он, конечно, сразу на дыбы: "Отвали, Босой, не твоё дело!" и т. д. Но я-то вижу: что-то не то. Вялый он какой-то, твёрдости не чувствуется. Отпустил его и просто смотрю в глаза, жду, чего ещё скажет. Он со мной постоял минуту, молча, и — молча же отошёл в сторону… Так мы и не поговорили. Зато я понял, что не вытанцовывается у него, с Яной-то! И понимания этого мне вполне достаточно было.
А со мной у неё вышло так. Стою как-то на шухере, пока наши в сортире трубы выкорчёвывают, — это мы так развлекались в то время… А чего, нормально! Дежурная по этажу куда-то свалила, малышня не помеха нам, а дурацкое дело нехитрое: ломать — не строить… Ну да, Васе снова придётся корячиться, так ему за это и платят… А зато какие фонтаны мы там устраивали! Ты потоп представляешь себе, видал где-нибудь? Это, брат, почище, чем "Княжна Тараканова"…
И тут как раз одна такая княжна мимо идёт! Посмотрела на это порево (дверь нараспашку, чтоб я свистнуть успел, если что) — и, будто детишкам, головой качает, руки в боки: "Мальчики! Как же вам не стыдно!"… Ну а я-то ведь — старшеклассник, блин, попонтоваться необходимо; говорю: "Где тут мальчики-то?!" — ухмыляюсь… Она посмотрела, словно первый раз видит, и — шёпотом: "Ты вот, например, точно мальчик", — и уже всем, громко: "Давайте, валите отсюда, я за дежурной пошла!"… И — за угол, вниз по лестнице, тыгыдым-тыгыдым.
Вот с этих самых пор у нас и началось. Пошло-поехало.
На следующий день после уроков меня на улице догоняет и под руку берёт: "Я не понимаю, что ты там делал, вместе с этими!"… Мне и радостно, и стрёмно, и дефективные представления о дружбе-товариществе тут как тут, — тоже чисто возрастное… Бормочу: "Чем они тебе не нравятся?" — "Не понимаешь?" — "Нет"… А мы в это время продолжаем медленно удаляться от школьного подъезда — рука об руку, и все, главное, смотрят! — во попал… Яна задумалась, потом выдаёт: "Они же все не для себя живут. Понимаешь, впечатление производят. Сейчас одно, вырастут — другое производить будут… Может быть, хорошее, сильное… но напоказ же! Как мы — на страх и удивление всему миру парады на Красной площади устраиваем: чтоб уважали… А как насчёт того, чтоб самих себя уважать?!" — и смотрит. Я, честно говоря, такого не ожидал. Даже не знаю, что сказать-то… "Хорошо, допустим. Но откуда ты знаешь, что я не такой? Может, мне рядом с ними самое место!"
Долго не отвечала. А мы всё идём, идём, — я уж и забыть успел, о чём речь, весь отдаюсь моменту… И вот слышу вдруг: "Знаю". Поверишь, такой радости в жизни не испытывал! — просто умереть захотелось от восторга, чтобы ничего больше не было… Чтобы, значит, не испортить.
Неожиданно отстраняется, подаёт руку: "Мне пора. А ты подумай"… И вижу, "Жигули" неподалёку припаркованы, рядом с ними тип какой-то стоит и за нами наблюдает. Папаша, как потом выяснилось. Она в машину села, он тоже — фр-рр! — поехали, а я стою…
Все помнят, каково это, в первый раз? Я вот не помню… Единственное, что запало: рука у неё влажная оказалась и мягкая, словно без костей совсем…
Так и повелось. Уроки закончатся, мы уже от самой раздевалки вместе идём… На крыльцо, через двор, вдоль забора… до остановки. Мне — на автобус, а ей, соответственно, в машину… А в школе дистанцию соблюдаю: не дай бог, подумает ещё, что я, как все, озабоченный…
И так, пожалуй, месяца полтора тянется, если не больше. Пока однажды она ко мне на перемене не подходит, дело в столовой было, и не заявляет… При этом, смотри, картина: я сижу за столом, вокруг одноклассники… А она заявляет: "Ну вот что, ты целоваться-то вообще собираешься?!"
Как от камня по воде круги расходятся, видал? Вот так же и от нашего стола — тишина по всей столовой… Все сидят с кусками во рту, недожёванными, боятся лишнее движение челюстью сделать, чтобы главного не пропустить… Потом, правда, на периферии снова шум возник, то там, то здесь люди оттаивать начали… Я из-за стола вылезаю, она стоит, ждёт. А что! Вопрос задала, ничего особенного, теперь ждёт ответа… "Что, — говорю, — здесь прямо?"… Пожимает плечами: "Ну-у, — обводит глазами зал. — В принципе, можно и здесь." Этой фразой она будто последние мозги у меня вышибла. Стою и чувствую: рот до ушей ползёт, против воли… Бывает иногда: как начнёшь улыбаться, так даже и слова не можешь нормально сказать… За нашим столом и за соседними по-прежнему никто ничего не хавает: тащатся от ситуации молча… "Ты совсем сумасшедшая?"… Улыбается во все сорок четыре зуба: "А что, похоже?"…
Ты когда-нибудь слышал такое? Чтобы школьница на виду у всех подошла к однокласснику и предложила целоваться, — слышал, нет? А чтоб одноклассник согласился — можешь себе такое представить?
…Дальше действовал как бы кто-то другой… Кто-то другой, вместо меня, подошёл к ней, взялся за её лицо двумя руками (предварительно вытерев их о штаны)… Яна делает неуловимое движение головой, — так акула в "Клубе кинопутешествий" слегка поворачивается вокруг оси, приближаясь к застывшей от страха жертве, и…
На нас налетела завуч. Плюгавенькая такая старушенция, с очками во всю пачку. Один в один Бастинда из мультфильма про Изумрудный город. Я сначала чуть не упал, так она на нас набросилась: "Вы что творите?!/ Да вы, вообще, соображаете?!/ Да чтоб немедленно родителей!/ Да я в школе тридцать восемь лет, а такого не помню!"… А Яна на меня смотрит, выжидательно. Мол, что делать буду?
Ей-то что! А вот мне мой папаня однажды руку вывихнул: я в неположенном месте улицу перешёл, а дотошный мент решил проверить, там ли я живу на самом деле, где сказал… Папа у меня — это что-то с чем-то. Под метр девяносто, головка маленькая, а ручищи наоборот… В одном лице доктор физико-математических наук и капитан Советской Армии. Был: сейчас-то он уже подполковник… Короче, понятно, да?
Терять мне, таким образом, нечего: больше одного раза он меня не убьёт, а один раз мне уже так и так обеспечен, — чего, думаю, мелочиться… Беру завучиху за локоток, отвожу к транспортёру поближе, к грязным тарелкам-то… Она не сопротивляется, только, личико подняв, на меня зырит. Не давая опомниться, начинаю:
"Изольда Сергеевна, — причём слова из меня, что интересно, так и лезут, одно другого лучше, чудо какое-то! — Изольда Сергеевна! Постарайтесь выслушать меня внимательно! Эта девушка — моя будущая невеста, не волнуйтесь, родителей мы введём в курс дела сегодня же. Сначала к её пойдём, потом к моим… Решение наше окончательное, уверяю, взвешенное и продуманное: встречаемся мы уже достаточно долго — это чтобы была ясна подоплёка происходящего! Теперь непосредственно об инциденте… — Изольда слушает и, вижу, медленно ведётся. —Итак, об этом прискорбном происшествии, — говорю я, а сам гадаю, на сколько ещё минут хватит её терпения. — Признаю, такую публичность действительно трудно воспринять иначе, нежели как провокационную, но и вы нас поймите: я люблю Ульяну, она меня — и, что вполне естественно, мы стремимся проводить вместе как можно больше времени… Однако что за пытка — быть вынужденными ежедневно проводить бок о бок по нескольку часов и не иметь возможности выразить свою любовь в каких-либо конкретных действиях! Немудрено, что мы используем для совместного уединения любую подвернувшуюся возможность, какой бы иллюзорной на поверку она ни оказывалась… И, разумеется, это не остаётся незамеченным. Некоторое время назад мы стали сталкиваться с откровенно пристальным вниманием со стороны определённой части учащихся, — из тех, знаете, что норовят ни в коем случае не допустить, чтобы кто-то из их товарищей пребывал в безоблачном настроении. Началась, не побоюсь этого слова, форменная травля… А технология у этих ребят весьма простая: исподволь, намёками и сомнительными шутками они указывают окружающим на наше взаимное влечение — подразумевая, что мы, желая сохранить его в тайне, будем совершать необдуманные, выглядящие комическими действия и ощущать от этого острый психический дискомфорт… и в конце концов от бессилия что-либо изменить возненавидим друг дружку. Отчасти их расчёты оправдываются: действительно, мы порядком натерпелись за последние недели… Тем не менее чувства наши достаточно глубоки и прочны, чтобы выдержать подобные испытания. То, что вы сегодня наблюдали, это так называемый "ход конём": сделав отношения явными и доступными всеобщему обозрению, мы, если можно так выразиться, вырвали у змей зубы и теперь можем вздохнуть с облегчением… если, конечно, всерьёз приняться за нас не решите вы"… и жду — завершив речугу тяжким вздохом.
Тут Бастинда начинает очки протирать… Протирает, протирает (а я жду)… Водворяет на место. Делает пальцем вот так: мол, нагни ухо… "Я, Саша, конечно, всё понимаю (смотри-ка, имя вспомнила!) — и тем не менее… Вы подумали, в какое положение ставите педсостав? Мы ведь, все, при этом присутствовавшие, обязаны как-то отреагировать! Ох, не знаю, что делать, не знаю… Во всяком случае, настоятельно рекомендую в дальнейшем воздержаться от опрометчивых действий. Единственное, чем могу помочь, раз уж у вас всё так далеко зашло, это вот…", — и суёт мне в руку ключ с биркой на ленточке. "Это от пионерской комнаты, — говорит. — Вожатая всё равно позавчера в декрет ушла, а новую пришлют нескоро… Раз уж вы друг дружке так необходимы… Не знаю, не знаю… Слов нет, в наше время редко встретишь столь сильное, подлинное… Только прошу вас, не шумите, находясь там, и, по возможности, запирайтесь: не ровён час заглянет кто-нибудь, могут быть большие неприятности… Даже не знаю, почему иду вам навстречу, и надеюсь, что мне не придётся пожалеть об этом. Ну, ступайте… — Потом грозно добавляет. — Ключ держите при себе, чтобы по первому требованию мне его отдать, когда будет необходимо…"
Яна — на том же месте, где я её оставил. Глаза насмешливые. Подгребаю…
Нет, женщин не поймёшь! Думал, она, по крайней мере, спросит, что я такого наговорил Изольде… Ничего похожего. Я подхожу, а она мне: "Удачный выстрел, мой господин!"… Под руку берёт как ни в чём не бывало, — и пошли…
С тех пор уже в открытую вместе по школе гуляли. О чём у нас с завучем базар шёл, так и не спросила. А про ключ я пока и сам решил не говорить: слишком жирно выходит, как бы к хорошему не привыкнуть…
Побывал у неё дома. И притом неоднократно… Родители как родители. Отца дома вообще почти не бывает, я его всего пару раз и видел. Мать нас какими-то плюшками закармливала всё время, пока мы у Янки в комнате "уроки делали"… Янка однажды жуёт и говорит: "Вот был такой случай. Я гулять с мальчиками давно начала, ещё пару лет назад, девчонки завидовали… А у нас в классе была такая подруга — поперёк себя шире… Мы однажды поцапались… Я как раз с Микой в то время общалась, ты его не знаешь… И вот эта корова меня при всех шлюшкой назвала. Говорю ей: "Лучше быть шлюшкой, чем плюшкой!" — так она у нас Плюшкой и стала называться, пока в другую школу не перевелась… А вот как ты думаешь, почему меня-то Шлюшкой не прозвали?" — "Ну, — говорю, — Мика твой, наверно, урыл бы любого…" — "Не, — головой мотает. — То есть урыл бы, конечно, он у меня вообще в полном порядочке был, — но если бы против всех пришлось, что бы он мог поделать? — ничего… Но фишка в том, что наши мальчишки уже тогда влюблены в меня были практически поголовно! Так что если бы кто-то из девчонок попробовал, просто не прозвучало бы: все подумали бы, что это из зависти". — "Зачем, — спрашиваю, — ты мне рассказываешь это?"… Она, наконец, прожевала. Одной рукой, тыльной стороной, губы вытирает, а вторую запустила мне в волосы и подёргала из стороны в сторону вроде бы и не больно, а наоборот, как-то даже приятно… "Эх, ты! — шепчет. — Подумал, небось, что я цену набиваю себе? Как раз нет: свою цену я знаю… А вот ты — не знаешь свою! Я надеялась, сам поймёшь: если меня любило и любит столько народу, а я выбрала именно тебя, значит ты действительно кое-чего стоишь!"
И пошли мы на балкон, плюшки доедать. А я — ещё и сигарету выкурить, я в то время только-только начинал… Она не возражала. Говорила даже, что ей нравится на меня, курящего, смотреть: мол, совсем взрослый становлюсь тогда…
В другой раз шли по улице и наблюдали сцену: стоят двое, о чём-то базарят, по виду хиппаны такие олдовые, а может, просто музыканты: у одного гитарный кофр, у другого бонги в полиэтиленовом пакете, и у обоих — хаера, перехваченные резинками. Упёртые, видать, ребята, обсуждают что-то… У одного в руке даже какая-то, вроде, рукопись, ну вот они по её поводу и втирают что-то друг другу. То один свои листки к глазам второго подносит и пальцем тыкает, смотри, мол, сюда, то другой там своё отыщет и поперёк доказывает… А рядом две маленькие девочки играют. Орут чего-то, не пойми чего… Гляжу, что за хрень! — оказывается, они, девочки эти, музыкантов — передразнивают. И специально вопят погромче, чтобы тем слышно друг друга не было… Мужики морщатся, но терпят. И, вообще, стараются не замечать, вроде как это ниже их достоинства… Неожиданно одна девчонка подходит к ним вплотную. Заглядывает в их писанину и — громко так, отчётливо: "Фигня какая-то!"… Только на самом деле она не "фигня" сказала, понимаешь? Чуваки едва взглянули — и дальше продолжают… хотя, что характерно, листки для ознакомления один под нос другому больше не суют. Далее эта, которая посмелее, подружке кричит: "Смотри, как я умею!" — Берёт с земли небольшой камушек и натурально кидает в парней; те переглядываются, но потом снова за своё. Тогда она совсем уже громко орёт: "Смотри, как я умею!" — и плюёт в ближнего… Ну, тут уж ребятишки резко взяли с места и быстрым шагом удалились… А девочки — ну, снова чем-то своим занялись.
Мы идём и молчим. У меня на душе тяжко. На Янку даже не смотрю, вообще боюсь глаза поднять почему-то, сам не знаю, почему. И тут с её стороны такое замечание следует: "Дети, — говорит, — настоящие медиумы, сразу распознают человека. И не пройдут мимо того, у кого по лицу видно: ну не представляет он, что будет делать, если в него камень бросят… Как и животные: собака обязательно нападёт на человека, не знающего, что он будет делать, если она на него нападёт! Отсюда мораль: дети и животные — одного поля ягоды". Снова молчком… Я вдруг неожиданно для самого себя спрашиваю: "Ян, а кто у тебя отец?"… "Космонавт. В безвоздушном пространстве зависает!" — всё ей хиханьки… "Не, ну серьёзно!" — "Если серьёзно, то тебе об этом лучше не знать". — "Как так?" — "Всё, Санечка!"…
А как раз на следующий день я её отца первый раз-то и увидел. Такой невысокий, худой… Маленький в общем. Но… шибздиком его назвать даже про себя язык не повернулся бы. Понимаешь — лицо… Я сразу подумал: не то что-то… Хотя голос такой приятный, и манеры… и говорит складно… Но всё это — как рябь, из-за которой дна не рассмотреть… А на дне какие-то мутные силуэты движутся… Только не видно их: солнце слепит…
Мы из кино возвращались. "Зайдёшь?" — "Зайду". Заваливаем к ней домой. Сидит незнакомый дядька, причём в костюме. Мать вовсю шуршит на кухне, напевает что-то… "Папка!" — кричит Ульяна и бросается этому на шею. "Папка" её поймал, усадил на колени, стал на ушко ворковать чего-то… На меня, кстати, ноль внимания. Тут Янка с коленей-то слезает и показывает на меня: "Папа, знакомься: это мой новенький… Советую запомнить особо: у него неплохие шансы стать последним", — она, вообще, всегда была мастером на такие подколки. Но при этом я замечаю… Что за чёрт! — впечатление такое, ну… Короче, не так уж и хочется ей нас познакомить, факт. Смотрит на меня как-то странно… Отец её молча встаёт с кресла и протягивает руку. Пожимаю. Рука как рука.
Ну, посидели немного… Яна изо всех сил пытается организовать мужскую беседу, во время которой сможет скромно ронять свои бесподобные замечания, но не выходит. Уже и Софья Михайловна с кухни прибежала: "Ой, Санечка, я ещё по тебе и соскучиться не успела! Молодец, что зашёл… Николай, вы уже познакомились?" — и снова на кухню; нет, не получается беседы у нас… Некоторое время что-то мямлить пытаюсь, но чувствую, зря это: всё, что я могу ему рассказать, человеку явно не интересно, хоть он, из вежливости, и вставляет какие-то, ничего не значащие, реплики. При этом ни на минуту не прекращая меня глазами сверлить. Я уж и не знаю, куда деваться…
Тут Яна углядела что-то и, загоревшись, бежит в другой конец комнаты, а возвращается с клеткой. Небольшая такая клеточка.
Смотрю — и никак не пойму, где птица-то! Наконец разглядел, когда Яна поднесла поближе: там, оказывается, змея — самая настоящая! Хоть и ужик обычный, а всё равно как-то не по себе… Чёрный такой, с оранжевыми пятнами у головы… Симпатяга, в общем.
"Папка! Вот какое тебе спасибо огромное!" — сунула мне в руки клетку, а сама руками показывает, какое. А между тем — клетка-то… Там щели между прутьями такие, что не только уж, целый удав проползёт! "А как же это? — спрашиваю. — Не убежит?"
Николай (отчества до сих пор не знаю) посмотрел на меня внимательно. Так посмотрел, как… Как будто я только что рекорд в глупости поставил. "А зачем ему убегать? — отвечает. — Он ведь не дурак, чтоб не понимать: лучше, чем внутри, ему нигде не будет. А захочет на волю — ничего страшного: погуляет и снова назад приползёт".
Я, признаться, не сразу нашёлся, что ответить… В итоге сдуру решил идти ва-банк и развивать тему: "Интересно, каково это, жить в клетке!"… Опять в ответ этот пронзительный и в то же время недоверчивый блеск из-под припухлых век и назидательный тон: "Каково — и сам знаешь: мы все в ней живём, в клетке-то… Во всяком случае, мир от неё почти ничем не отличается, — разве только тем, что настоящая клетка начинается там, где просветы между преградами меньше размеров тела, в котором заключено твоё сознание. Но в этом смысле главная клетка — это как раз твоё тело и есть… на что, кстати, слово "заключено" прямо указывает. Так что змейка, пожалуй, свободнее всех в этой комнате, вместе взятых: сознанием не обладает, — а тело её свободно в пределах, которые она не в состоянии постичь".
Сижу и чувствую себя последним идиотом: ничего не понимаю. А он — "…Правда, есть ещё один способ обрести волю: нужно у себя внутри её поискать!" — и тут замолчал вдруг… У меня, чисто автоматически, вырвалось: "Как это?" — Николай зачем-то стал внимательно рассматривать свои ногти, сначала на одной руке, потом на другой… Как будто и не слышал вопроса. Наконец снизошёл: "Да, в общем, всё довольно просто: если ты свободен лишь в границах, которые тебя тяготят… иными словами, если обитаешь в ограниченном, тобой же самим воспринимаемом как клетка жизненном пространстве — и, следовательно, не можешь дотянуться до некоторых вещей за его пределами, то… почему бы не найти способ доставлять эти вещи непосредственно внутрь клетки, а? — или на худой конец научиться в них не нуждаться".
Вижу: Яна — примостившаяся на краешке стула и обхватившая руками поджатые ноги — напряжённо следит за нашим странным разговором, и разговор этот явно её тяготит. Я это истолковал в том смысле, что… ну, одним словом, пора мне, наверно, домой: люди, судя по всему, давно не виделись, наговориться хотят, насмотреться друг на друга… Вот и стал играть спохватившегося: "Ой, а сколько сейчас времени?.. Да неужели? Так поздно?! Ничего себе… Побегу-ка я домой!"… Короче, перемещаюсь деликатно в прихожую. Догоняет меня Яна. "Слушай, Побегука! — Такой я её ещё не видел: нервная какая-то, взвинченная… — Ты папу моего сегодня — не видел. И вообще, в ближайшие несколько лет не увидишь — понял?" — "Не понял". — "Ладно, тебе и не надо понимать. В общем, я всё сказала!" — и обратно, в комнату… Ни "пока", ни "люблю", ни вообще доброго слова.
Надеваю штиблеты свои, ищу ложечку… Выходит её папаша. Молча. Облокотился на притолоку и — смотрит.
Зло меня разобрало, не передать! А он тем временем: "Юноша, можно задать вам вопрос?" — "Попробуйте". — "Кем работает ваш папа?"
Тут мне захотелось сказать что-нибудь такое… Чтобы снять с него хоть мелкую, да всё же хоть какую-то стружечку… Ну, я и ляпаю: "Капитаном внутренних войск!"
Приврал то есть: сроду мой папахен конвойником не был, наоборот — последние несколько лет на космодроме в Плисецке, в каком-то бункере обретается… Как в той же клетке.
Молчание. Ульянин родитель больше вопросов не задаёт. Я кончил с ботинками возиться, голову подымаю, а его уж и нету. Нет так нет. Куртку надеваю и выхожу, дверь у них и снаружи защёлкивать можно… Ну и денёк выдался, думаю.
…Назавтра Яны в школе не обнаруживается. Вечером звоню, никто не берёт трубку. Ну, думаю, поехали куда-нибудь отдыхать. Наверно, с учителями как-то договорились…
Тем более что на следующий день — та же история: нет Янки.
Во время биологии заходит Изольда Сергеевна: "Мне Борисенко нужен, буквально на минутку!" За дверью она сразу начинает причитать: "Так жалко, Сашенька, что всё у вас так и закончилось! Случилось что-то? Хотя это, конечно, не моё дело… Ключ у тебя с собой?"
Достаю ключ, возвращаю. "Вот и отлично, — приговаривает, — молодец, что с собой носишь… Теперь-то, как я понимаю, он вам больше не понадобится?" — и заглядывает мне в лицо, снизу вверх… Нет, всё-таки тупею я в подобных случаях, что ни говори. "Почему?" — спрашиваю. Вскинулась, заволновалась: "Ну как же! Ульяну-то Мануйлову родители в другую школу перевели. Вчера утром отец её за документами приходил".
Тут пол у меня из-под ног пополз, будто оползень… будто к обрыву что-то увлекает… Пытаюсь ещё цепляться за какие-то чахлые вроде бы кустики ("А в какую, Изольда Сергеевна, не знаете?!"), но… "кустики" как бы оказываются у меня в руках, — и я тупо смотрю, как с их корешков осыпаются мелкие комочки иссохшей глины: "Не знаю, Сашенька, не сообщил он… Сказал только, что вынужден в другой город переезжать, что-то связанное с его работой… Ты не знаешь, где он работает?"
Нет, я не знаю, где он работает.
…Прошла неделя. Её я всю пролежал дома, болел. Температура поднялась, и вообще…
Лежу под одеялом, ничего не делаю, только в потолок пялюсь. Засыпаю… Звонит телефон. Беру трубку — она!
  — Чего в школу не ходишь? — как ни в чём не бывало, а у самой голос весёлый такой…
  — Ты где была?! — ору (параллельно сдирая с себя треники и стараясь дотянуться до джинсов).
  — Где была, там уж нет, — переливается, как ручеёк.
  — А отец?
  — Мы с мамой — вернулись. А отец… ты помнишь, что я тебе сказала в тот раз?
  — Послушай…
  — Помнишь или нет?
  — Ну допустим.
  — Ну вот и закончили разговор! Всё. После уроков я жду тебя дома. — И гудки.
Сижу на кровати, будто пьяный. Руки почему-то дрожат, губы прыгают… Очень мило! Даже не объяснила толком. Вечно она… это самое… Но ведь это — она. Кесарю кесарево… и никак иначе.
…Месяц, другой… Всё прекрасно: мы вместе.
Как-то сталкиваюсь в коридоре с Изольдой. Виноватая такая, как побитая собачонка: "Санечка, вожатую новую прислали… Так что ключик-то я вам не смогу вернуть…" — А я радостный такой, улыбчивый: "Да что вы, Изольда Сергеевна, спасибо вам большое, вы и так уже столько для нас сделали…" Она скорбно так губы поджимает: "Отец-то Улечкин… Не рассказывала она вам?" — "Нет, Изольда Сергеевна, а что такое?" — "Ой, ну тогда и я не буду… Это вы, Саша, лучше сами у неё расспросите… Бедная девочка!" — сжала мне крепко руку своей лапкой, вроде чтобы подбодрить, и торопливо улизнула от дальнейших расспросов.
Вечером сидим с Яной у неё дома, на кровати, смотрим по видаку "Манхэттен" вуди-алленовский, Софья Михайловна куда-то свалила… Молчим…
  — Куда поступать-то будешь? — задаёт вопрос, как всегда, неожиданный. — Времени-то на раздумья всего ничего осталось!
  Я напрягся, перетасовал в голове какие-то несвежие варианты — отцом муссируемые в последнее время…
  — Ну, — соображаю на ходу, — неплохо было бы в МГУ поступить, на филологический… Или в литинститут ещё можно попробовать…
  — Ты что, филоложеством заняться хочешь? — усмехается.
Я даже обиделся:
  — Во всяком случае, меня занимают разные филологические проблемы!
  — Какие, например? — Белеет в полумраке улыбка.
  — Ну-у… Вообще! Люблю язык, слово… художественное…
  — Язык, слово — не более чем средства общения. Просто нструменты! Любить их — это паталогия, не находишь? Типа фетишизма, — и смотрит из темноты, как пантера.
  — А по-твоему, стоит любить…
  — Само общение. Или саму жизнь… Меня, в конце концов! Всё, что хочешь… Но любить инструментарий просто глупо. Ох, уж это мне гуманитарное образование… — таким усталым голоском умудрённой опытом светской львицы.
 — Что ты имеешь против?!
 — Да хотя бы то, что… Ну вот смотри: допустим, математик доказал какую-то теорему. Всё! Больше её никто доказывать не станет, — по крайней мере, таким же способом… Тот, кто всё-таки решит этим заняться, прослывёт несерьёзным человеком! Или дилетантом… Да и другим путём доказывать ту же теорему — бессмысленное баловство! Что доказано, то доказано, тема закрыта… и, главное, все профессионалы в курсе того, какие темы закрыты, — изобретать велосипед дураков нет.
А возьмём писателя или философа! — Она даже привстала от волнения. — Вывел, к примеру, такой деятель закон развития общества или там, не знаю… раскрыл какую-нибудь психическую особенность личности определённого склада… и что дальше! Где гарантия, что то же самое кто-то другой не написал сто или двести лет назад? Как проверить?! Всего написанного в этой области не прочитаешь, объёмы надо перелопатить немыслимые… Вот и получается, что ни один такой логофил никогда не знает наверняка, сам ли он сочинил нечто или передрал у кого-нибудь!
— Погоди, погоди… Люди пишут не потому, что соревнуются, кто кого круче!
— Хорошо, тогда скажи, почему?
Я задумался.
— Да вот, скажем… Потому что хотят поделиться своими мыслями с другими людьми.
— А кто сказал, что их мысли так уж ценны, а?! Поделиться они, видите ли, хотят, благодетели… В чужую душу не заглянешь, — может быть, у каждого внутри такая бездна откровений, что только держись!
— Но послушай…
— Нет, это ты послушай! — Глаза блестят. — Столько книг написано! Хороших, умных… А думал когда-нибудь, для кого они пишутся?
— Ну… Для тех, кто способен их оценить по достоинству.
— Именно! А что нужно для того, чтобы человек, пока ещё не способный ценить их в полной мере, научился этому?
— Видимо, нужно читать как можно больше…
— То есть замкнутый круг: чтобы понять одни книги, нужно сначала прочитать другие, а чтобы в те въехать, требуется какие-то ещё проштудировать… При том, что, даже если тебе кажется — наконец-то, въехал! — нет никакой гарантии, что ты на свой счёт не заблуждаешься… И, кстати, вот ещё что: когда? когда человеку всем этим заниматься? — Она соскочила с кровати и села передо мной на корточки, глядя прямо в лицо.
— Что значит "когда"? — Я пощекотал ей пальцем подбородок, но она лишь досадливо мотнула головой:
— Прекрати. Вопрос принципиальный… "Когда" — значит именно когда! Процесс чтения отнимает безумно много времени. Человеку рано или поздно приходится выбирать: или он тратит свою жизнь на чтение чужих описаний чужих жизней, на анализ чужих представлений о жизни — или живёт сам! Помнишь, мы говорили о парадах на Красной площади? Ну, танки там, ракеты… Шеренги солдат с автоматами… Всё напоказ! И про людей, которые большей частью тоже живут напоказ, помнишь?! Да, правильно, ещё Шекспир сказал: "Жизнь — театр, а люди в нём — актёры"… а мне вот, например, не хочется кривляться на сцене! — и тебе, надеюсь, тоже… Но разве лучше быть в этом театре зрителем? Что он вообще такое, театр?! Замочная скважина для импотента! Дырка в двери — за которой трахаются те, кто может! И только в том случае, если любовники о существовании наблюдателя знают, их занятие становится предосудительным — но положение зрителя-то позорно всегда: раз наблюдаешь, значит сам — не способен! — Она встала, и белоснежная блузка под её руками разодралась надвое. — Кстати, о трахе…
Через час, стоя рядом со мной во дворе, под детским мухомором, где мы пережидали ливень, она вернулась к теме:
  — Пойми!  Если отвлечённо, то чтение — занятие достойное. Но лишь для тех, кто ещё только познаёт мир, учится в нём жить по-настоящему! Я говорю о детях… а для них надо писать просто, не нагромождая символы, — для понимания которых нужно прочитать ещё что-то… Но у взрослых людей вообще всё иначе: кто читает достойные, качественные книги, тот, как правило, не располагает временем, чтобы жить — в полном смысле этого слова… Например, творить достойные, качественные — нет, не книги, но вещи! Или хотя бы на них зарабатывать…
— Ну хорошо, — говорю. — Но ведь и книги тоже старятся, тексты перестают отвечать требованиям современности… Кто-то всё равно должен обновлять это дело… Да и не всем же заниматься физическим трудом, вещи там мастерить или… Ты послушай, послушай! Вот, допустим, если я по жизни делаю что-то, с твоей точки зрения, бесполезное, а больше всё равно ничего делать не хочу и не умею… что же, лучше было бы, если б я воровать пошёл?!
Яну аж передёрнуло. Она повернула ко мне лицо, на котором светились редкие брызги, залетевшие снаружи… Она проговорила посеревшими губами:
— А почему ты меня об этом спрашиваешь? — и облизнула губы.
Я растерялся:
— Кого же мне ещё… Что с тобой?
— Так. Ничего. — Она выскочила из-под грибка и, стремглав пробежав под дождём расстояние, отделяющее песочницу от подъезда, нырнула внутрь… Потом я долго к ним звонил, не открыла.
А на следующий день — как и не было ничего… Не понять этих женщин!
…Короче, пришло время, и поступил я… в МИРЭА всё-таки. Мне и отец советовал… На вечерний поступил, а днём работал в мебельном. Шкафы там, диваны всякие… Короче, вещи. Делать не делал, но погрузить — всегда пожалуйста.
А Яна — в медицинский подала… Но не взяли. Решила на следующий год опять пробовать. Пока что устроилась в больницу, нянечкой… Вот не ожидал, что способна на такое! — утки за больными выносить, пролежни обрабатывать…
Она по этому поводу сказала следующее: "Я, — говорит, — хочу проверить себя на прочность. На разрыв. В жизни всякое случается… Можно в одночасье в таком положении очутиться, что взвоешь с непривычки. Вот я и хочу… привыкнуть заранее! Ну, и заодно узнать, на что способна".
…По-прежнему встречаемся регулярно… За исключением тех дней, когда я околачиваюсь у Василия. Хотя иногда и её с собой беру к нему… Пару раз даже позировала мне для Васиных интерьеров, мы его на это время за бухлом усылали, чтоб не мешал, а тёткам на стенах я специально чужие лица пририсовывал, чтобы Янку распознать нельзя было… Но он, волк, всё равно догадался.
Мы один раз, когда собрались от него сваливать… Янка, та уже обулась и курит на лестнице… Он меня в комнату поманил, я вхожу, а он стоит, руки на груди сложив, и смотрит на мои художества. Слышу: "Красивая она у тебя". — "Кто?" — Он как будто не слышит: "Тяжёлая, должно быть, ноша-то…" — "Ладно, — говорю, — Вась, до завтра!"
…Сидим как-то на скамеечке перед подъездом: до дома её проводил, расставаться неохота, вот и сидим… Она спрашивает: "Слушай, ты как, вообще, к детям относишься?" — "В смысле?" — "Ну, своих когда-нибудь думаешь заводить или как?"… Помню, подумал, грешным делом, что она, может быть, прямо сейчас же, немедленно завести их предложит, — как тогда, в начале самом, целоваться… "Пока не думал", — говорю. "А я, — выдаёт она вдруг, — не хочу!"… Ну, меня такая позиция особо не напрягает (в то время вообще до лампочки были абстракции всякие), но всё равно удивительно… "Что так?" — "Да вот, — слышу, — в больнице насмотрелась… Лежит старушка, под себя ходит… Плачет круглые сутки. А ведь когда-то девочкой была, любимой дочкой чьей-нибудь… Короче, родишь кого-нибудь, чуть он или она начнут себя осознавать как следует, глядишь, а жизнь уже не просто жизнь, а — подготовка к смерти… И зачем мировую скорбь подпитывать?!"
"Знаешь, Ян… — А я что-то злой был: настроение тем утром в магазине испортили, прямо как воздух, да и в институте… — Ты, — говорю, — себя что, несчастной в данный момент ощущаешь?" — "Да вроде нет". — "Ну вот и дети твои — тоже в случае чего не станут по поводу будущей кончины всю жизнь париться… И нечего других грузить, когда тебе поумничать пришла охота! Подобными словами, — про юных девочек, что старухами скоро станут, — если хочешь знать, Песенник этих самых девочек окучивает, наших с ним общих одногруппниц!"
Думал, встанет и уйдёт (у нас так уже бывало), но нет, взяла меня за руку, гладит, а сама бормочет что-то, примерно в таком роде: "…И было сказано: "Да будет человек первые семь лет жизни познавать мир материальный. И да будет человек вторые семь лет жизни познавать мир духовный. И да будет человек третьи семь лет жизни совершенствовать тело материальное… И да будет человек четвёртые семь лет жизни совершенствовать тело духовное. А всё, что будет человек делать потом, после, является отражением, подёрнутым рябью; представлением в театре теней; шествием тигров и драконов, набитых соломой и паклей". И было принято…"
Она взглянула искоса, оставила в покое мою ладонь и, уперевшись локтями в колени, запустила пальцы в свои волосы. Я услышал шёпот: "Древняя восточная мудрость… Но интуитивно это понимали и некоторые европейцы: "семь" ведь числом, обладающим сакральным смыслом, и в христианстве считается… Лермонтов, предвидя подступающую бессмыслицу, уже к двадцати семи годам стал таким отчаянным, что просто не мог, рано или поздно, не нарваться на пулю… Рембо — тот вообще в двадцать семь бросил писать, чтоб не пришлось позориться за поздние потуги… Есенин боролся с Законом дольше, он ведь был деревенский паренёк, неотёсанный, — всё никак не мог поверить, что возникать не имеет смысла. Потом-то уже, конечно, почуял… Санечка, милый мой! Нам осталось каких-нибудь десять лет… И что ты планируешь успеть за этот срок?!" — Уткнулась в ладони и плачет…
Тут я принялся её утешать, и в объятиях-поцелуях этот морок, как тогда показалось, растворился без следа.
…Звоню где-то через неделю (несколько раз пересечься успели, но всё в спешке, в какой-то будничной колготне, к тому же и сессия у меня началась!)… в общем, звоню, а никто не подходит. Раз, другой набрал номер — голяк. Ладно… На следующий день та же история. И послезавтра… Послезавтра я сходить к ним решил, убедиться, что всё в порядке.
Открывает она мне дверь, полуголая. Конкретно — из одежды только шорты и бусы какие-то деревянные, целая связка. Пьяная… При том, что пьяной я её никогда раньше не видел. А главное-то! Вместо её роскошного волосяного водопада — какие-то куцые огрызки на черепе, да ещё и в косички заплетённые… "Что с тобой такое?! — ору на неё, как ненормальный. — Что это?! На кого ты похожа!" — "Я-а? Я… н-на! Ни на кого… Ык! Не похожа я… (Гордо.) Я, блин, микрокосм, вот кто! А это… Ык! (Скромно.) Это мои микрокосмы… (Неожиданно агрессивно.) А если тебе не я, а мой хаер нужен, то… Погоди, я сейчас…" — и в комнату… Ну, а я, конечно, за ней. Вылетает навстречу с охапкой волос и кидает под ноги: "На! Забирай! Всё забирай, ничего для тебя не жалко, миленький ты мой, ы-ык… А возьми меня с собо-ой!" — и рукой за лицо схватить норовит.
Тут я скрутил её и в ванную понёс. А она вырывается! "Встретил космонавта, убей космонавта", — кричит. Чуть не укусила… Когда я душ холодный включил, такой ультразвук выдала, что у меня ещё с полчаса в ушах звон стоял… Зато и в себя пришла вроде бы.
Оставил её там, а сам в комнату решил наведаться, взглянуть, как и что. Захожу… Ну, всё понятно. Какая-то лабуда по стенам нарисована, какие-то многорукие деятели… И кругом цитаты, цитаты… Например: "На эту землю, обильно унавоженную надеждами и энергией копошащихся насекомых, стоит смотреть не иначе, как сквозь богемское стекло!" — и ещё много чего в подобном стиле… Мне особенно одна телега запомнилась, из нескольких пунктов:
"1. Путь не имеет Цели.
 2. Какую бы ношу ни взвалил ты на свои плечи, отправляясь в Путь, рано или поздно тебе придётся её бросить, не достигнув Цели — ибо Цели не существует.
 3. Поскольку ношу в любом случае придётся бросить — не всё ли равно, где и когда?
 4. Ноша всё ещё на твоих плечах? Брось немедленно: если не имеет значения, где и когда, то почему не здесь и сейчас?!"
Это было нацарапано издыхающим фломастером над кроватью, в ногах — напротив изголовья. Убил бы того, кто такое выдумал.
…Входит Яна едва в накинутом халате… Косицы распустила, волосы пригладила кое-как… Самое смешное — ей даже идёт… Садится на постель и перед собой смотрит — без выражения.
Хотел потребовать объяснений, — мол, что это всё значит? —но, к счастью, догадался повременить. Сама скажет…
Молчала, молчала, потом потянулась ко мне, как маленькая; взял я её "на ручки", походил немного по комнате: вот и погуляли, вот и хорошо… Теперь самое лучшее — спать уложить девочку. Утро вечера мудренее.
Засунул её под одеяло, рядом присел… Гляжу, засыпать начала. Только я начал тихонько с кровати привставать, чтобы, не разбудив, убраться, она вдруг начала звать сквозь сон: "Саша, Саша…" — "Я здесь! Здесь". — "Сашенька, не уходи… Не бросай меня, ладно? Ты только не бросай меня!"… Я чуть не заплакал. "Всё путём, — говорю, — Янка. Путём." Она глаза открыла, в них слёзы стоят. "Не бросишь?" — "Ну что ты, конечно, не брошу!" Улыбнулась, как солнце сквозь дождь, и просит: "Тогда помоги мне завтра обои переклеить! А то мама из отпуска вернётся, а тут такое…" — "Замётано", — отвечаю.
…Слава богу, рецидивов не последовало… Зато я однажды на улице Изольду Сергеевну встретил, — завучиху свою бывшую, ага… Уж так она мне обрадовалась — даже неудобно стало… Разговорились… "Ну как, — спрашивает, — вы с Улечкой поживаете? Не поженились ещё?" — а глазки так и бегают…  "Да что вы, — отвечаю. — Сперва деньжат надо подкопить… на то, на сё… Жить ведь на что-то надо!" — "А разве отец её вам не помогает?" — "А при чём здесь её отец?"… Тут она сразу засуетилась: "Ой, забыла совсем, что опаздываю… Прости, Санечка, как-нибудь в другой раз…"
"Что-то про главного обитателя нашей общей клетки давно не слыхать ничего", — говорю вечером. Яна глаза на меня вскинула, оторвалась от вязания, ждёт. "Ну, — поясняю, — про отца твоего". Опустила глаза, снова за спицы… "Знаешь, Яна, — завожусь я, — мне надоело!" — "Что именно?" — "Объясни, что это за тайны вокруг да около!" — Молчит… Вдруг швыряет вязание на пол: "Вот ты мне лучше объясни, зачем тогда сказал ему, что твой отец — ментяра? Ты, вообще, знаешь, что он меня после ухода твоего чуть не убил?!"
Хватаю её за плечи: "Откуда мне знать, что там за чертовщина между вами происходит? Что можно говорить, чего нельзя… Ну достал он меня в тот раз, достал! А тут ещё и вопросы пошли какие-то… Вот и брякнул первое, что пришло в голову, — лишь бы не стоял над душой. Не помнишь, что ли, как он меня весь вечер изводил своими бреднями?!" — сам при этом трясу её, как куклу, она в руках у меня мотается безвольно… Я, как увидел это, сразу отпустил: думал ей плохо.
А она встаёт и тянет меня вон, — куда-то в глубь квартиры, где я и не был никогда… Как выясняется, к маме. Софья Михайловна сегодня в ночную смену, и свет поэтому не горит.
Яна его и не включает. Она подводит меня к письменному столу, снимает с шеи ключик на цепочке и отпирает нижний ящик. Берёт оттуда нечто, завёрнутое в тряпку. Разворачивает. Пистолет. Простой и обыденный, как ножницы. Молча… Заворачивает и убирает туда же, где был. Вешает ключ на шею.
Выходим из комнаты. Слышу: "Отец выбросить велел: сам не успел, торопился… А мне жалко стало".
Молчу. Что тут скажешь.
Покурили недолго на лестнице, и я домой пошёл.
А по дороге внезапно решил в нашу школу завернуть, так вдруг захотелось… не знаю сам, чего именно. Может быть, вернуть то, что возвращению не подлежит, а?
…Захожу с тыла, через поваленный участок забора перелезаю. Смотрю, окна тёмные, — только в пионерской комнате свет… О, — думаю, — наверно, новая вожатая. Интересно, интересно…
Огибаю здание, шагаю к подъезду… пытаясь представить себе, какая она, эта новая… Это нетрудно, видал я таких… Как правило — могучий зад, плюс вымя — как у первобытно-общинных богинь плодородия, плюс поросячьи глазки под крашеной соломой… Но всё равно интересно ведь!
…Подхожу на цыпочках к двери, осторожненько так начинаю открывать… Сидит существо. Маленькое, худосочное, без грудей, безо всего… да ещё вдобавок ко всему и в очках. Примерно в таких же, как Изольда Сергеевна носит, завучиха, да ты её помнишь… И тут дверь ка-ак заскрипит! А ведь тишина во всей школе, — только эта у себя в тетрадке строчит, наверно, планы составляет какие-то… И в этой тишине — "Скри-иииииип"… Блин, я думал, сейчас заорёт — да так, что все пионеры района сбегутся… Так нет же. Вскочила только, стул опрокинула.
— Вы кто? — Глаза сквозь очки, как блюдца, огромные…
— Саша.
— А я Вера. — И поправилась: — Вера Валерьевна.
— Что-то в горле пересохло, Вера Валерьевна. Водички у вас не найдётся попить?
— Есть чай из термоса, — отвечает. — Но холодный. — И покраснела.
К столу подхожу, заглядываю через плечо ей… "Ого! Вот вы чем занимаетесь… "Военно-спортивная игра для будущих медсестёр"? Ясненько… Но ведь тут важно броско назвать, с выдумкой… Назовите хотя бы "Озорница", а что!" — и по-свойски подмигиваю.
— Слушайте, — говорит, — что это вы… как у себя дома!
— Я, Верочка, и есть практически у себя дома: ключи от этой комнаты не один месяц у меня в кармане лежали, такое вот доверие Изольда Сергеевна оказала…
— Мама дала вам ключи?! Ой… — Снова зарделась. Ну что за наказание! Не девушка, а прямо мак какой-то… Так что я её даже не понял сперва.
— Какая ещё… Что? Изольда Сергеевна — ваша мама?!
— А что такого?
— Да нет, ничего, — отвечаю.
…Посидели, попили чаю. Действительно, холодный. И вообще. "Пора мне, Вера Валерьевна". — "Александр. — Запнулась. — Мне неловко обращаться к вам с просьбой, но… Вы не могли бы проводить меня домой? Хотя б немного! А то поздно и темно…"
Через полгода мы с Верунчиком поженились. Полгода — срок, потребовавшийся её матери и отцу-пенсионеру, чтобы уверовать: намерения у меня самые серьёзные, а решение объединить наши судьбы — окончательное, взвешенное и продуманное. Отмечали скромно, в узком семейном кругу… Мой папаша, приняв на грудь, сотворил на Верунчиковом фортепиано одну из самых своих любимых вещей: розенбаумовских "Уток"; остальные гости весьма трогательно подпевали, а Верунчик — та всё больше молча розовела сквозь фату; что же до моей мамы, то… Ну да, я ведь ещё не упоминал, у меня и мама имеется, инструктор по технике безопасности на Останкинском мясокомбинате… Так вот, мама подарила нам две бутылки "Арарата", связанные красной лентой, и наказала открыть их не раньше, чем на серебряную свадьбу, — тогда и проверим, мол, что более выдержанным получилось: коньяк или "чувства"…
И Василий тоже, представь, женился на ком-то. Ну что ж, думаю, счастья ему, заслужил. Без дураков, мужик хороший… Встречаться, правда, стали реже после этого: всё-таки у семейных людей своя жизнь… Новые отношения, новые проблемы какие-то… Притом он себе где-то такую крокодилицу откопал, что, одним словом… Короче, жуть. И, понятное дело, вряд ли она станет симпатизировать пацану, который её благоверному жилплощадь такими тёлками разукрасил… Такими — какой ей в жизни не стать! — хоть ещё пятьдесят лет харю размалёвывай.
…Как мы с Верунчиком свадьбу сыграли, так и началось… Ничего не могу поделать с собой, тянет… к Янкиному дому-то. Под окнами побродить, посмотреть, как там она… Может, в окно высунется… Или нет, лучше не надо. Лучше просто так — постою порожняком где-нибудь неподалёку. Под грибком, в песочнице…
И вот однажды не стерпел. Пришёл туда, грибок на месте. Подхожу и вдруг вижу, что там уже кто-то стоит… А сумерки уже, потому сразу и не заметно было… Смотрю, а это папаня её. Во попадалово… Хотел уж развернуть лыжи на сто восемьдесят, да он меня уже заметил.
— Ага! — говорит, — ужа назад потянуло? — и невесело так улыбается. Сразу видно, постарел… Помягчел как-то.
— Да нет, — отвечаю. — Просто захотелось проверить: всё ли я в клеточку перетаскал — или ещё что нужное снаружи осталось.
— А ты смелый. — Скалится. Выходит из-под шляпки. — Хочешь, я тебя прямо сейчас, на виду у людей, грохну?
У меня, сам понимаешь, очко и так давно на минус играет, а тут уж вообще…
— Не, — пытаюсь, однако, ухмыляться в ответ, — не грохнете: поздно уже, все телевизоры смотрят; никому нет дела до ваших подвигов.
Он побледнел, аж зелёный сделался — в фонарном-то свете. Всё, думаю… Нет, снова улыбается, а вокруг темно, лишь одна улыбка мерцает во тьме.
— Значит, говоришь, не тянет? Меня потянуло вот… Чует ужик: скоро новые прутья образуются, почаще и покрепче малёк… А к себе в клетку всего, что нужно, не перетаскаешь ведь… Вот и приполз… Попрощаться. Прощай и ты, раз такое дело…
И протягивает мне руку. Я, не ожидая подвоха, даю ему свою. И тут он начинает её… пожимать.
…Что такое станок с ЧПУ, знаешь? Ну, фрезерный или токарный там… Скажем, задана программа, — и та штука, в которой резец крепится, не помню названия, суппорт, что ли, ползёт к патрону с болванкой… Не-а, неудачный пример, тут что-то другое… Гидравлический пресс! — вот на что было похоже: так же медленно он мне стал руку сжимать… и так же неотвратимо. Пока я просто на колени не упал перед ним.
А он в это время говорит… Вроде бы ни к кому конкретно не обращаясь, но вместе с тем явно рассчитывая на моё внимание:
"…Странная штука жизнь. Не жизнь, а лотерея, но какая, вот вопрос! Вращается лототрон, останавливается… Ведущий вынимает из него… не дурацкие шары с цифрами, а свиток пергамента, такой заранее заготовленный список, с которого остаётся лишь зачитать имена выигравших! И тут главное для тебя — терпеливо ждать. Потому что известно ведь: абсолютно все имена сюда внесены! Никто не забыт, ничто не забыто, — нужно просто дождаться… А ждать иногда приходится долго, очень долго, но фокус-то в чём: рано или поздно любому списку приходит конец, а ведь и твоё имя тоже есть среди прочих! — не ссы, дождёшься… И вот уже заметно, что список подходит к концу; значит тебя скоро назовут! — радуешься ты, хотя определённый мандраж при этом всё ж испытываешь… И вдруг — всё! Кончился… а тебя в нём не оказалось. Не, ну нормально?! Начинаешь волноваться, бегать вдоль рядов, биться, кричать… А со сцены тем временем уносят инвентарь, — и уже ведущий посылает к тебе охрану: узнать, чего товарищу надобно… Ты популярно объясняешь, и он, удивлённо приподняв брови, начинает по новой разматывать свою маляву, вчитываться… Снова ничего… "Как же так?!" — "Да вот так как-то… Сами удивляемся!" — говорят братишки, — а потом бедолагу под белые рученьки выводят за скобки… или, что бывает чаще, попросту выносят на пинках. Впоследствии окольными путями до тебя доходит информация, что имя таки было: его обнаружили на оборотной стороне листа, — куда, конечно же, никто не удосужился заглянуть вовремя… Если ты ещё когда-нибудь… — тут он сжимает свои тиски так, что я вскрикиваю, а в кисти что-то отчётливо хрустит. — Если ты ещё когда-нибудь захочешь со мной перетереть, просто приходи сюда. Только почаще! — тогда, возможно, и пересечёмся как-нибудь…"
Отпускает меня, и я падаю в песок. Чтобы сразу завопить, как раненый лось: на руку опёрся, которую мне только что раздавили.
Как-то всё же встал на ноги… И поэтому — увидел…
Увидел: вот он идёт мимо их дома — наискосок, к универсаму. Выходит на дорогу. Вот позади него трогается белая "восьмёрка". Набирает скорость. Нагоняет его и — догоняет… Удар бросает Николая метров на пять вперёд. Он ещё жив и пытается ползти. Из машины выходит человек в форме; вынимает неестественно длинный ствол; еле слышный хлопок — и голова Николая вяло утыкается в лужу. Вот появляется ещё один мент; они, вдвоём с первым, забрасывают тело в багажник, и машина исчезает в переулке.
…МИРЭА я бросил: хватит дурака валять, не моё это… Работу — тоже: чем из-за сломанной руки бюллетень на месяц брать, лучше уж спокойно повестки из военкомата дожидаться.
Сходил в армию… Папаня там со своими что-то покумекал, помудрил, и получилось, короче, так, что служба меня особо не тяготила: хлеборез — дело не страшное…
Вернулся, поступил в литинститут… Не из последних там был, кстати, — сам Рейн меня на семинарах похваливал…
Окончил, и — понеслась байда по кочкам: то у Дидурова, в рок-кабаре, стихи почитай, то на Новодевичьем проезде, а то вдруг и в малом зале ЦДЛ… Ничего, освоился понемногу. Книжку вот выпустил…
Читаю раз кое-что из невошедшего, — в Доме Хонжонкова дело было… Смотрю, ряду в шестом или седьмом сидят Ульяна Николаевна и… гляди-ка! — и Песенник рядом с ней… который теперь уже и не Песенник вовсе, а совсем наоборот — Станислав Владимирович. Они давно поженились, ещё когда я в Кандалакше курс молодого бойца проходил. Дело, соответственно, прошлое…
И всё-таки я чуть не поперхнулся, когда её увидел. Изменилась. Местами раздалась, обвисла… Глаза, правда, те же.
После выступления подхожу к ним. "Привет!" — "Привет!" Немного поболтали… У них уже двое: мальчик и девочка… Яна как стала расписывать, до чего Леночка сообразительная да насколько быстро у Димки первый зубик прорезался, у Станислава Владимировича лицо поскучнело, — сразу видно, интеллигентный человек: "Яночка, вряд ли Шуре это интересно". — "Отчего же, — говорю, — Стас". Так она на меня с такой благодарностью посмотрела, что даже неловко стало как-то… Спрашиваю:
— А как Софья Михайловна?
— Никак, — отвечает Яночка после некоторой паузы. Потом поясняет: — Умерла она. А перед этим несколько лет провела в психиатрической клинике.
Я оторопел. Никогда не могу вовремя сообразить, что говорить в подобных ситуациях… А Яна торопливо продолжает, — будто боится, что её сейчас прервёт кто-то:
— Получилось как: рано утром к почтовому ящику пошла за газетой, а там папа лежит, мёртвый. Она закричала и сразу — брык! Я, когда на крик примчалась, сначала думала с ума сойду…
— Я бы точно сошёл, — вставил, передёрнув плечами, Стасик.
Янка его смерила взглядом — и опять своё:
— Думала сойду, вот именно. Очень этого боялась… Даже не тогда, когда в первый момент их рядом на ступеньках увидела, а потом, когда пришлось делать то, что было необходимо… С папиными похоронами… там особые хлопоты вышли. А мама — вроде и жива, но уже никакая… Как растение комнатное. Так и осталась до конца — хуже ребёнка… Потом уже, по знакомству, определила в клинику, — там уход… Она всё равно никого не узнавала… — Яна вдруг гордо вскинула голову. — А что я с ума тогда не сошла… Не знаю, чья заслуга. Сильно тогда над этим задумывалась… Даже с работы вынуждена была уйти, — мне там намекнули… Всё думала, думала… И вовсе не о том даже, за что мне всё это, или о чём-то таком… Думала — отчего люди с ума сходят. Ну то есть понятно… Бури в мозгу электрические… То, сё… Но это ведь потом, когда дело сделано… А вот отчего всё изначально так выходит?
— Яночка… — Станислав мягко прикоснулся к её руке, но Яна отстранилась, и он покорно застыл, глядя куда-то мимо меня, туда, где со сцены убирали стулья; Яна между тем говорила, и от её слов мне не становилось ни тяжелее, ни легче, — но очертания мира вокруг неуловимо таяли и, казалось, повисали в воздухе подобием сигаретного дыма.
— …Отчего всё так получается, а? Каждый человек обладает некоторым персональным миром, составленным из близких ему предметов и явлений… из всего того, что расположено на переднем плане, — ведь дальнего ему всё равно как следует не рассмотреть… Если какой-то один элемент окружения вдруг выходит из строя, теряется, исчезает — в этом случае ты ещё находишь в себе силы компенсировать утраченное, заменить его чем-нибудь равноценным… И возможно это — именно потому, что остальное-то остаётся на привычных местах, выполняя функцию системы координат, точек отсчёта… Но если всё вокруг рушится единым махом, то мозг бунтует — и отказывается принимать на веру реальность столь зыбкого и непрочного мира… Мозг выстраивает новый мир — неуязвимый для разрушительного воздействия извне, ясно вам? Мир собственных грёз… или кошмаров… Потому что, оказывается, даже кошмар — если он привычен и неотъемлем — менее ужасен, чем иллюзорная гармония, — распадающаяся тогда, когда ты менее всего склонна этого ожидать!
Станислав бережно обнимает Янку за плечи и ведёт к выходу, но она вырывается и кричит, кричит — прямо мне в рожу:
  — Помнишь, мы говорили о парадах? Ошибалась я: парад — не для чужого дяди, он для нас! Мы все маршируем мимо самих себя, шеренга за шеренгой, колонна к колонне, — и каждый воображает себя ракетой с ядерной боеголовкой! И все забыли о главной функции: хранить и защищать своих… ближних! — вот именно… Да и какие из вас защитники… Какой из тебя лично защитник! Взгляни на себя! Ты же… Ты пойми, пока не поздно: только это имеет какой-то смысл — хранить и защищать! хранить и защищать! хранить и за… Да пустите ж вы меня, наконец…
Совместными усилиями мы со Станиславом проводили Янку за дверь и усадили в их "Фольксваген". Потом он что-то говорил ей, сунув голову в салон, а я, прислонившись к фонарю и борясь с порывами ветра, стал прикуривать, бесполезно расходуя спичку за спичкой.
Через минуту Песенник подошёл и протянул зажигалку.
  — Сложно? — спрашиваю.
  — Переехать бы нам, — говорит. Сигарета пляшет в его пальцах. — Сам понимаешь, новая жизнь на старом месте… Мои отчего-то упёрлись: к себе не пускают и размениваться не хотят. А ей бы туда, где поспокойнее, поменьше людей, "в деревню, к тётке, в глушь, в Саратов"… Сидеть в дилижансе — или что там было во времена Алексан-Сергеича? Трястись на ухабах… И чтоб вокруг — огородные культуры, природа… Стрекотание кузнечика там, шелестение трав, колеблемых ветром… Кстати, нет ли у тебя знакомых, которых район не устраивает или что-то в этом духе?
  — У меня, — говорю, — есть знакомые. Но тебя этот вариант не устроит: это мои соседи по лестничной клетке.
  — Почему же не устроит? — отвечает. — Лично я к тебе всегда относился хорошо! И, потом, мы вдвоём-то с тобой, может быть, лучше справимся…
Ну как я ему объясню?! Да уж… Если кто умер, это надолго, но если человек дурак, так уже навсегда.
…Теперь — что же мы имеем на сегодняшний день? На сегодняшний день имеем следующее… С Верой я распрощался ещё пару лет назад: у неё появилась дурная привычка регулярно, в среднем раз в квартал, трихомоноз подцеплять где-то… и что характерно! — в роли обвиняемого всегда оказывался я… "Да как ты смеешь подозревать меня чёрт знает в чём!" — и тому подобное… Но я-то в здравом уме и твёрдой памяти пребываю! И внезапные потери сознания мне тоже не свойственны. Так что за собственное целомудрие, по крайней мере, поручиться могу…
А Яна развелась со Станиславом, совсем недавно. Отчего — не знаю. Мне лишь развязку наблюдать довелось… У них там, по соседству, вообще часто что-то падало и разбивалось, — а в тот день, помню, с самого утра грохот стоял, крики… Я не выдержал, решил к ним сходить: в самом деле, ну что такое! — решайте свои проблемы как-нибудь… более кулуарно, что ли. Зачем держать всех вокруг в курсе личных дел, а?! Не надо… Открываю дверь — и как раз вовремя: Стас, потный и хмурый, с чемоданом в руке вниз по лестнице катится, а вдогонку уже и сумка прилетела, довольно увесистая, — прямо по балде… Он даже не обернулся.
Эта выскакивает на лестницу, красная. "Ну ты, — говорю, — ракета с боеголовкой! Не пугай ближних-то, — уймись… Или, может, помочь тебе?" Посмотрела, мутненько так, ничего не сказала. Только дверью хлопнула…
А буквально позавчера встречаю её у подъезда, с кренделем одним… Всё при нём: очки, блейзер, "Моторола" на поясе… Они как раз из "Мицубиси-Паджеро" какие-то коробки выгружали… Смотрю, примарафетилась. Вельветовый комбинезончик, на ногах "мартенсы", щёчки горят… Как увидала, сразу головку вскинула: смотри, мол! А парень-то на вид добрый, откормленный… Большой такой младенец. Ну, братишка, думаю, счастья тебе. Огромного и безбрежного счастья вам обоим, товарищи.
Вечером того же дня — звонок… К телефону мама подошла: отец с нами не живёт больше, ну а мне звонка ждать не от кого, —вот и сижу в кресле с "Новой газетой", как сидел. (В последнее время вообще что-то с большими напрягами удаётся заставить себя поменять положение тела в пространстве.)
Слышу, мать с кем-то разговаривает: "…А его нет". (Это я её так проинструктировал: один ответ — на все случаи жизни!) "Может, передать что-нибудь? А? Хорошо, только ручку возьму… Так, давайте… Хорошо, хорошо. Если это имеет принципиальное значение, я всё запишу дословно. Что? Повторите, пожалуйста! Так… «Ты даже не ракета…», — простите, можно помедленнее? Спасибо… Ага, давайте дальше. Та-ак… "Ты — патрон в рожке". Всё, записала… Хорошо. Обязательно передам".
…Мать заходит ко мне в комнату. Я вижу, как она устала. Тяжело иметь под боком взрослого, неразговорчивого сына. Сына, которому время от времени звонят странные люди.
Но что поделаешь! Мне двадцать восемь. Осенью исполнится двадцать девять, и в любом случае всё полетит к чертям.
…Иногда я захожу в храм на Елоховской и ставлю свечку за упокой души раба Божьего Микаэла, — Янкиного первого, ну! Каким ты был, Мика? Я не знал тебя… ну и ничего страшного. Ставлю свечки за упокой душ рабы Божьей Софьи и раба Божьего Николая… Николай, мне было б интересно ещё раз перетереть с тобой. Хотя… Какой смысл это имеет теперь, сегодня, когда мне — двадцать восемь лет!
Сегодня, пока ещё осталось время, я хочу только одного: чтобы какой-нибудь добрый человек снабдил моё кресло устройством, имитирующим плавное покачивание движущегося дилижанса, мягко подпрыгивающего на ухабах… Пусть звучит нескончаемая фонограмма: томительное стрекотание кузнечика, шёпот подсыхающих трав…

20.11.00 – 09.07.01