Анонимность

Нет никакого смысла в пересказанном сновидении. Оно распадается на части, каждой из которых придается то или иное значение, продиктованное проснувшимся сознанием – т.е. таким, которое вернулось к знакомому регламенту восприятия. Сновидение же не является конгломератом частей, набором отдельных картинок или действий, оно есть нерасчленимая монада, замкнутый континуум, космос, творящий сам себя из некоей полноценной психологической точки, из переживания столь фундаментального, что убогая логика сознания перед ним теряется. Это как абсолютный максимум Кузанского: он не может проявиться иначе, чем в бесконечном многообразии конкретной вселенной, и, опять же, не может быть постигнут через это многообразие. Постижение его – перелет через несколько ступеней, прямое попадание, внезапное озарение. Так же и сновидение: чтобы рассказать о нем, нужно отвлечься от сюжета и сосредоточиться на самом переживании, почти неуловимом – за ним можно гоняться день напролет, как за мухой, с мухобойкой вербализации в руках, и не факт еще, что поймаешь. Надоедливая и увертливая муха сновидения вылетит в окошко – и была такова, а все сказанное по этому поводу тотчас же превратится в словесный понос. Таков жестокий урок герменевтики; и, однако, попробуем.

Мне приснилась Анонимность. Так можно определить психологический пункт, из которого должна была развернуться событийная вселенная сновидения. Но мне повезло проснуться раньше, чем это случилось, так что мне досталось не сновидение в обычном смысле, а лишь его зародыш, его свернутый вид, укол, вспышка, очевидность озарения. Явная необычность и неожиданность, а также совершенная, хоть и иррациональная, полнота переживания побудили меня выстроить ряд образов и рассуждений, который соответствовал бы истоку, и тем самым истолковывал бы (или воссоздавал) не успевшую развернуться монаду сновидения.

Первое, что пришло в голову – это идея общества (всплывшая из прочитанного или просто ассоциирующаяся с миром science fiction), где всякое авторство – анонимно. Не древность с ее принципиальным отсутствием авторства, личного творчества, а именно развитое, сколь угодно технологичное общество, где принят и действует обычай не подписывать своего имени под произведением. Где существуют и вызывают интерес только произведения, но не авторы. Если бы так было, то что это значит для автора? Или: каково должно быть восприятие автором себя и своего творчества, чтобы этот обычай был бы автору на руку? Ибо всякий обычай укореняется лишь там, где он ритуализирует неосознанные всеобщие устремления. Обычай (вспомним Бодрийяра) – не закон, и его нельзя преступить, поскольку он детерминирует не извне, а изнутри.

Идея автора и авторства в этих условиях претерпевает удивительное, небывалое превращение, можно даже сказать – пресуществление, т.е. смену сути. Автор полностью исчезает, автора больше нет, его не найдешь в материальном мире, он не ходит среди людей, на него нельзя показать пальцем, о нем ничего не известно – он падает в ирреальность как в колодец, и на дне небытия обретает себя, целехонького и свеженького как яичко. Этот парадокс основополагающ для моего сна об анонимности. Нет имени – нет и его обладателя: нет того, кто любит коньяк, чей компьютер стоит на столе и кто ездит на рыбалку по выходным. Или наоборот: есть только тот, кто любит коньяк и т.д., но нет автора. Его нет – для других; а это значит, что он получает для себя свое авторство в такой нетронутой цельности и в таком калейдоскопно-роскошном блеске, что оно становится настоящим богатством, даром – медом поэзии. Оно становится сундуком скупого рыцаря, куда посторонним вход воспрещен; да и разве доступно злато авторского сундука хоть кому-нибудь, кроме автора – в любом мыслимом обществе?

Автору-анониму позволено все, от завзятого графоманства до шизофренической неординарности, и при этом он полностью избавлен от стыда за свое творение – стыда большей частью ложного, но существенно отравляющего жизнь автора поименованного. Более того: автор-аноним может вообще ничего не писать! Наслаждение, доставляемое переживанием авторства, настолько велико, что его одного достаточно для радостного и полноценного жизнеощущения. В этом смысле наслаждение авторством можно сравнить разве что с экстазом мистиков. Или с экстатической точностью и чистотой сновидения, в котором Анонимность мне предстала.

В условиях Анонимности реальная неуловимость автора повсеместно признается как факт и постулируется как правило. Автор – самосознающая, конкретная личность – неуловим; его нельзя определить и познать через его произведения, так же как монада (вселенной или сновидения) не познается через киноленту своих воплощений. Автор любого произведения – это то же самое, что и лирический герой, порождение Воображаемого, личность сочиненная. Иначе говоря, человек, написавший конкретную вещь, всегда отличается от того, кто чувствуется как ее создатель при чтении текста. Если вы, читая, узрели автора как собеседника, визави, близкого по духу и т.п. – попробуйте познакомиться с ним в жизни; он окажется хромым, косоглазым, нищим, неряшливым, высокомерным, неприступным, необщительным, презрительным, злопамятным и злонамеренным, ревнивым к своей славе, бестактным, непонятливым и т.д. Таким образом, автор вычитываемый – всегда лишь симулякр автора, существующего на самом деле; для каждого нового произведения он создается заново и немного иным; следовательно, автора не существует. Этот парадокс легко опровергнуть, но так же легко опровергнуть и его опровержение. Не забудем однако, что мы занимаемся не построением или опровержением парадоксов, а всего лишь ловим монаду Анонимности, столь же неуловимую, как и Автор!

Пристрастие к биографиям, к накоплению подробностей частной жизни того, кто считается автором, доказывает то же самое: автор неуловим. Его невозможно обнаружить в потоке сведений о его любовницах, поездках, встречах, публикациях и отношениях с власть предержащими. И если это так, то в условиях Анонимности неуловимость автора становится знаковой, ритуальной, она отнимает автора у социума и оставляет его самому себе. Разве не об этом говорит Миллер, утверждая, что художник – всегда один? Однако Миллер лукавит: он так долго был изгоем лишь для того, чтобы обрести популярность; разумеется, он не мог быть в ней уверенным; но до конца правдив он был бы лишь в том случае, если б оставался безымянным. Но в том-то и дело – не мог! Ни он, и никто другой. Как остаться безымянным в обществе, где имя важнее, чем портрет (можно лишиться носа, глаза, головы, наконец, но не имени)? Имя – это брэнд, торговая марка, оно пригвождает к имиджу, ставит профессиональное клеймо, встраивает в ряд социальных единиц. Да кто против-то? Пусть!

Анонимность же – совсем иное. И главное – это не безответственность. Анонимность и безответственность – противоположности. Представьте только: текст всякий раз появляется из ниоткуда, из пустоты, из чистой возможности, в которой вынуждены обретаться начинающие. Нет Иван Иваныча, друга детства, который замолвит словечко, подсунет рукопись кому надо, пропечатает рецензию, какую требуется. Нет осененности брэндовым именем. Наличие Иван Иваныча (или имени) освобождает от ответственности – лишь бы было читабельно да актуально, а сие нетрудно. Отсутствие того и другого, добрых гениев, оставляет автора наедине с собой, а значит, степень его ответственности возрастает. Анонимный автор вынужден быть на высоте. Раз его никто не знает и никогда не узнает, то он беззащитен – и вынужден быть правым, и чем беззащитнее – тем сильней должен быть уверен в своей правоте; его уверенность – сродни вере духовидца, не меньше. Что касается внешнего отклика, то он, конечно, будет, если произведение того заслуживает (ведь и анонимные вещи могут быть градуированы по уровню художественности и т.п.); но поскольку автора никто не знает, никто и не стесняется в выражениях. Автор беззащитен и социально, он раскрыт, он гол – и его спасением, по закону реверсии, может быть только его безвестность.

И если автор неуловим, ненаходим как член общества, не существует как представитель профессии, как цеховый мастер под эгидой устава и слаженных взаимоотношений с другими общественными структурами, если он беззащитен как изгой, как персона non grata, как величина несущественная – он обязан выстроить себе защиту совсем иного качества. Иначе он и для себя перестанет существовать, а тогда невозможно творчество. И его защита – это самоощущение демиурга. Только анонимный автор может быть демиургом, поскольку он никому ничем не обязан, ни от кого не зависит, и ничьего давления не испытывает. Более того – он не испытывает и детерминации художественного процесса, хотя это и труднее обосновать. Он свободен, как только может быть свободен человек, о чьих делах никому ничего не известно, и который полностью избавлен от какой бы то ни было огласки. Он – свернутая в себе монада, которую, черт побери, так же невозможно постичь, как сновидение! Ведь сказать, что мое сновидение было упоением свободой и внутренним богатством – значит ничего не сказать.

Разворачивание божественной возможности в конкретную вселенную, спонтанная смена сновиденческих картин, без труда продуцируемых неопределимым первоначальным ощущением, и авторство – вещи одного порядка. Эта мысль отнюдь не нова: о том, что художник подобен Творцу, знали уже в XV веке. Однако ни тогда, ни теперь никто не задумывался о том, что Творец как был, так и остался анонимным. Все Его имена – условны, и у Него столько имиджей, что это количество равноценно отсутствию имиджа, и метод Его соотнесенности с миром, что ни говори, загадочно асоциален, и потому может не приниматься в расчет. Как ни относись к Его Творению – хоть восхищайся, хоть проклинай – все равно Он не выступит по телевидению и не опубликует заметок в литературном журнале с объяснением своего замысла. Даже если взяться доказать, что Он ограничен самим этим замыслом, - все равно Он свободен, в силу своей неизвестности, недоступности, неуловимости. К Нему приложим лишь апофатический метод познания, и это особенно ясно из сравнения Творца со сновидением: никак не удается мне изобразить экзистенциальный исток последнего, раз он не то, и не это, и не вот оно! И, по-моему, из всего вышесказанного с очевидностью следует, что автору необходимо быть анонимным, подобно величайшим из известных Демиургов.

Ибо только тогда автор полностью вкусит авторства, упрется в него как в единственную, необратимую данность, примет его как то, от чего нельзя отказаться. Ну, скажем, как божественный дар или любовь ребенка – поди откажись от них! Анонимный автор не сможет не творить, потому что ему ничего за это не будет – ни хвалы, ни хулы. И он может только творить – а как иначе он избавится от давления изнутри? Ведь даже мертвое золото в сундуке не лежит спокойно, инертным грузом – нет, оно стремится вырваться, хочет быть использованным, растранжиренным или приумноженным. Что уж говорить о живом, переполненном микрокосме, чья полнота стремится к обнаружению, к выявленности, несмотря на опасности, подстерегающие ее на этом пути: автор-микрокосм либо погибает от чрезмерной самоопределенности, либо теряется в потоках самовысказывания. Но сам процесс! Автор блаженствует в нем; наслаждение же имеет свойство обостряться и усиливаться, если оно спрятано от чужих глаз – и от авторской рефлексии. Отсуствие анонимности порождает гипертрофию рефлексии, а она, как вода, размывает вкус блюда, как бесконечный множитель – уничтожает уникальность оригинала, как электрический свет – оскорбляет интимность сообщения, как микроскоп – заставляет усомниться в его подлинности. Анонимному автору это ясно, и потому его рефлексия – это самая последняя, нижняя, исподняя коннотация его созданий, не более.

Для внедрения принципа Анонимности в жизнь нужна неимоверная личная сила, но мало этого – такое внедрение бессмысленно, поскольку будет воспринято лишь как новый и оригинальный имидж. Поэтому я никого ни к чему не призываю, в том числе и себя. Просто мне снилась Анонимность – возможность демиургического уединения, потенция глобальной независимости, восторг обладания никому не нужным достоянием, и вот – текст, результат попытки словесно организовать видение. Перечитав его, вижу: моя герменевтическая мухобойка не слишком-то бойка. Цельность и явственность переживания, эмоциональная подоплека остались за кадром, мысль прерывиста и неубедительна, знаки истерты от употребления либо слишком многозначительны, а в целом – чужды означаемому. Ну, что ж, такова, видно, судьба всех мухобоек – и всех мух, улепетывающих от смертельной для них возможности выражения. Зато наслаждение авторством остается – спасибо и на этом!