Город. Жара

Познакомились они совершенно случайно. Она шла куда-то мимо обшарпанных стен, а он как раз стоял у одной из стен. Ей было видимо скучно, а ему было подавно. Вернее, ему наверняка было скучно, а ей, верно, было все равно. Нет, он мне так об этом не сказал -  я сам догадался. Скажешь. Кто будет говорить, что женщина с ним увлекалась по причине безразличия к происходящему. То есть, бывают любители расплывчатых дам, но он не таков.
 Да.… И пошли они вдвоем до ближайшего магазина, где с молчаливого согласия продавщицы купили три бутылки (две портвейна, одну водки), три банки рыбных, разумеется, консервов и чего-то еще для разнообразия.
 Пришли к нему. Не то, чтобы он приглашал, но просто она не настаивала на том, чтобы к идти куда-либо, а на улице было холодно. Он, впрочем, был не прочь идти к себе. А она не сказала, где живет и живет где-либо вообще.
 Он, правда, признался, что ему было немного неудобно ее приглашать к себе.У него неубрано было. Потом, лифт опять где-то застрял с мудаком с третьего этажа. Они уже два дня где-то висят; лифт и мудак. Первый по своей механической прихоти (или, может, оттого, что старый он), второй же, потому что мудак.
 Подъем не занял долго. Скорее не потому, что лестница короткая, но потому что на лестнице он вдруг стал много говорить. Она вроде слушала его. Наверное, это было занимательно. Знаешь, человек, поднимающийся вверх, который говорит, звучит, как человек, который какает. Отсюда мораль: не ****и при продвижении вверх, ибо сам подъем придает тебе достоинства и слова все только портят. Если осилишь подъем, за тебя все скажут благодарные (или неблагодарные, что, в общем, одно и то же) потомки. Ну, а коли не сможешь взойти, тогда будут говорить свидетели падения. Если охота тебе говорить, перемещайся к ним. К потомкам и свидетелям.
 Она однако над ним не смеялась. Ей опять же было все равно.
 На лестнице им случайно встретился один еще жилец. Звали его Матвей Николаич. Он, впрочем, был уже почти не жилец, потому что пил много, но что важнее – много говорил. Он стоял у дверей своей кавртиры размахивал заступом, кричал противоречивые лозунги и делал взгляды. Они прошли мимо к великому его разочарованию. Ведь он не для себя делал взгляды...
 
 В прихожей света не было. Была, конечно, лампочка, но она перегорела давно. Менять ее он не собирался пока -  были у него дела посерьезнее.
 Пили небыстро. О чем-то говорили. Или, может, говорил он. А скорее всего, никто ничего не говорил. Просто молчали и слушали город через открытое окно. Там редкие каблуки, шакрканье, шелест и шлепанье шин. Двери, подъезды. Крики «ко мне». Лай.
 Ты замечал, город будто врывается в квартиру, когда гасишь свет и распахиваешь окно. Ты проникаешь в него, или он входит в тебя. Вы живете одной жизнью. Тебе кажется, что тебя бы не было без него, этого города. Любовь? Скорее кара. Ведь Город может без тебя. Как и она. Сидела молчала. И проку от нее вроде нет, а прогнать не хочется.
 Звонил вроде телефон. Чрезвычайно посторонний звук в это время. Нелепое вторжение бестолковой трезвости и беспощадного здравомыслия в волшебный мир двоих. В телефоне кто-то обещал раскрыть тайну волшебного тайничка в пяти минутах ходьбы.
  Холодного в доме не было ничего, кроме заскорузлой гадости в морозилке. Даже вода из-под крана теплая. А все хорошо. Сигареты, теплый портвейн, город, она.
 Просидели долго. По крайней мере, ему так показалось. Закончилось все быстро. Она зажгла занавески и танцевала в присядку. Он хлопал в ладоши, смеялся и качал головой в ритме ее танца. Потом они скакали по ночному небу и, звонко смеясь, сыпали пепел занавесок на головы редких ночных прохожих.
 В эту ночь он в первый раз вошел ко мне с балкона. Я спросил: ты откуда? Он не соврал, не сказал, что всегда так было. Теперь у него хватило смелости рассказать про нее. А может, не хватило сил не рассказать. Где она теперь? Кто ее встретит? Почему-то это должно быть где-то там. У тех желтых с былым стен. У старых деревьев, чьи отпрыски проросли на крышах. Где асфальт помнит ритм тех, кто давно перестал ходить. Там нет исправной сантехники. Там, где захлебываясь от жизни, тонут живые, и оживает не должное жить. Там, где не хочется спешить. Там стены хранят слезы, добровольно погибших в этих лабиринтах.
 
пятница, 15 июня 2001 г.