Степаниада

СТЕПАНИАДА

Часть 1. Затмение
“Ну, поехали!..” Юрий Гагарин

1.
На звонке последнего абонента автоответчик захлебнулся:
- Степан, не ври, я заезжал в твой загородный дом. Ты опять взялся за старое, скотина? Ты не можешь так просто разорвать контракт! – голос уже не говорил, орал. – Если ты завтра не объявишься, я вызову к тебе психиатрич…!
От потока сообщений, возмущенных, тревожных окликов кассета переполнилась, и абонент говорил впустую. Степа не слышал никого и ничего. Звонить и барабанить в дверь перестали еще вчера. Вторые сутки Царев сидел на веранде, прикрывшись от сквозняка пушистым пледом, и смотрел на бутылку водки. Рядом тикал будильник - срок кодировки истекал через два часа. Семь лет назад врач назвал точную дату и время. И Степан Царев терпеливо ждал долгих семь лет, чтобы оттянуться за утомительное воздержание.
Как он не хотел кодироваться! Но издатель поставил вопрос неоднозначно: или определяем твои книги на поток, Степа, или даже не будем начинать эту волокиту. Ты талант, Царев, спору нет. У тебя сейчас в наличии три потрясающих книги. По-другому ты и не пишешь. Этого мало, чтобы издательство взялось всерьез за твои произведения. Но если ты обязуешься писать в два года по три книги – о чем разговор. Подписываем контракт. И вперед. И тебе, Степа, хорошо, и издательство возместит затраты на раскрутку нового автора.
Степа выбрал славу и деньги. Вернее, выбрал – громко сказано. Попробуй, выбери другое, если под боком такая лесопилка – ежедневная, язвительная, колючая, по имени Софочка.
- Ради чего? Нет, ты мне скажи – ради чего я пахала, как проклятая, сутками, на трех работах? Лишь бы Степа писал, он же дико талантлив, он же гений литературы! Я годами тянула за нас двоих дом, семейный бюджет, только бы ты создал свои вот эти вот, - Софа трясла отпечатанными листами, - писульки, чтобы они, наконец-то, стали книгой! Чего, спрашивается, я ждала все эти годы? Дождалась - заметили, предложили выгодный контракт! И все пойдет коту под хвост из-за твоей поганой водки?! Вот что, никогда не говорила, но когда-то все бывает в первый раз: или ты кодируешься и подписываешь договор, или собирай манатки и уматывай в свой Мухосранск! Достаточно я на тебя горбилась…
И Степа испугался. Жизни без Софочки он не представлял. Софочка – это чистые носки и рубашки, Софочка – каждодневный завтрак, обед и ужин, Софочка – деньги и уверенность в завтрашнем дне. Плюс – квартира в большом городе, изысканный секс и море эмоций, питающих писателя. Насчет ее чувств Степа не обольщался: она поставила на него, как ставят на таракана под номером, на темную лошадку. Уж как она разглядела в нем, скромном однокурснике из глубинки, этот писательский дар, будь он трижды проклят, для Степы оставалось загадкой. Но ведь заметила, закинула на загривок и тащила на горбу в гору. Окружила заботой, привязала накрепко к себе и ткнула носом: пиши. Софина квартира – не общага. Домашнее питание – не общажная жрачка через день. И Степа подчинился.
Университет он закончил с грехом пополам, а Софочка - с красным дипломом. Но не осталась в аспирантуре, как предлагали, а пошла работать. В школе для трудных детей, конечно, нервы ей потрепали, зато платили в два раза больше, чем в обычной. По прошествию трех положенных для обязательной отработки лет Софа нагрузилась по самые уши. Степа уже и не знал толком, где работает его жена, но зато молодой гений ни в чем не знал отказа. Софа уходила рано утром, звонила несколько раз в день: разбудить, напомнить о завтраке, обеде, ужине. Поздним вечером залетала домой, чмокала мужа в щечку, и начиналась работа по телефону. Степан мало, что понимал в телефонной бирже, но этот вид бизнеса тоже приносил свои плоды. Тем более, телефон в его кабинете на это время отключался, и ничто не мешало ему творить. И Степа творил.
Когда натворил на три полноценных книги, настоящих, за которые не стыдно, Софочка отыскала издателя, готового принять молодое дарование. Правда, к тому времени не такое уж и молодое. Но и не старое еще, хоть и изрядно потрепанное алкоголем. Здесь Софочка дала промашку – не уследила. А спохватилась – уже поздно было. Книги были написаны, но дались потом, кровью и – алкоголизмом.
Степа и сам понимал, что незаметно для себя стал алкоголиком. По молодости лет водка не мешала, напротив - давала стабильное ощущение внутренней свободы – от Софочкиной заботы и ласки строгого семейно-лагерного режима, от унизительного ощущения собственной неполноценности в творчестве и в житейском быту. А потом – привык, как тогда еще показалось. Менять привычки, особенно пагубные, когда тебе к тридцати подкатывает, сложно. Да и смысла отказаться от рюмки Степа на тот момент еще не видел – ну, начал болеть по утрам, привык опохмеляться, запои начались недельные, с кем не бывает – без психологической разгрузки нельзя, захочу – сам брошу. И так далее. Стандартный джентльменский набор самообмана начинающего алкоголика. А вот Софочка все разложила по полочкам: не даром назвали ее в честь богини Мудрости. После разговора с издателем все взвесила, оценила, прикинула так и этак, и вынесла вердикт.
За семь кодированных лет многое изменилось. Степа Царев стал Стефаном Бахусом, известным писателем, чьи книги разлетались с прилавков чуть ли не под запись. Из Софочкиной двухкомнатной квартиры семья переехала в собственный дом, купила загородный домик, приобрела автомобиль и прочие продукты цивилизации. Домашнее затворничество сменилось обязательной светской жизнью. И самое главное – на пятом году благополучия из жизни Царева исчезла Софочка. Она ушла в лучший мир по собственному желанию – будучи уже не замотанной училкой, не внештатной журналистишкой, а женой модного писателя. После первого миллиона долларов полученного авторского гонорара Софа развелась со Степой и вышла замуж за австралийского художника.
Софи сделала широкий жест: она не стала претендовать ни на общую жилплощадь, ни да другое имущество. Как она сказала в интервью? Писатель должен жить в комфорте… Она помогла бывшему супругу на первых порах. Писатель должен быть свободным… Она оставляет Стефана свободным и ничем не связанным. Жертва? Безусловно! Народ в восторге – какое благородство! Правда, Софочка забыла сказать, что уезжает в Австралию, на более чем миллионное состояние, оставляя в силе условия брачного договора, составленного еще в счастливые годы юности: половина авторских гонораров Степана Царева, изданий, переизданий и иных его доходов от литературного бизнеса принадлежат Софье Аристарховне Царевой пожизненно, включая прибыли от еще не написанных книг…
Да Бог с ней, с Софочкой. Она и вправду хлебнула со Степой лиха. Не в ней сейчас дело. Пить иль не пить, Степан задумчиво смотрел на бутылку. И не в выпивке дело. Хреново было Стефану. Тьфу, Степану хреново, Стефану-то как раз хорошо. Стефан не знает проблем, у него все здорово и замечательно. А Степка…
Царев убрал бутылку под стол. Все равно еще время не подошло. Да и не будет он пить! Не поможет это лекарство. От его, Степиных, заморочек не придумали еще действенного средства. Можно, конечно, наглотаться транквилизаторов, можно записаться на прием к психотерапевту. Но что он скажет: доктор, я схожу с ума? Мне кажется, я всю жизнь пустил коту под хвост, писал ширпотреб, лишь бы покупали? Ну, скажет ему доктор, что, если книги Стефана Бахуса покупают, значит, это кому-нибудь надо. Ну, порекомендует собрать подшивку хвалебных статей, пообщаться с поклонниками, пропишет таблетки. Но никакое снадобье не убьет того червя, который поселился в Степиной голове.
Червяк ежедневно грыз мозг: мол, бездарность ты, Степа, обманываешь и себя, и других. Не литература у тебя, а макулатура. Вознесся на фоне откровенных графоманов. А что ты написал такого уж уникального? Великого?! Эпохального?! Все чего-то тужился, пыжился. Читатель восторгался. А что ты сказал людям? Как в твою куцую головенку стукнуло, что можешь сказать миру, дать ему что-то на самом деле важное? Гений из провинции. Самородок с помойки.
Звонок будильника взорвал воздух. Степа вздрогнул, пнув коленями стол. Испуганно смотрел он на дребезжащий будильник. Неужели – пора? А может, не надо? Но червяк упорно точил мозги. Убить - не убить, а хотя бы оглушить мерзкую тварь, поселившуюся в голове, можно только водкой. Другие средства не помогают.
Степа решительно нырнул под стол за бутылкой. Вот она – отрава для червя. Клин клином – червя змием. Бутылка заняла почетное место по центру, подвинув будильник. Царев дернулся к горлышку. А что скажет Стефан? Руки опустились. Стефан не стал бы пить. Но Стефана и не гложет зараза в мозгах. Он – благополучный, преуспевающий мужик и не станет распускать сопли из-за глупых сомнений.
Степа разозлился. А мы его, Стефана, задвинем подальше. Как говорила Фаина Раневская? "Дети, идите в жопу!" Вот и Стефана туда же. Он получил свою порцию славы и всяких жизненных благ. А Степа – выпьет. Он устал – от Стефана, от воздержания, от черных вязких мыслей.
Бульканье встревожило и одновременно преисполнило душу тихим ликованием: вот вам всем, живите как привыкли, а мне отдайте мое. Не даете – сам возьму. Я так сам захотел. По мере наполнения стакана, именно стакана, граненого, олицетворявшего возвращение к собственной жизни, сердце билось сильнее. Все смешалось: страх, мальчишеские упрямство, злая шальная радость.
Степа все еще боролся со Стефаном. Однако у Царева оставался последний, но весомый аргумент. А ты, умник здраво рассудительный, смог справиться с червем? Тогда мне не мешай. Я сам себе доктор.
Стакан чуть подрагивал в руке. Степан зачем-то оглянулся, ну, тварь, держись. Ох… И единым махом влил в себя двести граммов водки.
Степан зачарованно прислушивался, как забытое тепло разливалось то телу. Ну вот, теперь остается только ждать результатов. Лекарство принято. Сейчас, если он прав, Стефан, писавший его руками низкопробные, на потребу толпе романы и сериалы, должен исчезнуть, выпустив на свободу собственно мысли Степана. А от мыслей Степана червяк сам сдохнет. Потому что тогда начнется настоящее творчество. И только так.
В черепной коробке Царева давно билась тема. Вечная, нетленная. Оставалось найти ответ на один вопрос – и на волю вырвется Книга. Книга книг – апофеоз мысли и генезис бытия, озарение избранного. Такую не написать Стефану. Откровение, назревавшее в течение долгих лет пустой работы, наконец, прорвется к людям из запертой кодированием клетки мозга.
Телефонный звонок вытащил Степана из коридора раздумий.
- Степа, честное слово надоело, я вызываю психушку…
Царев разъярился. Ни в чем не повинный будильник, честно сделавший свое дело, полетел в стену. Как тут напишешь бессмертное творение, если вокруг сплошные циники. Далекие от настоящего искусства люди, не могущие понять мук творчества.
Степан быстро закрутил пробку на бутылке. Скорее отсюда, куда угодно, лишь бы убежать, где никто не полезет в душу. В тихий уголок, где можно раскрыться на всю катушку, выплеснуть на бумагу мысли, чувства, чтобы затем на заслуженных правах войти в историю Мира…

2.
Машина ласковым урчанием поприветствовала хозяина.
- Ну, вперед, милая, куда кривая вывезет, - Степан бросил бутылку водки на заднее сиденье и пультом ткнул в направлении ворот.
Створки слишком медленно ползли в стороны. Возбуждение, нетерпение сорвало машину с места. Степан направил автомобиль в узкий проем и выскочил на улицу, слегка царапнув крыло машины.
- Ерунда, - засмеялся Степа, - те же простишь меня, малышка, - хлопнул он по рулю и прибавил газу. – Гуд бай, Стефан! – заорал Царев во всю глотку, - сдохни, сволочь!
В лицо ударил свежий ветер, в затылке застучало ритмом и текстом "Телеграммы" из "Назарета", казалось, забытой Степой уже лет как пятнадцать.
Степан мчался по темному городу – надо же, как время пролетело, и не заметил, как день прошел. Безлюдные гулкие перекрестки казались чужими, незнакомыми. Да и вообще весь мир вокруг изменился, наполнился звуками, красками запахами. Включились, казалось, утраченные навсегда ощущения. Степан удивленно разглядывал улицы. Вот что значит – вернуться к прежней жизни, почти забытой.
Слишком быстро кончился город. Машина неслась по пустой трассе. Лишь изредка навстречу попадались автомобили, приветствуя путешественника тусклым светом фар. Степа махал рукой каждому встречному водителю и широко улыбался. Но водители то ли не успевали отреагировать на неожиданное приветствие, то ли не считали нужным. И Царев скоро перестал дурачиться, полностью сосредоточившись на дороге.
Степа никак не мог узнать маршрут. Не к загородному дому – это точно. Ту трассу Степа знал отлично, закрыв глаза мог проехать. Сначала он все пытался угадать – что за дорога, куда ведет. А потом махнул рукой, решив, что так даже лучше – едешь, словно идешь за волшебным клубком туда, не знаю куда, за тем – не знаю за чем. Только сейчас Степа знал – зачем едет. Он перечеркнет всю старую жизнь. Отбросит никчемные книжонки и напишет Книгу. А где она будет писаться – не все ли равно? Сама судьба ведет его.
От этих мыслей стало еще веселей. Не сбавляя скорости, он протянул руку на заднее сиденье, нашарил бутылку, отвинтил пробку и глотнул водочки. Сигарета – лучше всякой закуски, это убеждение молодости казалось верным как никогда. Затянулся – и никотин вдогонку бросился по лабиринтам извилин мозга за спиртом. Вместе они составляют сногсшибательную пару. Степа засмеялся – слава Богу, уж он-то сидит, с ног его сейчас сбить трудно.
Сумрак сгущался. Все меньше попадалось встречных машин. На панельной доске замигала красная лампочка. Степа матюгнулся – ездок, а заправиться-то забыл! И куковать теперь ночью на неизвестной дороге! Степа в отчаянии стукнул ладонями по рулю. Ну надо же!
Из-за поворота, словно Ангел-хранитель решил исправить ошибку Царева, выплыла заправочная станция. Нет, Степу решительно вела судьба! Именно туда, куда надо!
Свернув к заправке, Царев подрулил к резервуару и достал бумажник. Но пару минут не решался открыть его: вдруг испугался, а вдруг там денег – мизер? Ведь заправиться-то забыл, так, может, и деньги выложил? Но денег оказалось достаточно, чтобы слетать в Париж, порезвиться с недельку и вернуться обратно. Но в Париж Степа не собирался. А на прогулку по российской глубинке и четверти этой суммы хватит с лихвой даже запойному гусарскому эскадрону.
Царев приободрился.
- Эй, кто есть тут? – опустив стекло, бросил он в пустоту.
Где-то скрипнула дверь. Медленные шаги, словно человек нехотя шел на зов.
- Вам бензинчику? – раздался над ухом тихий голос.
Степа подпрыгнул на месте.
- Что ж так подкрадываешься? – выдохнул он. – И до инфаркта довести можно. Полный бак, любезный, да поскорее, я спешу.
Но зато человек никуда не торопился. Он задумчиво разглядывал протянутые банкноты. Степан занервничал.
- Тебе что – деньги мои не нравятся?
- Деньги как деньги, - равнодушно обронил человек. – Полный бак, говоришь?
Степан включил подсветку в машине и выставил лицо, чтобы его могли разглядеть как следует. Если заправщик даже и не читает книг, телевизор-то смотрит, что ему еще в такой глуши делать. А Царева физиономия за последние годы обязана была уже примелькаться на телеэкране, на страницах газет и журналов.
Но заправщик до обидного равнодушно скользнул по Степе пустым взглядом, взял наконец-то деньги – нехотя так, обошел машину, вставил пистолет в бак. Слушая гудение насоса и журчание бензина, Степа изумлялся: как запущено все в российской провинции. Его узнавали на улицах, на светофорах его машину облепляли прохожие и водители, прося автограф. Жители деревень, мимо которых он ездил по выходным в загородный дом, высыпали на улицы, и стояли вдоль дороги в ожидании приезда популярного писателя. В последнее время Царева даже начало раздражать стабильно растущее внимание к собственной персоне. Популярность – штука заразная. Привычка всегда быть в центре внимания, оказывается, успела стать неотъемлемой частью жизни не только Стефана, но и самого Степы. И безразличие какого-то служащего заправки сильно ошпарила Царево самолюбие.
Едва дождавшись, пока человек закрутит крышку бака, Степа, не попрощавшись, вырулил с заправки и с бешеной скоростью помчался дальше. В темноту. В неизвестность.
- Деревенщина, - сквозь зубы цедил Царев, выписывая виражи на пустой трассе, - небось, читать не умеет, телевизор на картинке видел. Еще и строит из себя. Да что я? Из-за дурака какого-то так разнервничался? – Степа фыркнул. – Со мной такие люди за честь почитают за руку поздороваться! А я! – Степа расхохотался. Ему стало стыдно и смешно одновременно.
Он хохотал до слез. До истерики. Машина завиляла по дороге. Пришлось затормозить, чтобы не слететь в кювет. Степа рыдал, скорчившись в салоне, вытирал слезы тыльной стороной ладони, взвизгивал и хрюкал. Не глядя, нащупал водку на соседнем сиденье и присосался к горлышку. Несколько глотков – и все кончилось. Степа пару раз судорожно всхлипнул и умолк.
- Фу ты, черт, - пробормотал он, закуривая сигарету. – Нервы совсем ни к черту. Иногда позавидуешь Робинзону Крузо – жил себе на острове, проблем не знал, кроме мелких семейных, с Пятницей… - Царев внезапно умолк, наткнувшись взглядом на еле видневшийся в темноте указатель на обочине рядом с машиной.
Выбравшись из салона, Степа подошел к металлическому прямоугольнику и подсветил зажигалкой. Стрелка указывала вправо, а надпись гласила – "ДОМ". И ни слова больше. Степан снова чертыхнулся, но влез обратно в машину и, проехав вперед сто метров, свернул с трассы на проселочную дорогу направо.
- Дом… Что за дом? Матери и колхозника? – рассуждал он сам с собой. – Да какая хрен разница? Заеду, переночую, а завтра со свежей головой дальше – искать приют измученной душе.
 Дорога на удивление оказалась хорошей. Без выбоин и варварских асфальтовых заплаток, на стыках которых автомобиль судорожно подпрыгивает. Степа совершенно успокоился. Даже снова запел, на этот раз какой-то простенький зацикленный мотивчик. Да и сама дорога казалась похожей на песню: плавную, мелодичную, завораживающую.
Проехав километров пять, Царев начал недоумевать – ну и где этот ДОМ? И вспомнил: на указателе не было километража. Только дурацкая надпись. ДОМ. Сколько же еще ехать? Степан снова остановил машину, погасил фары и вышел на обочину. Закурив, он всматривался по очереди в обе стороны дороги, в надежде увидеть огни этого загадочного ДОМА. Вокруг кроме ночи, звезд и тишины ничего не наблюдалось.
Выкинув окурок, Царев забрался в салон и взял бутылку. Встряхнул и изумился: больше половины не было. А он и не пьян вовсе. Так, легкое окосение присутствует. Но опьянения-то нет! Вот что значит – свежий воздух. В городе давно бы уже еле на ногах стоял. И за руль бы не сел. Так что еще пара глотков не повредит. Степа приложился к горлышку и через пару секунд уверенно выбрал самое простое решение. Поехали дальше. Куда кривая вывезет. Если ДОМ окажется мифом – можно до рассвета подремать в машине. Водки и сигарет хватит.
Сгущался белесый туман. И Степан совершенно неожиданно чуть не врезался в закрытые деревянные ворота, успев затормозить буквально сантиметрах в десяти.
- Шутники! – ругнулся он, чуть сдавая назад. – Додуматься надо: поперек дороги свой ДОМ отгрохать! И почему я сегодня не на танке?
Степан зло надавил на клаксон.
- Померли все?! – яростно выкрикнул он в открытое окно.
Ворота со скрипом разъехались, открывая развилку. Степа ошарашено глядел, не веря своим глазам: ни дома, ни даже сарая или путевой будки. Развилка в две дороги. А посередине указатель: снова проклятый ДОМ – направо, а налево – умора, честное слово – ДОРОГА. Матерясь и проклиная русскую трехкопеечную простоту, Царев вывернул направо. Спать уже хотелось невероятно. Веки отяжелели и грозили слипнуться, если через минут пятнадцать внезапно выдохшийся Степа не приткнется куда-нибудь на отдых.
- Еще на этом ДОМе чертовом будет написано "Отель", - ворчал Царев, - с наших умников рязанских станется. Ладно, зато какой интересный эпизод в Книгу вставлю. Этот дурацкий ДОМ – весьма не слабая аллегория. Моему будущему философскому роману малая толика юмора тоже не помешает…
Туман рассеялся так же быстро, как и накатил. Выглянула луна, освещая накатанную дорогу и косым лучом открывая вдали светлое пятно здания. Степа воспрянул духом. Наконец-то, но если и это не ДОМ, Степа выбьет зубы первому попавшемуся колхознику, а уж потом будет спрашивать – из их деревни или из соседней тот шутник, что расставил вдоль дороги такие подлые знаки. Не будь он Царев…
Здание росло по мере приближения. В свете луны Царев уже отчетливо видела два этажа, черепичную крышу и высокое крыльцо с фигурными колоннами. Ну прямо дореволюционное "дворянское гнездо" помещиков Кузякиных, честное слово.
- Беспечные какие, право, - недоумевал Степа, - ни забора, ни ограды какой… - и выпучил глаза: отель не отель, но, твою мать, на фасаде было крупно написано русскими буквами: ХОТЕЛ! Да уж… Как тут без комментариев?
 – Господи, - простонал он, - куда я попал…
Но деваться было некуда. Царев затормозил у крыльца. Хлебнул еще водочки – мать моя, где ж водку здесь искать, до утра точно не хватит, а завтра-то что делать с утра! - закрыл машину и огляделся. Так и есть: естественно, ни ларьков коммерческих, ни магазина. Может, у хозяина стрельнуть пузырек получится. Хотя, если написано - ХОТЕЛ, вдруг и бар имеется. Ага, с самогонкой и бражкой девяти сортов. Царев безнадежно вздохнул, сжал бутылку покрепче, чтобы, не дай Бог, не выронить, и, поднявшись по высоким ступенькам, толкнул дверь. Царева явно не ждали. Степа со злостью пнул дверь, качнулся, попятился и едва не сверзился назад и вниз. Ухватился за куцую, в античном стиле, мошонку Атланта, поддерживающего козырек над крыльцом. Вытерев руку и погрозив пальцем то ли себе, то ли Атланту, Царев поискал звонок. Но звонка не наблюдалось. Только громадное металлическое кольцо, которым Степа сообразил постучать о вбитую под кольцом скобу.
Дверь тут же распахнулась. На пороге появилась фигура, едва освещенная трепетной на сквозняке свечой.
- О, какой сюрприз, - произнесла фигура. – Заходите, заходите, мы всегда рады гостям.
- Так что ж двери запираете, если рады, - пробурчал Степа. - А что, света у вас не бывает? – не здороваясь, Царев шагнул в коридор.
- Почему же? – вежливо отозвалась фигура, - свечей у нас всегда в достатке.
- Свечей? – недоверчиво протянул Степа, подозревая, что его принимают за идиота.
- Пожалуйте сюда, - фигура, не обращая внимания на обалдение Царева, прошла, вернее, проплыла, к барьеру, напоминавшему гостиничную стойку. – Вас, наверное, сильно утомила долгая дорога и трудные поиски. Сейчас я приготовлю вам номер.
- Да, - последовал за фигурой Степа, - и, надеюсь, не позднее, чем до утра.
- Ну зачем вы так? – мягко укорила фигура. – Вам у нас понравится, вот увидите. Еще уезжать не захочется. Вы просто устали с дороги, пойдемте, я провожу вас в комнаты, подам ужинать, если пожелаете. Вы отдохнете и взглянете на все другими глазами…
Степа, не споря, повиновался, зацепившись за мысль: не многовато ли новых взглядов на жизнь? Впрочем, он сам так решил - жить по-новому. Чему удивляться? Нет, все определенно складывается одно к одному. Мистика или фарт необычно благоприятно сложившейся цепочки обстоятельств. Если бы он на заправке не психанул, не начал хохотать за рулем как безумный, не затормозил у знака… И вот – пожалуйста, приехали. Лучшей берлоги специально не придумаешь. Тихий приют вдалеке от дороги и цивилизации. Мошонкину его теперь с собаками не разыскать. И пусть подавится от злости. Поспать пару часиков и - за работу. Впрочем, какая же это работа – творить. Писать для себя - это как дышать. Вот поспит Степа и как задышит…

3.
Удивительная тишина окружала ДОМ со странным названием – ХОТЕЛ. Степа мирно спал на широкой низкой кровати и пускал счастливые пузыри. Изредка мощный всхрап колыхал балдахин. И ни движения больше, ни звука – лишь Степино дыхание, сопение, причмокивание.
Лунный луч воровато заглянул в Степино лицо – такое безмятежное, ясное, спокойное. Словно маститый писатель Царев во сне вернулся в детство.
Бесшумно открылась входная дверь, пятно свечи вспугнуло темноту. Фигура, встретившая Степу в ДОМе, неслышно подошла к кровати и наклонилась над спящим. Пламя осветило старческое лицо с выцветшими глазами. Старик внимательно всматривался в черты Царева и качал головой, словно изучая лицо, пытаясь прочесть по морщинкам историю болезни или книгу жизни. Свет не потревожил Степу. Ночной визитер долго стоял у кровати, водя над спящим ладонями рука, беззвучно что-то шепча. Наконец, старик, словно очнувшись, быстро распрямился, неслышно передвигаясь, отошел от кровати, от своей свечи зажег свечу на бюро и исчез за дверью.
И снова только лунные блики разбавляли мрак комнаты, тускло освещая замысловатые разводы на обоях, старинной работы бюро у левой стены и зеркало – большое, в рост человека – отражавшее пустоту.

4.
Впервые за долгие годы Степа проснулся сам, без будильника, без Софочкиной помощи, без звонка издателя и прочих отвратительных по своей сути воздействий со стороны. Он открыл глаза, потянулся с хрустом и замер в удивлении. Ах, да – ДОМ. ХОТЕЛ называется. Вот потеха! Степа улыбнулся.
Было еще темно. Значит, как Степа себе и заказывал, проспал не больше двух часов. Организм послушен, мозг настроен на работу. Почему-то Степа был уверен, что здесь найдется и бумага в любом необходимом для Книги количестве, и старинный чернильный прибор, который будет полон. Свеча на антикварном бюро, стул на гнутых ножках. Степе сразу захотелось плюхнуться на мягкое высокое сиденье, придвинуться к бюро, взять в руки перо, торчащее из верхней панели, и – написать пару страниц Книги. Пару?! Почему только пару? Идеальная тишина, мистическое время - часа три утра, не более, горящее воображение, пиши Степа, пока рука не отсохнет. О том, что он ни разу в жизни не писал гусиным пером, Степа даже и не думал. А о компьютере и не вспомнил.
Степан спрыгнул с кровати. В мозгу проснулась вчерашняя мелодия. И Царев засвистел, залялякал мотивчик. Но взгляд наткнулся на бутылку, сиротливо стоящую на тумбочке, и свист оборвался на высокой ноте. Он же вчера пил! Он, Степа, вчера расколдовался! Кодировка-то кончилась, вот и отметил. Но… Степан подошел поближе. Или не пил? Вытерпел все-таки? Бутылка-то полная! И похмелья нет! Степа попробовал вспомнить вчерашний день. Но в голове лишь мелькали километры серого асфальта, занозой застрял указатель с надписью "ДОМ", развилка и двумя направлениями – ДОРОГА – ДОМ. А пил или не пил – не помнил! Значит – пил? Но похмелья-то нет! И бутылка… Степан свинтил пробку, понюхал содержимое – водка. Неужели удержался?! Ай да Степа!
Чувство гордости недоверчиво вползло в душу. И потихоньку укрепило позиции. Значит, может. Значит, начинается возрождение. Вперед назад к жизни. К собственной, а не расписанной кем-то поминутно, не на поводке у кого-то, а по собственной воле. Гордость намертво вцепилась в завоеванную территорию и постепенно переходила в стадию ликования. Ай да Степа! Ну, Мир, держись!
В тот же миг, наверное, не выдержав яркой вспышки законной гордости за свою выдержку и железную волю, в Царевом мозгу выгорел очередной предохранитель. И Степа надолго приложился к горлышку бутылки, резко выдохнул спиртовой факел, отер выступившие слезы и подсел к бюро. В многочисленных ящиках оказалось все, что требуется для написания монументального произведения: кипы чистой бумаги, перья, чернильницы. Необычайный зуд пронзил ладони Царева, желание судорогой прошило тело. Стопка белейшей бумаги легла перед писателем. Степан аккуратно обмакнул перо в распахнутое горлышко непроливайки, прищурился на бестрепетное пламя свечи. С Богом!
Но что-то мешало начать. Отсутствие какого-то компонента сбивало с толку. Степа растерянно оглядел поверхность бюро. Чего же не хватало? Подвигал ящики, заново заглянул во все отделения, на каждую полочку. На нижнем ярусе в углу сиротливо жался к стенке пузырек. Степа хищно схватил его, потряс, посмотрел на свет. А, песок! Конечно, это тебе не современные ручки, написал - отложил, сверху еще положил листок. Не бездушный компьютер - наколотил по клавиатуре - и порядок. Здесь ритуал - написал - посыпь песочком, чтобы высохло, не размазалось. И пиши дальше. Совершеннейший восторг!
Поставив пузырек с песком, чтобы удобно было брать, Степан взялся за перо, занес его над бумагой, даже рот открыл от возбуждения. Чертов песок! С такой мысли сбил! Степа чертыхнулся, яростно взмахнул рукой. Шмяк! На белый лист осела тяжелая черная клякса.
- Спокойно, Степа, спокойно, - пробормотал Царев, аккуратно ставя перо в гнездо. - Не нервничай, сейчас мы этот листик чумазый уберем, возьмем новый. Это всегда так - все, что трудно, с препятствиями начинается, заканчивается грандиозно. Ты же знаешь.
Степан скомкал грязный лист, швырнул его на пол. В голове крутилась мысль, подбитая дурацким песком, в принципе, не особо и нужным. Царев автоматически нашарил под ногами бутылку, хлебнул пару раз – водку внутрь, а мысль наружу. И мысль попала в силки. Оп-па! Степа схватил беглянку и потянул за хвост. По мере вытягивания на листе появлялись неровные строки. Они прыгали по бумаге, буквы нарушали стройные ряды, словно необстрелянные новобранцы, из коих большая часть умрет бездарно в первой же атаке. Но Царев не обращал на это внимания - главное, собрать в кучу обрывки неповторимых фраз, выражающих самую суть Степиного откровения, извлечь на белый лист, воплотить в текст самое заветное. Степа швырял слова на бумагу пригоршнями – потом отшлифую. Главное, чтобы ЕГО читатели поняли: все написанное прежде - дань времени, моде и спросу. А основное - таилось долгие годы в тайниках души, отодвигалось на задний план, сдерживалось под грузом кодировки, только ускользнув из-под которой, как оказалось, Степа может прекрасно жить и искренне творить. Ах, знать бы это раньше…
Степа торопливо водил пером по бумаге. Червячки строк поначалу извивались вразнобой. Но лист, другой, третий - Царев освоился с пером, и ряды строк выровнялись. Где-то гулко прозвенело, будто на пол упал кусок металла. Степа поморщился, но тут же забыл про помеху.
Очнулся Степа от ломоты в руке. Кисть свело судорогой - и неудивительно. Столько лет порхание пальцев над клавиатурой, а тут - на тебе. Степа разворошил исписанные листы бумаги. Восемь! Восемь листов формата А-4 исчерканы собственноручно! Еще и пером!
Покрутив сжатой в кулак кистью, Царев придвинул листы поближе. Глотнул еще водочки. Что было выплеснуто из подсознания на бумагу, он не помнил. От волнения Степа аж вспотел: страшно хотелось перечитать написанное. Но - вдруг не то? Вдруг голова по многолетней привычке выдала накатанную попсятину вчерашнего дня? И все пойдет по протоптанному кругу? Не может быть! - усмехнулся Степа, пытаясь ободрить себя. И вздрогнул от резкого стука.
Обернувшись, Царев облегченно вздохнул. Нет, это не к нему. Наверное, в коридоре кто-то шарахнул дверью. Значит, в ХОТЕЛе еще есть постояльцы? Черт, если они так беспардонно позволяют себе громыхать по ночам, что же будет днем? В этом захолустье часы есть? Или только петухи орут? Кстати, почему-то не орали, вроде бы пора – явно не час-два писал, много дольше. Или так увлекся – не слышал? Как бы время узнать? Степин брегет постигла участь всех наручных часов Царева: потерялся. Вчера был, вот тут висел, на цепочке - сегодня нету. Выйти, спросить время, что ли? Да и подкрепиться бы не помешало. Может, найдутся хоть холодные закуски? А прочитать? Степан тревожно глянул на листы. Нет, надо успокоиться, унять эту мерзкую внутреннюю дрожь. Потом. На свежую голову.
Степа решительно поднялся со стула и, опустив дверную ручку вниз, шагнул в коридор. Идя к лестнице, Царев с любопытством смотрел по сторонам. Такие же массивные подсвечники на стенах, как и у него в комнате. А вот обои более строгие – еле уловимые глазом геометрические фигуры в пастельных тонах. Под ногами пушистая ковровая дорожка – ботинки утопали по рантик. Множество дверей по обе стороны коридора. В простенках между дверьми висели картины. И не какая-нибудь доморощенная мазня, а полотна отнюдь не плохих мастеров. Степа не смог определить – чьих именно – но некоторые работы он с удовольствием повесил бы у себя в гостиной. Картины прямо светились магнетизмом и силой – практически от каждой явственно пахло Талантом и Творчеством. Дойдя, наконец, до центральной двери, Степан несказанно удивился: почему ему казалось, что здесь должна быть лестница? Вроде бы вчера поднимался за стариком на второй этаж? Впрочем, почему стариком? Да голос потому что дребезжащий. И напоминает что-то далекое, давнее. Нет, ерунда, конечно, не может быть знаком Степе Цареву человек из провинциальной гостиницы, просто неуловимо похож на чей-то голос. Кого-то из позапрошлой жизни, из дософочкиной эры. Но ломать голову не хотелось, и Степа шагнул в холл с административной стойкой.
Здесь царил полумрак: одинокая свеча горела лишь на самой стойке. Степе на миг стало жутко.
- Эй! – крикнул он, подчиняясь внезапному паническому порыву. – Есть тут кто живой?
Послышался шорох, и в ореоле свечи вырисовалась из темноты как будто из воздуха лицо вчерашнего служителя. Лицо старика.
- Доброе утро, - прошелестел голос. – Как спалось?
- Я не спать сюда приехал, - потихоньку раздражаясь, буркнул Степан, - темно у вас тут, как в склепе. Электричество нельзя провести? Как в каменном веке…
- В каменном веке не было домов, - заметил служитель, - как и других достижений рук и умов человеческих. А электричество не вписывается в наш стиль. Поэтому предпочитаем свечи.
- Я заметил, - пробулькал Степа.
Степин собеседник мягко возразила:
– Кроме искусственного света и прочих электрических неестественностей у нас есть все, что нужно для комфортной жизни. Но я не считаю, что это большой недостаток. Особенно если учесть безупречную кухню, которую вы, кстати, еще не пробовали.
- Да, насчет кухни, - оживился Степа. - Я хотел бы позавтракать.
Служитель замялся:
- Простите, а вы разве не слышали сигнала?
У Степы брови поднялись сами собой:
- Тревога, что ли? Надеюсь, мы не в районном гарнизоне нашей доблестной армии?
- Ну что вы… Сигнала к столу. Все другие вашей потенциальной категории уже откушали.
Степан на минуту лишился дара речи.
- Моя категория? - промолвил он и вспомнил тот гулкий звук, на секунду отвлекший его от работы.
- Это моя вина, - вздохнув, горько продолжал старик, - я должен был предупредить вас.
- А у вас тут клиентов по категориям принимают?
- Конечно! – убежденно воскликнул представитель администрации ДОМА. - Во всем должен быть порядок.
- И как же вы делите гостей? - усмехнулся Степа, подумав, что стоит ему назвать себя, так мигом его внесут в высшую категорию, а уж завтраком-то накормят наверняка.
- По степени значимости, - твердо ответил портье. Степа для себя к этому моменту твердо решил, что до чина управляющего его собеседник не тянет, лакеем его обзывать даже в уме неудобно - ни капли подобострастия в речах не чувствовалось. Значит, нечто среднее. Портье – точно, портье. Хотя Степе он все больше и больше напоминал сельского священника. Нет, даже скорее, отставного деревенского учителя-философа.
- А значимость как определяете? - Степа уже начал веселиться.
- По делам, по заслугам, - как само собой разумеющееся произнес старик.
- Надо бумаги какие-нибудь заполнять, анкету? Так давайте, я все о себе расскажу. А то, как же вы меня в категорию занесли, ничего не зная обо мне?
- А с вами мы еще не определились, тут вы правы. Но у нас есть специальная категория - для новоприбывших. Подождите некоторое время, и вас переведут в достойную вас группу. А бумаги… Занесите, - на стойке появился белый разграфленный лист, - имя, фамилию, отчество. Род занятий.
- И все? - удивился Степа.
- Понимаете, далеко не каждый человек может оценить самостоятельно себя и свой смысловой вес и рост объективно. Со стороны легче дать оценку.
Степа пожал плечами, размашисто заполнил графы, и листок исчез под стойкой.
- Спасибо, - благодарно проговорил портье. - А теперь пройдите к себе, ведь вам еще так много нужно сделать.
Царев в удивлении раскрыл рот.
- А…
- А завтрак вам подадут в номер. Не оставаться же вам голодным, в самом деле.
Окончательно сбитый с толку, Степа поплелся обратно. Странные, однако, порядке в этом ДОМе.

5.
"Категории, сигналы к столу, может, и побудка каждое утро?" В задумчивости Степа прошел мимо своего номера и уперся в массивные двустворчатые двери. Любопытствуя, Царев приложил ухо к большой замочной скважине, но, не услышав ничего интересного, приник глазом.
Прежде всего, Степу поразили размеры стола, уставленного причудливыми супницами, горшочками, салатницами, графинами. А вот сидящих за столь щедро накрытым столом рассмотреть было сложно: свечного освещения хватало лишь на то, чтобы вкушающие пищу не пронесли ее мимо рта. Только силуэты постояльцев смог увидеть Степа, как ни напрягал зрение, чтобы разглядеть загадочную категорию, куда он, Царев, не вписывался. Вроде, люди как люди, звенят бокалами, скребут по тарелкам вилками, только вот не очень-то общительные. Никто ни на кого не обращает внимания, не поворачивается к соседу, не ведут застольных бесед, даже шуток, столь обычных за трапезой, не слышно. "Наверное, высшая категория, - подумал Степа, - зазнались совсем, даже друг с другом общаться не хотят, каждый мнит себя выше соседа". Но вот один из обедающих что-то сказал, причем, таким знакомым показался тембр голоса, манера. Кто бы это мог быть? Степан напряг зрение. Но заметил только, что отозвался на голос лишь один человек. И снова что-то знакомое мелькнуло в интонациях! Чертовщина какая-то!
Степан разогнулся и попытался приоткрыть дверь. Но двери не поддались. Царев приналег всем весом. Безрезультатно. "Да ну их, - разозлился Степан, - индюки надутые".
Уже у порога своей комнаты вспомнил: "Ах, черт, хотел же время спросить! Ну и ладно, пошло оно, это время. Сейчас - прочитать написанное, убедиться, что идет как надо, потом пара часов сна. И - писать, писать по новой".

6.
"…Стефана кольнуло недоброе предчувствие. В чем дело? Он прислушался к себе. Глухая тревога сменилась безотчетной паникой. Сердце заколотилось в бешеном ритме, потом икнуло раз, другой и снова заскакало испуганной лошадью, одновременно болтаясь по вертикали как на изношенной и растянутой резинке от трусов. Как же так? Ведь он все держал под контролем. Неуемный галоп сердца прерывался страшным бессильным бульканьем. Стефан каждый раз замирал от ужаса: остановка? Но мотор заводился вновь. Надолго ли его хватит? Стефан увидел на тумбочке, рядом с телефоном, перекидной календарь и потянулся за ним. Рука на секунду замерла в нескольких сантиметрах от цели: или сначала телефон? И бессильно повисла…"

И это все?! Степан перебрал все листы, поднося их насколько возможно ближе к пламени свечи. Все восемь написанных листов. И плюхнулся озадаченно на стул. Как же так? Писал, казалось, несколько часов, а выдал размашистым почерком несколько предложение на восьми листах? Это то, что хотелось всю жизнь крикнуть Миру?!
Царев вновь перечитал написанное. Или что-то в этом есть? Может, ему показалось, что он долго работал? И время он не спросил у портье. Но ведь столько мыслей крутилось в голове. Значит, должно быть продолжение? Но в голове было пусто. Степа схватился за бутылку. Будь ты проклята! Он замахнулся, целясь в зеркало в тяжелой раме… Рука с бутылкой описала круг и опустилась. Степа свинтил крышку и отбулькал грамм пятьдесят.
- Я просто устал, - выдохнул он. - Просто устал. Надо отдохнуть. Начало положено. Набраться сил, и все получится. Во сне придет продолжение. Так всегда было раньше, пока не закодировался. Все, спать.
Царев аккуратно сложил исписанные листы, добрел до кровати, не выпуская из рук бутылки, и плюхнулся, не раздеваясь. Рядом на прикроватной тумбочке он увидел поднос: столовый прибор с салфетками, графин с розовым вином, наверное, бокал, тарелку и пару столовых предметов, накрытых крышечками. Но Степа уже потерял интерес к съестному. В организме билось одно желание: поспать. И, хлебнув на посошок водочки, Степа уснул. Моментально.

7.
Разогнавшись, Царев оставил Мысль далеко позади. Удивляясь краешком сознания - быстрее собственной мысли! - он бежал вперед узким извилистым коридором ДОМа, а Мысль звенела где-то позади, отставая на два-три коридорных поворота. Неистовая радость овладела Степой. Он успеет раньше Мысли! Правда, не знал - куда, но это было не важно.
Затормозить Степан не успел и с размаху врезался в массивные двери столовой. "Опять высшая категория трапезничать изволит", - только и успел ехидно подумать Степа, и тут же ему в затылок всей мощью врезалась раскочегарившаяся на всех парах Мысль – обстоятельная такая, полновесная. И припечатала Царева к дверям. Двери не выдержали напора и ввалились в столовую, а следом за ними - и Степан, влетевший по вине своей грандиозной Мысли без стука. Потревоженные персоны враз повернули головы, воззрясь на распластанного под тяжестью Мысли нарушителя покоя.
- Здрас-с-с… - виновато зашелестел было Степа, но тут же заткнулся, пораженный увиденным. Он смотрел на лица присутствующих и чувствовал, как крутятся шарики-ролики в его мозгах, с каким угрожающим скрипом они проворачиваются, вот-вот слетят с катушек. Давящая в затылок Мысль становилась все грузнее, она, казалось, расплющивала Царева в лепешку. "Так вот, зачем Мысль меня догоняла - предупредить, сообщить, чтобы помочь мне сохранить рассудок. Но как так? Откуда они здесь? А если это действительно они, как я оказался с ними?". Чувствуя, что рассудок готов попрощаться с хозяином, Степа изо всех сил рванулся и завертелся волчком, сбрасывая Мысль с загривка, заорал дурным голосом и проснулся.
Схватившись рукой за грудь, Царев тяжело дышал, отплевываясь от дурноты сна. Болела шея, колотилось безумно сердце, да и все тело разламывалось, словно и впрямь Степа пробежал марафонскую дистанцию еще и с такими фантасмагорическими препятствиями.
Вдруг Степана пронзила боль, заслонившая все физические страдания: "Я успел во сне сбросить с себя Мысль. Я прогнал ее". Голова и впрямь была пуста, как покинутое дятлом дупло. Царев обхватил дупло руками и закачался из стороны в сторону:
- Вернись, вернись, - простонал он, призывая Мысль-беглянку обратно.
Степины причитания прервал гулкий металлический звук. Степан замер. Звук повторился.
- Вторая категория, - пробормотал Царев. - Я в нее вхожу? Или я вне?
Острое чувство голода подавило внутренние терзания. В круге пламени обновленной заботливой рукой свечи Степа заметил, наконец, вчерашний поднос с обедом (завтраком? ужином?), и сердце радостно екнуло. Степан потянулся, сграбастал поднос, взгромоздил на колени и начал жадно уминать все подряд. Мысленно отметив, что блюда еще теплые, Степан сметал еду, даже не замечая, чем его потчуют. Вкус он прочувствовал, дожевывая последний кусок мяса в подливке. Закинув вдогонку мясу остаток свежайшей булки, Степа цапнул графин.
- Вино, - скривился он после первого глотка. - Хорошее, но вино. А у меня есть водочка. Что-то, по крайней мере, должно было хоть на пару приличных глотков остаться.
Поискав глазами бутылку, Степа довольно хрюкнул, заметив родную совсем рядом, под рукой, можно сказать. Закинув руку с пузырем, открыл рот – и чуть не захлебнулся, щедро окатив себя водкой. Хорошо, не успел подавиться – вовремя сплюнул, но все равно долго, мучительно прокашливался. Что за черт? Неужели он вчера не выпил и половины бутылки? Царев растерянно огляделся. Тот же сумрак. Свеча, не сгоревшая наполовину. Спал или не спал? Если спал, то сколько? А как же - полная бутылка? Или он спал вчера, как приехал, так и бухнулся? Тогда, вчерашняя писанина, старик-портье с анкетой, столовыми категориями - тоже сон? А сон с Мыслью - не  сон?
Степу подхватился и кинулся к бюро. Ворох бумажных листов затрепетал, в его трясущихся руках.
- И бессильно повисла, - пробормотал Царев, тупо глядя в текст. - Бен-зин кон-чил-ся, - последняя фраза идиотского анекдота вырвалась сама собой. И Степа упал на стул. Стул жалостно всхлипнул, ножки издевательски хрустнули, и писатель повалился на пол. Семь исписанных листов, вяло покружив, разлетелись в разные стороны, лишь один плавно опустился Степе на лицо текстом вниз.
- "Рука на секунду замерла в нескольких сантиметрах от цели: или сначала телефон? И бессильно повисла"… - прочитал Степан, глубоко вдохнул и резко выдохнул. Листок рванулся вверх, метнулся в сторону и спланировал на пол.
Степа лежал среди обломков стула без единой мысли в голове. Под закрытую дверь комнаты пробрался сквознячок и начал перебирать валяющиеся трепещущиеся, словно ожившие, листочки. Степан лениво ворочал головой, наблюдая, как ветерок собирает листы в стопочку.
- Один, два, три… - считал Царев аккуратно ложащиеся один к одному листочки. Насчитав восемь, Степа поднялся. - Спасибо, - спокойно сказал он, подобрал рукопись и положил на бюро. - Ознакомились? Ну и как? Стоит продолжать? - Никто не ответил.
Степа стукнул себя кулаком по голове и расхохотался.
- Неужели так плохо, что и сказать нельзя, чтобы не обидеть? - поинтересовался он у пустой комнаты. - А, по-моему, нормально. Маловато, конечно, но главное - начать. Вот прямо сейчас и приступим.
Царев решительно шагнул к бюро, пододвинул новый стул, стоявший у занавешенного тяжелыми шторами окна. Перо, словно само, прыгнуло из чернильницы в руки. Степа взял чистый лист и, зажав перо тремя пальцами, подпер висок другой рукой.
- Так… Рука повисла… Повисла рука… Нет, надо разогреться, скованно как-то, - пробормотал Степан и поискал глазами бутылку. Спасительное тепло потекло внутрь, растапливая наросший за годы панцирь. Щелкнул в голове еще один ограничитель, и Царев склонился над листом.
Писал он вдохновенно. Периодически вскакивал, мерил шагами комнату от стены до стены, от двери к окну, резко швырялся к бюро, хватал перо и творил дальше. Он целиком провалился в работу. Поэтому, когда дверь тихонечко отворилась, на пороге возник старик-портье с неизменной свечой в руке и предложил писателю отужинать, Степа сначала отмахнулся, а на повторное приглашение заорал:
- Да оставьте меня в покое со своей жрачкой! Уйдите, дайте человеку мысль закончить!
- Простите, - виновато проговорил старик, - я обязан в это время, пока вам не присуждена категория, обслуживать вас персонально в номере. Я думал…
Степа бросил перо и повернул к старику зверское лицо:
- Мне плевать, что вы думали! Отстаньте с вашими дурацкими категориями, не надо мне никаких категорий! Я буду завтракать, обедать и ужинать только здесь! Будьте так любезны, молча принесите мне еду в положенное время и также молча заберите посуду, чтобы я никого не видел и не слышал! Ничем постыдным у себя в комнате я заниматься не планирую, по крайней мере в ближайшем обозримом будущем, поэтому входить и выходить только молча. В дверь не стучать. Меня не отвлекать. Что-нибудь мне понадобится – я сам к вам обращусь. Понятно?!
Старик без лишних слов и вопросов удалился, а Степан, разъяренный, попытался вернуться к делу. Но не тут-то было. Запал угас, мысль, казалось, уже почти прирученная и посредством чернил прикованная к листу, сбежала, оставив автору жалкие крохи несвязанных обрывков. Даже эти обрывки уже разлетались по одним им известным берлогам подсознания. Иные вообще канули в пустоту, сгинули безвозвратно. Когда-нибудь они, конечно, высунут носы наружу, и Степа прищемит эти носы и не выпустит, пока не выжмет из них все до капли. Но теперь остается только расслабиться и, как терпеливому охотнику, ждать.
Царев раздраженно стукнул кулаком по бюро, извлек из тени бутылку.
- Поговорим, брат, - подмигнул он отражению в зеркале. - Мы раньше всегда в задушевных беседах рожали на пару классные идеи.
Захватив бутылку и бокал с подноса, Степа уселся перед зеркалом в глубокое кресло. Налив бокал до краев, Царев торжественно приподнял руку перед зеркалом.
- Выпьем, брат? Или сначала прочитаем? Как думаешь? Не-ет, читать мы сейчас не будем. Потому как не в духе. Ну, будем здоровы, - Степа махнул бокалом в сторону зеркала и лихо плеснул содержимое в рот, проглотил, помотал головой, фыркнул, как конь, и продолжил: - Читать надо на свежую голову. А то не понравится сейчас - сожгу ведь, к чертовой матери. Но мы-то с тобой знаем - это, - Степа кивнул в сторону стопки листов на бюро, - не может быть плохо. Я всю жизнь ждал, когда смогу написать такую вещь. И, как видишь, время пришло. Само провидение водит моей рукой по бумаге. Почему я так уверен? А, сейчас скажу.
Степан снова налил водки и выпил мучительными тяжелыми глотками.
- Эх, - всхлипнул он, - огурчика бы сейчас. А еще лучше – сахару. Сахаром любую отраву можно закусить и назад не выпустить. Учись… Ну да ладно. О чем это я? А, ну да. Знаешь, брат, мне долгие годы снилось, как я, наконец-то, смогу вырваться из клетки рамок общества, перестать заискивать перед издательством, сам сказать Софочке – гуд бай, сука. И еще мне часто снились острова. Знаешь, такие, сотканные из детских книг – Жюль Верн, Саббатини, Майн Рид, Джек Лондон, Буссенар... Я мечтал – когда-нибудь я останусь один, как Робинзон на острове. Скажешь, по-детски? Ну уж нет. Ведь что есть жизнь? Игра, прав был мудрый старик. Да и Фрипп, впрочем, о том же сказал. Только не словами – музыкой. Мы все играем - кто-то в одну игру, кто-то в другую, кто-то подыгрывает кому-то. Наблюдателей, в принципе, нет. Заняты все. Мне моя роль до смерти надоела. Роль правильного человека, гениального писателя. А кто определил, что я гениален? Толпа, толпа, которая дура и все схавает? А почему она так определила? По каким таким признакам? По тому мусору, что я писал. А писал я всегда лишь то, что ей, толпе, хочется. Силу воли-то мне Софочка того… тю-тю… кастрировала, да еще на всякий случай кодировкой по балде – чпок! Даже утопающий имеет право хвататься за соломинку. Вот и у меня была своя соломинка – в бокале с ежедневным коктейлем. И хватался я за ту соломинку – губами, крепко-крепко. Но в один очень ужасный день у меня мою соломинку отобрали, мол, нельзя тебе, ты ДОЛЖЕН писать для человечества. Так, одно дело - человечество, а другое безликая масса от человечества. А кто спросил меня - хочется ли мне писать для толпы? Кто знает, какие глубины таятся в этой голове, в этом сердце! - Царев звучно ударил кулаком в грудь. - И всю жизнь: тиски, оковы, кандалы, навязанные узнику своего таланта. А сколько народу бездарного вокруг моего "творчества" крутится. Одних критиков-шакалов, я, наверное, целую стаю выкормил. И вот мне открыли клетку. Открыли?! Да пошли они все… Я сам выбил эту долбанную дверь! И ушел. Разом стер все рамки и границы! И следы свои, надеюсь, основательно запутал. К черту красные флажки: туда нельзя, сюда нельзя. Только полностью свободная личность может реализовать свой талант…
Степа не заметил, когда успел долить в бокал. Теперь уже легко, даже жадно, словно воду в жаркий день, выпил новую порцию.
- Одно время по дурости я считал, что настоящая свобода начинается после первого миллиона долларов на личном счете. Хрен там! Настоящая свобода – это свобода не сдерживать свои пороки, это возможность быть наедине с собой сколь угодно, пить водку – ровно столько, сколько хочется и когда хочется, уметь думать не так как привыкли и обучены другие. И вот сейчас рождается, нет, возрождается, так старательно сдерживаемое извне, людьми чуждыми и алчными, - Царев рванул ворот рубашки, полетели пуговицы, - мое истинное предназначение. И этот ДОМ, - Степан торжественно помотал в воздухе руками, словно освящая стены комнаты, - станет местом, где Феникс возродится из пепла.
Третий бокал водки сразил-таки Степана. Голова поникла, бутылка выпала из рук и покатилась по полу, выплескивая содержимое. Степа матюгнулся, кинулся спасать драгоценный напиток - наклонился, потянулся, но не удержался и бухнулся лбом вниз. Ковер мягко принял Царево тело.
- Сплошная половая жизнь, - всхрапнул Степа, попытался приподняться, но получилось только слабое шевеление ступней. - А и черт с ним, - подкатив пальцами бутылку с жалкими остатками водки, Степан бережно поставил ее рядышком, опустил голову на ковер и провалился в пьяное забытье.

8.
Сквозь дремотный сон Цареву чудилось громыхание дверей, громкие голоса, громовый раскаты смеха. Играла музыка, из далекой юности, но близко – где то рядом. Казалось даже – за стенкой. Причем, играли, похоже, вживую. И играли классно. Услышав что-то очень знакомое, но мастерски заплетенное в ажурную путаницу импровизации, Степан пытался проснуться, встать, чтобы пойти на эти звуки, будившие в нем воспоминания лучших дней жизни – шатания по подвалам рок-клубов. Но даже веки разлепить не мог. "Что ж я так напился, - думал в сонном мороке Степа. - Это хорошо, что водки мало осталось. На вино здешнее перейти, что ли? Все легче, чем водяра. Вот опохмелюсь, как встану, добью последние пятьдесят грамм - и вином буду баловаться".
А похмеляться придется, это Степан понял, даже еще не вынырнув в реальность из дремотного состояния. Неровно билось сердце, контуженно гудела голова. И липкая паника подкрадывалась из глубин подсознания. Забытое ощущение близкого присутствия смерти - вот она, бродит где-то рядышком - просыпалось вместе со Степой. Царев покорно принял вечно новое – хорошо забытое старое состояние. "Если это плата за творение жизни, за Книгу - пожалуйста, я готов", - мысленно Степа склонил голову, рубите, мол, только дайте сперва закончить начатое.
И все же было слишком тяжко. Степан внезапно вынырнул из сонных недр и тут же покрылся липким потом страха.
- Тихо, тихо, - успокаивал он себя не столько словами, сколько звуком собственного голоса - жив, мол, пока что, - сейчас ты получишь свое лекарство.
Стараясь не крутить головой и вообще не шевелиться, Степа поискал бутылку. Гладкое стеклянное тело само подвернулось под руку. Царев, стараясь не суетиться, чтобы не пугать самого себя, медленно взял бутылку и двумя пальцами нашарил пробку. Пробки не было.
- Она же упала вчера, - вспомнил Степа.
Нес бутылку к губам осторожно. Чуть приподняв голову, приник к горлышку. И снова чуть не захлебнулся: водочный поток стремительно рванулся навстречу глотке. Степа от обалдения даже забыл на минуту про похмелье: бутылка опять была полной. До краев. Но он четко помнил, как вчера катилась по ковру, разливая темным пятном водку. Степан прикрыл глаза, сосчитал до десяти и подозрительно глянул на бутылку. Полнехонька. Степа тихо застонал. Но похмелье напомнило о себе, и Царев отпил пару глотков. Сморщился, отдышался. И поставил бутылку на пол.
Он разглядывал ее как диковинного зверя, словно видел впервые. Отмахнувшись от настойчивого требования организма полежать еще немного, чтобы лекарство лучше усвоилось, Степа пополз на локтях контуженым героем-камикадзе вокруг бутылки, надеясь обнаружить ответ на свой вопрос. Как бутылка наполняется?!
Разом всплыло в памяти: он приехал в ДОМ - водки было на два, максимум три, пальца в бутылке. А через пару часов, проснувшись, он обнаружил емкость полной до краев. И пошло-поехало: он пил, а водка не кончалась. Не замечал? Да замечал, но забывал тут же - перед Книгой все отступало на задний план. Но теперь Степан не мог игнорировать таинственное самонаполнение бутылки. Или издевается кто-то, или ему снится, что он пьет. Но похмелье – налицо!
Тут в памяти Степана всплыли звуки, слышимые во сне. Может, эти весельчаки, что гуляли так оживленно, пошутили? Царев почувствовал нарастающее раздражение. Разве можно так издеваться над человеком?! Тут, можно сказать, до безумия два шага, э-э-э, нет, пока еще три… А они - такие шутки позволяют!
Царев, став смелым после пары похмельных глотков, встал и решительно шагнул к двери, но, уже взявшись за ручку, заколебался. И что: он сейчас пойдет по комнатам, спрашивая - не вы ли, господа, мне водку подлили в бутылку? Ладно, если сразу на шутников нарвется. А что нормальные люди подумают? И сколько сейчас времени – опять поздний вечер или уже глубокая ночь? Или раннее утро?
Степа искоса поглядел на бутылку. Колдовство какое-то, право слово. Тут ярким лучиком мелькнула спасительная мысль: портье! Конечно же, надо спросить у него - кто так резвился сегодня. Прямо Вудсток устроили. А потом с них и спрашивать.
Словно уловив Степин призыв, старик-портье тут же возник на пороге.
- Приветствую вас, - шаркнул он ногой. - Я уже думал – стучаться к вам придется, дверь изнутри закрыта, в номере ни звука, никто не отзывается. Как вы выходили, я не видел. Уже встревожился - не случилось ли чего? У вас все в порядке?
Степа очнулся:
- Да, да, работал, устал, и незаметно для себя уснул крепко, - поспешил он успокоить старика. - А скажите, водка в вашем заведении имеется?
Лицо старика в озарении свечи вытянулось:
- Ну что вы, водки мы не держим, только вино. Но зато вина на любой, даже самый взыскательный, вкус. Я почему и пришел: вы сегодня чем желаете откушать? Что заказывать будете? Закуски, горячее, напитки? Чем вас угостить сегодня?
- Да-да, - пробормотал Царев в задумчивости. - А где можно водкой-то разжиться?
- Поблизости - нигде, - ответил старик. - А что насчет трапезы?
- Совсем негде, что ли? Даже коньяк у вас не водится? Вообще ничего крепкого? - Царев услышал только первую часть ответа.
- Можно и так сказать, - терпеливо отозвался портье.
- Но как же… - начал было Степан, но осекся. - Вы что-то хотели?
Старик вздохнул:
- Я насчет питания зашел поинтересоваться. Что вы желаете откушать?
До Степана дошло:
- А, конечно, на ваш вкус полагаюсь, только горяченького обязательно, супчика какого-нибудь, только не уху.
- Как будет угодно, - поклонился портье и шагнул за порог.
Степу снова осенило:
- Э, погодите.
Старик повернулся к нему.
- А кроме вас тут в обслуге еще кто-нибудь есть? Ну, я имею в виду - горничные, коридорные и прочее…
- Для вас только я, - склонил голову портье. - Других вы не увидите, они к другим персонам приставлены. А в общую залу доступ только после уточнения вашей категории.
- Э… - в изумлении открыл рот Степан, но старик уже захлопнул за собой дверь и зашаркал туфлями по коридору. - К этому ДОМу, наверное, первую часть забыли добавить - ДУР, - Царев в сердцах плюнул. Липким и тягучим. И добавил:
- Имени Безвременно Разогнанной Партийной Элиты.
Да и черт с ними, выбросил Степа из головы странные порядки гостиницы. Значит, водки ни здесь, ни в округе нет. А откуда же она берется. Степан присел перед бутылкой.
- В чем же хитрость, старушка? - дотронулся он пальцем до стекла. - Кто со мной играет? Старик? Соседи? Ты сама? Или головушка моя по доктору-мозговеду соскучилась?
Степан осторожно поднял бутылку, зачем-то заглянул в донышко. Ощупал каждый миллиметр стеклянного тела. Долго, вдавив глаз в горлышко, смотрел вовнутрь. Обычная бутылка. Из таких по молодости сотни литров было выпито. Ну, не таких, конечно, подешевле. И все же, в чем тут фокус?
Степан решил схитрить. Он, давясь, выпил несколько глотков, поставил бутылку на прежнее место и отошел к кровати. Наклонившись над тумбочкой, Степа выдвинул верхний ящик, поразглядывал аккуратно сложенные туалетные принадлежности. Закрыл, выдвинул второй ящик. Погремел коробкой для сигар, пощелкал изящными ножницами, лежавшими рядом с коробкой. Закрыл и второй ящик, потянул третий и… стремительно обернулся к бутылке. Стеклянная хитруша спокойно стояла там, где Степа ее оставил. И водки в ней было ровно столько, сколько две минуты назад - две трети.
- Гм, - покачал головой Степан, - рановато.
Захлопнув наполовину выдвинутый ящик, Царев решил устроить засаду и понаблюдать за бутылкой из-под кровати, почти залез уже было под необъятную ширь матраца, но внезапно понял - насколько это глупо, отряхнулся и направился к бюро. По дороге он поднял бутылку, смерил глазом уровень жидкости. «???..» - возник резонный вопрос. А вот так мы ответы искать будем: Степа весело и дико улыбнулся, потом одним долгим глотком влил в себя граммов сто пятьдесят. Решительно крякнув, Степан поставил бутылку на прежнее место, шагнул, и, якобы невзначай, задел бутылку ногой. Та, полсекунды побалансировав на грани, с глухим стуком упала. Первая порция водки плевком вышвырнулась на ковер, а остальное потекло из горлышка тоненьким ручейком. У Степана защемило сердце, глядя на такое разорительство, но он мужественно стерпел – ладно, подзарядился же, надолго хватит. В крайнем случае, вином добить можно будет. Отвернулся и пошуршал бумагами на бюро. Боже! Как он мог забыть? Ведь вчера он что-то еще написал! Царев судорожно рылся в ворохе бумаг. Нашел первые восемь листов, аккуратно сложенные по порядку. Пробежался по тексту глазами. И продолжил поиски написанного вчера. Все остальные листы на бюро были девственно чисты и ждали своего часа. Но писал же вчера, точно писал! Вторая порция творчества оказалась почему-то у зеркала. Вот! Степа хищно вцепился в листы, словно кто-то мог вырвать их из рук и унести неведомо куда. Прижав бумаги к груди, Степан помедлил, успокаивая сердце. Уговорил себя присесть на стул и заглянуть в листы. Но, скосив один глаз в текст, спохватился и обернулся к бутылке. Стекляшка продолжала умирать от опустошения все так же лежа на боку, в ее чреве вяло колыхались жалкие остатки водки. Степан вздохнул, облизал пересохшие губы, сглотнул слюну и вернулся к бумагам.

"…Стефан пинком захлопнул дверь, сбросил пакеты на тумбу, не разуваясь, прошел в кабинет. Ухмыляясь, прослушал автоответчик. «И все-то меня ищут, и всем-то меня надо. Дня без меня прожить не можете. Отвалите, пару дней протянете, не рассыплетесь». Стефан потянулся, сдерживая желание немедленно, бегом, вернуться в прихожую, разодрать пакеты, найти среди упаковок со жратвой заветные бутылки и, скрутив крышку, присосаться к стеклянному горлу. Но Стефан мужественно пытался не торопить события: хотелось, чтобы все было по-человечески. Не алкаш же он какой-нибудь, а солидный человек. Хотя, кому, что он должен доказывать. Хочу – пью, хочу – не пью! Вас не спросил. Стефан махнул рукой и пошел в коридор, стараясь идти помедленней. Но все же сорвался на мелкую рысь метрах в десяти от цели. Руки подрагивали, все никак не могли ухватить пакеты. Наконец, Стефан сгреб их в охапку и потащил на кухню. Взгромоздив ношу на табурет, он торопливо вытаскивал продукты и небрежно швырял на стол.
- А вот и пузатенькая, - промурлыкал Стефан, извлекая литровую бутылку водки. – Это вам не ширпотреб по пятьдесят рублей, - нежно погладил он красивую этикетку, - могу себе позволить… А вот и подружка, - потянул он вторую бутыль.
Потная ладонь охватила тело бутылки, но не рассчитала тяжести. Бутылка скользнула по влажной коже и выскочила из руки.
- Ёк! – только и успел крякнуть Стефан, устремляясь за драгоценной беглянкой. – Уф, - облегченно вздохнул он, схватив бутылку в сантиметре от пола. – Есть еще порох в пороховницах, - довольно сказал Стефан, свободной рукой отирая со лба пот.
Пальцы сами поползли к крышечке.
- Только глоток, один глоток, и будем делать совершенство, этакую Мэри Поппинс, во-от с такой попинс, - уверил себя Стефан и, зажмурившись, приложился к горлышку. Обжигая, водка полилась в глотку. Стефан блаженно замычал. Он пил и не мог остановиться. «Стоп, стоп!» - загорелось в голове. И Стефан послушно оторвался от бутылки. Закружилась голова, тело поехало в разные стороны – туловище направо, ноги – налево. Стефан с трудом удержал равновесие, допятился до стены и рухнул в кресло. Что за черт?".

Царев очумело покрутил головой. И вправду: что за черт? Герой же вроде как бы помер еще в первый вечер! А сейчас покупочки совершает, водку пьет. Что за новаторство? Задом наперед писать начал? Степа взял первые восемь листов. Перечитал.

"…Стефана кольнуло недоброе предчувствие. В чем дело? Он прислушался к себе. Глухая тревога сменилась безотчетной паникой. Сердце заколотилось в бешеном ритме, потом икнуло раз, другой и снова заскакало испуганной лошадью, одновременно болтаясь по вертикали как на изношенной и растянутой резинке от трусов. Как же так? Ведь он все держал под контролем. Неуемный галоп сердца прерывался страшным бессильным бульканьем. Стефан каждый раз замирал от ужаса: остановка? Но мотор заводился вновь. Надолго ли его хватит? Стефан увидел на тумбочке, рядом с телефоном, перекидной календарь и потянулся за ним. Рука на секунду замерла в нескольких сантиметрах от цели: или сначала телефон? И бессильно повисла…"

А, может, так и надо писать? В этом что-то есть: от конца – к началу. Так вся история и раскрутится – последствия приведут к причинам. Царев поменял листы местами, положив первыми свежее написанное. Задумчиво прочитал еще раз: сначала новое, потом старое. Получалось цельно, но как-то однобоко. Один герой, ну, алкоголик. Ну и что? Нельзя же читателя потчевать поучительными притчами о том, что пить вредно. "Вот это стул – на нем сидят", вот это пить – оно есть зло. Любители читать чужие морали пусть читают и чтят Льва Толстова. Посмертно. Не Царево это чтиво, то есть писанина. Надо поэкспериментировать с обратным развитием сюжета. Этакая ремиссия падения. Но, в конце концов, это же только начало, тьфу, концовка, то есть. Значит, впереди еще есть, что сказать. Но почему так мало пишется? Обстановка располагает… Степана подбросило. Выронив листы, он резко развернулся. Лежит, сволочь стеклянная. Как неживая. Степа погрозил бутылке пальцем:
- Я тебя все равно поймаю.
И, не обращая внимания на разлетевшиеся по ковру бумаги, Степан подошел к бутылке, поднял ее. Отпив пару маленьких глоточков, Царев попытался отмерить на пальцах - сколько осталось содержимого – и тщательно закрепил в памяти. Хотя запоминать было особенно нечего – грамм тридцать. Пара капель под язык. Поставил бутылку на бюро рядом со свечой, плюхнулся на кровать, подложив руки под голову.
- Поспать чуток, что ли? – фальшиво зевнул Степа и прикрыл глаза, оставив маленькую щелочку, чтобы видеть коварную стекляшку. Или кого-то, кто подойдет к ней, убедившись, что Степа спит.
Царев сквозь ресницы наблюдал за бутылкой. Глаза так и норовили захлопнуться – уж больно удобно расположился Степа на кровати. «Надо бы что-то подложить под бок для дискомфорта, чтобы не заснуть, - подумал Степа и насторожился: в коридоре послышались тихие шаги. Царев с пьяным старанием изобразил спящего, даже совсем закрыл глаза и почти натурально всхрапнул. Шаги замерли перед дверью. После осторожного тук-тук-тук чуть слышно щелкнула ручка. Дверь медленно отворилась, и в комнату кто-то вошел. Степан приподнял веко. Старик-портье держал поднос с обещанным обедом. Но Царев не шевельнулся. Он тайно и внимательно наблюдал, как старик подошел к тумбочке, поставил поднос, обошел кровать, забрал с другой тумбочки посуду с остатками ужина и направился к двери. Степа ожидал, что портье задержится возле бюро, поколдует над бутылкой. Степа даже глаза открыл, чтобы лучше видеть. Но старик не обратил внимания на бюро, на бутылку. Держа поднос на растопыренных пальцах одной руки, он другой открыл дверь и исчез. Вот и шаги его уже затихли, а Степа все лежал в напряжении и ждал: вот сейчас портье вернется…
Степан осторожно вздохнул. В ровном пламени свечи блестело стеклянное тело, бросая тень на поверхность бюро. Степа боролся с дремотой – пламя гипнотизировало. Веки набрякли сонной тяжестью, все трудней было разлеплять их. Вдруг почудилось движение. Царев с усилием приоткрыл глаза – никого. Он осторожно скосил зрачок влево, вправо. И оторопел: в середине зеркала вздулся пузырь, звонко лопнул, и в образовавшемся отверстии возникла изящная, кажется, женская кисть. Обтянутая зеркальным муссом, кисть покрутилась, словно разминаясь, и потянулась в глубь комнаты, вытаскивая за собой руку по локоть. Рука удлинялась в направлении бюро. Когда до бутылки не хватило пары метров, в зеркале что-то хрустнуло, и рука вылезла целиком - до плеча. Резиновым шлангом растянулась на недостающую длину и, наконец, достигнув бутылки, зафиксировала кисть над горлышком.
Степины глаза распахнулись сами собой до невозможной ширины.
А кисть тем временем, задрав средний палец, сковырнула блестящий в сумраке лаком ноготь указательного пальца.
Степа не выносил крови. Даже от одного вида его мутило. Лицо Царева перекосило, он крепко зажмурился. Но усиленное тишиной кап-кап-кап так раздражало, что Степа все-таки решил взглянуть – что там делается.
Из-под содранного ногтя точнехонько в бутылку крупными каплями стекала… Степа выпучился: кровь бывает красная, это Степа точно помнил. А в горлышко бутылки капала бесцветная, совершенно прозрачная жидкость.
Царев с диким криком рванулся к бюро, запнулся и растянулся на полу. От боли он пришел в себя. Степа и впрямь лежал на ковре, только не возле бюро, а возле кровати.
- Чертовщина, - выдохнул он, - заснул все-таки…
В глубине души Степан был страшно рад, что заснул. Что упал – ерунда. Гораздо хуже, если бы рука, вытянувшаяся из лопнувшего зеркала, с краником-пальцем, с льющейся из-под оторванного ногтя водкой, были на самом деле. Отдышавшись, Степа поднял голову и посмотрел на бутылку в полной уверенности, что водки там не прибавилось. Бутылка нахально сверкала в свечных бликах, налитая до краев и, казалось, чрезвычайно гордая этим.

Часть 2. Озарение.
“Ну вот, приехали!..” Виссарион Шпанский

9.
Царев долго не решался подняться и проверить содержимое бутылки. Все еще чудилась дьявольская рука, нагло лезущая из зеркала к бутылке. Степан уже и не знал: снилось, на самом деле было. Вдруг Степа вспомнил про визит старика. Хитро сощурился, приподнялся на локте и дотянулся до подноса. Маленькая блестящая кастрюлька была горячей. Степа растерялся окончательно. Или он спал так мало? Или металл такой специальный, долго сохраняющий тепло? Промаявшись некоторое время, Степа все же заставил тело встать на ноги и сделать несколько шагов, впечатывая в пушистый ворс ковра разбросанные листы. "Собрать бы надо, - мелькнуло в мозгу, - и продолжить тему".
Едва Степа подумал, из-под двери снова заполз сквознячок и заиграл раскиданными бумагами. Но Цареву было не до рукописи. Его манило к бутылке. И в то же время было страшно приблизиться, взять в руки стеклянную емкость. Степа крайне осторожно наклонил голову и потянул носом в направлении горлышка. Ставший снова родным запах с такого расстояния был еле уловим, хотя и вселял надежду. Но все же абсолютной уверенности пока не было. Степан собрался с духом и сунул нос прямо в горлышко. Сумасброженный аромат ударил в голову. Она! Она родимая! Уже нимало не колеблясь, Степа подхватил бутыль и жадно приник к нарезанной стеклянной винтом шее. Из ногтя, не из ногтя, какая, черт, разница? Подспудно Степа больше всего боялся, что бутылка не наполнится. Значит, все-таки кто-то очень хитрый и расчетливый успел прийти и налить, стоило Степе отключился на короткий миг нелепого сна. А сны на третьи сутки творческого запоя и не такие раньше снились. Слава Богу, хоть не сбывались пока.
Ну и ладно, успокоенный Царев отставил бутыль. Выспался, теперь надо быть начеку. Уж следующего раза он не пропустит.
Сбросив остатки шока, Степа повеселел. Теперь можно и поесть, а потом – писАть. Но сначала - пИсать.
Чем с первого часа пребывания ДОМ покорил Степу – туалетом. Казалось бы, такая доисторическая обстановка предполагает и сортир на улице. Но при тщательном исследовании обнаружилась дверца, искусно замаскированная под веселенький гобелен. А за дверцей – все прелести сантехнической цивилизации. Степан хихикнул, вспомнив, как в день приезда сердце радостно екнуло при виде уютного островка современности, и устремился к писсуару.
Облегчившись, Царев, напевая, провальсировал к тумбочке, схватил с тарелки тончайший кусок аккуратно нарезанной буженины, бросил его целиком в рот, взял второй и протанцевал к бюро. Дожевывая первый кусок, он присел на корточки, чтобы собрать упавшие листочки и чуть не подавился.
Да что же это: хочется выпить – на тебе водочки, поработать хочешь – пожалуйста, мы тебе листочки соберем. Исписанные бумаги лежали на ковре аккуратной стопочкой. Как и в первый раз: листок к листу, по порядку, без путаницы. Ну здесь же точно никого сейчас не было! Степа растерянно замер с листами в руках, накатила жуть. Но тут же встряхнулся: голова дырявая! В туалете-то кайфовал? Минуты три точно проторчал над унитазом, вытряхивая все, до капельки. Еще простоял, размышляя, почему до сих пор не блевалось ни разу. Выпито-то за эти дни и ночи уже ого-го!
- Ну, шутники, достали, - проворчал Царев. – Кто ж такой назойливый? Чем я вам не понравился? Вроде и не обижал никого. Спонсоры свино-водочные! Да я ж вообще никого еще здесь не видел! – Степа не на шутку разозлился. Швырнул рукопись с жирными отпечатками пальцев на бюро и топнул ногой. – Ну, поймаю – убью.
Он бросил в рот второй кусок буженины и яростно заработал челюстями, словно перемалывал неизвестного обидчика. Не в себе от злости, Степа опустошил принесенный портье поднос в мгновение ока. И снова не смог оценить выбор и качество еды: уж больно свиреп был и занят собственными мыслями. Запив съеденное изрядным количеством водки, Царев, набычившись, плюхнулся на стул перед бюро.
- И как тут творить прикажете? – махнул он рукой по бумагам. – В таком состоянии что напишешь путного?
Но все же взял перо, исступленно сжал его пальцами. Несколько минут он отрешенно смотрел в пустой лист. Белое пятно поплыло перед глазами, разрослось до границ Степиного воображения и затянуло в пучину бесконечности. Потом, словно получив неслышимый сигнал, Степина рука задвигалась, водя пером по бумаге. Сначала медленно, разгоняясь все сильнее и сильнее. И вот уже Царев строчил со скоростью спятившего дятла, не останавливаясь ни на минуту.

10.
 Умаявшись, Степа уснул, положив левую руку на бюро, а на руку – голову, левой щекой. Кисть безвольно свесилась с края. Правой рукой Царев держал бутыль. Или держался за нее. Пальцы цепко охватили стеклянное тело, снова почти опустошенное. Брошенное перо, оставив след на бумаге, покатилось по поверхности бюро. Ковер приглушил звук падения и покорно принял чернильную каплю на ворсинки. От Степиного дыхания трепетали листы: чистые – мелко и легко, исписанные – вздымались тяжелыми волнами.
Свечные блики играли на Царевых волосах: огненных, как грибы-рыжики. Ярче обозначились веснушки, так и не побежденные Степой в бессчетных упорных боях за чистую кожу. Прямой строгий нос отбрасывал острую тень на белом листе. Длинные, почему-то черные ресницы – гордость Степана – чуть подрагивали. Полноватые губы то шевелились в беззвучном шепоте, то причмокивали. В уголке рта выступила капелька слюны. Если бы Степа смог увидеть себя со стороны, то непременно бы проснулся – он всегда следил не только за состояние кожи лица, но и за мимикой, за выражением, не дай Бог показаться смешным или неприятным.
Наверное, кто-то свыше тоже решил, что Степану необходимо проснуться и привести себя в порядок. Потому что со стороны зеркала раздался звучный треск. Зеркальная поверхность треснула, а после повторного удара изнутри надломилась. Степан распахнул глаза и повернулся как раз в тот момент, когда из зеркала вывалился большой кусок стекла и, не разбиваясь, упал на ковер. Через раму в комнату Царева боком втиснулся молодой человек в красных синтетических носках, отряхивая зеркальную пыль с полосатого стильного пиджака.
- Эк… - клацнул челюстью Степа.
- Привет алкоголикам-трудоголикам, - отозвался зеркальный визитер. – Где у тебя сортир? Разреши воспользоваться, будь другом, а то из ушей сейчас польется.
- Эк… - только и смог повторно выдавить Степа.
- Что, жалко, что ли? – скривился гость. – Я к тебе по-доброму, а ты мещанскими замашками меня по самому больному месту?
Молодой человек направился к Степе.
- Ну, брось пижониться. У меня - к слеза младенца – не сомневайся. И всегда за собой смываю.
- Му… - промычал Степан.
- Сам ты му… - обиделся стиляга. – Жлоб.
Неуловимым хищным движением вырвал у Царева бутылку, расстегнул штаны и бесстыдно зажурчал прямо в горлышко. Хорошо хоть отвернуться додумался.
Степана словно бритвой резануло:
- Ты что делаешь, гад?! – завопил он, тем не менее, не двигаясь с места, только шею вытянул.
Гость блаженно зашипел, не обращая внимания на реакцию Царева:
- Ка-айф…
Одной рукой застегивая брюки, другой протянул бутылку Степе.
- Мерси, - проворковал он, - а ты боялся, душка, - мазнул зеркальный незнакомец мизинцем Степана по носу. И вдруг пропел Шаляпинским басом: - И тебе, и мене ха-ра-шо!
Гость вежливо-глумливо раскланялся и попятился к зеркалу, прижимая руки к груди, не сводя с Царева умильного взгляда. Подойдя к раме с разбитым зеркалом, полосатый наклонился, подобрал выпавший кусок стекла, приладил на место, провел рукой.
- Прошу пардону, торопился. Но мы за собой не только смываем, но и бой зеркальный убираем, - пропел он, прижался к зеркалу и растворился в стекле.
Столбняк отпустил Степу, и он подбежал к зеркалу. Целехонькое. Ровненькое. Ни следа от загадочного визита. А! Бутылка! Так надругаться над святым источником! Царев яростно затарабанил по зеркалу.
- Сволочь! – запоздало бесился Степан. – Гнида поганая! Гнусь болотная! Ссыкун в красных носках!
Степа долго ругался самыми разнообразными выражениями, почему-то перемешивая слова, характерные для дешевых пивнушек, и обороты, присущие детсадовцам младшей группы. Но скоро поток слов иссяк, видно, запас гнева был не так уж велик, и Степа угомонился. Грустный, он присел на кровать, то жалостливо глядя на опозоренную бутылку, то закрывая глаза руками, чтобы не видеть печального зрелища. И – как озарение – под ладонями, заслонившими от света глаза, промчалось воспоминание давешнего сна: из содранного ногтя в горло бутылки капает не кровь, а водка. Степа встрепенулся. Еще не оформившаяся мысль уже подняла Степу с постели и погнала к бюро. Нагнувшись, Степан, долго не решаясь взять в руки стеклянную мученицу, пристально разглядывал содержимое бутылки на свет свечи. Прозрачная. Бесцветная. Так прошли часы – похмелье, как положено, уже давило злобной грудной жабой. Отчаянно всхлипнув, Степа наклонился пониже и нюхнул. Недоверчиво приподняв одну бровь, Царев нагнулся еще ниже. Еще, и еще. Да водка это, водка! - радостно определил Царев. И тут же, не касаясь губами горлышка, вылил в глотку порядочное количество родимой. Проглотил. Выпил еще. И поперхнулся.
Натужно кашляя, Степа метнулся к тумбочке, схватил недоеденный кусок булки и запихал в рот. Эх, кретин, почему опять забыл попросить старика принести сахар? Успокоив кашель, Царев подошел к зеркалу и внимательно всмотрелся в свое отражение. Следов безумия он не заметил. А вот водка мочой ударила, наконец-то в голову. Или моча водкой? Так что же это делается?!
Царев взревел, выскочил из комнаты и понесся по коридору. Если он не поделится с кем-нибудь, его голова лопнет изнутри, как яичная скорлупа под клювом цыпленка. Налетев на стойку портье, Степа молитвенно прошептал, глядя на мутную фигуру в полумраке.
- Помогите…

11.
Старик-портье невозмутимо выслушал бред Царева. Степа и сам, по ходу рассказа, начал понимать, что несет несусветную чушь. Но остановиться не мог. Рука с отодранным ногтем, полосатый парень из зеркала, кровь и моча превращаются в водку…
- И, понимаете, - выдохнул Степан напоследок, - водка не кончается, бутылка постоянно полная. То есть, не постоянно, - смешался Степа, - ну, наполняется по мере… надобности… - тут Царев окончательно сдулся. Бред, полный бред алкоголика со стажем.
В совершенном смущении Степа отер рукавом мокрый лоб. Старик выжидающе смотрел на него.
- Простите, - пробормотал Степан, - мне, кажется, нехорошо. Я, наверное, забылся… - махнул рукой и, пошатываясь, поплелся обратно к себе. По пути наткнулся на кого-то, прошептал "извините", еле нашел свою дверь, с третьего раза смог открыть и ввалился в комнату.
Безумными глазами Царев оглядел свой жилище. Взял с бюро свечу, зажег настенные канделябры. Номер озарился непривычно ярким светом – Степан даже зажмурился. Со дня приезда он жил в полумраке. И это его устраивало. Но последние события требовали более сильного освещения. И вовсе не важно: мистика ли, чертовщина творится в ДОМе, или Степана посетила белая горячка, или после долгого воздержания мерещится черт знает что. Если даже Степан просто-напросто путает сон с явью или Степа является объектом чьих-то дурацких шуток – пусть в номере будет светло. Так легче со всех точек зрения.
В коридоре хлопнула дверь. Степа вздрогнул. И вдруг вспомнил, что несколько минут назад встретил человека. Внезапно пронзило чувство одиночества, такого страшного, что и словами не высказать. Ведь Степан не общался ни с кем, кроме портье, конечно - уже… сколько дней? Сколько прошло дней с приезда в ДОМ? Царев лихорадочно ворошил память. Но мог вспомнить лишь: много пил, мало спал, писал Книгу… Неудивительно, что сновидения и реальность мешаются в одну кучу. Было страшно ломать голову над наполняемостью бутылки, над руками, выдавливающими из-под ногтей водку, над зеркалами, выпускающими развязных полосатых типов. Да и складывающиеся сквозняком листочки уже казались обыденностью. Степа внезапно понял, что ему просто необходимо поговорить с умным человеком, даже не обязательно умным – лишь бы нашелся кто-нибудь, кто его выслушает внимательно, пусть даже и не поверит, пусть даже публично объявит дураком. Иначе в самые ближайшие часы сорвет крышу напрочь – ни один доктор потом не починит. Но Царев вдруг почувствовал, что – робеет. Ему неловко выйти из комнаты, напроситься на знакомство… Да он просто забыл – как это делается. Уже много лет все мечтали познакомиться с НИМ, а уж Степан только выбирал – принять или отвергнуть.
Хлебнув для храбрости водки, но все равно чувствуя себя как перед посещением стоматолога, Царев долго просидел под дверью в ожидании. Услышав, наконец, шаги, он высунул голову в коридор. Заметив удаляющуюся фигуру, Степан опрометью выскочил из номера и помчался следом.
- Простите, пожалуйста, - звучно выкрикнул Степа, - вы не подскажете…
Но незнакомец, похоже, не собирался ничего ни подсказывать, ни даже обращать внимание на писателя. А может, он был глуховат. Но как бы там ни было, ответа Степан не услышал. И никаких признаков, что его заметили, не наблюдалось. Хотя Степан в погоне за потенциальным собеседником издавал слоноподобный топот, да и голос у него был громкий.
- Эй! – решил попробовать Степа еще раз, задыхаясь от бега и потея водкой. – Да постойте же! Погодите!
Фигура, не реагируя на Степины отчаянные попытки сближения, свернула налево, исчезнув из поля зрения Царева. Степа в изумлении затормозил. Коридор казался ему гораздо короче. Никаких поворотов он не ожидал. Степан упрямо набычился и решительно двинулся вперед. Дошел до места исчезновения загадочного соседа по этажу. И точно: здесь коридор ветвился надвое. Степа стоял как богатырь на перекрестке трех дорог. Слева – длинный коридор. Справа – такой же длинный. И за спиной, откуда пришел Степа – тоже коридор. Покрутив по сторонам головой, Царев пошел по пути неуловимой фигуры, замедляя шаг у каждой двери, прислушиваясь. У пятой по счету двери ему послышался звук из номера: словно клацнули чашкой по столу. Степа остановился, откашлялся и тихонько постучал. Потом постучал погромче. Еще громче. И, наконец, уже неприлично громко, можно сказать, по-хамски. Если б таким манером стучали в его, Степин, номер, он бы уже давно выскочил, разъяренный, и потребовал объяснений. В ответ - ни звука. Степа разозлился. Даже пнул дверь, больно ушибив большой палец правой ноги даже сквозь толстый, добротной кожи, носок ботинка. Подергал ручку двери, убедился, что заперто. Но в номере точно кто-то находился – из-под двери явственно виделась трепетная полоска света свечи.
- Ну и черт с тобой, хрен ты моржовый! – не выдержал Царев. – Не очень-то и хотели, сыч полуночный. Спасибо этому дому. Пойдем к другому.
Распаленный гневом, он двинулся дальше по коридору, долбя кулаком во все двери подряд.
- Эй! Люди! Есть кто живой! Ау!
Упершись в стену, Степан развернулся и пошел обратно таким же образом: стуча во все номера и вопя во всю глотку.
- Человеки!.. Живые или мертвые! Отзовитесь! Куда я попал? ДОМ престарелых, что ли? Все тут глухие и слепые?
На перекрестке Степа в сомнении замер. Устал. Да и запал кончался. А бутылку он не захватил. Продолжить поиски живых душ по правому коридору или сначала поддержать организм морально?
Размышления прервал звук шагов. Сердце Царева радостно дернулось: навстречу стремительно, размахивая руками, шел живой, настоящий человек! Вслед за собственной душой Степа рванулся навстречу живому существу. Шагах в двадцати от незнакомца Степан разулыбался, умильно глядя на приближающегося обитателя ДОМа. Царев не мог разглядеть его лица, но уже заранее любил этого человека. Мужчина, очевидно, задумавшись, Степу не заметил. Резко остановился, не дойдя до Царева буквально трех шагов, толкнул незапертую дверь и скрылся за ней. Степан сунулся следом, но дверь уже захлопнулась. Писатель чуть не врезался носом в деревянную преграду. Вздохнув, Степа костяшками пальцев стукнул три раза. Раз-два-три. Раз-два-три. Раз-два-три-раз-два-три-раз-два-три. Степан стучал и стучал, как запрограммированный на эту нехитрую процедуру. «Я же руку разобью, писать не смогу», - остановила его здравая мысль. Степа беспомощно огляделся.
- Ну что же вы все? – едва слышно проговорил он. – Не может быть, чтобы вы все были глухи и слепы! Чем я не подхожу вам? – Степан постепенно повышал голос. – Для тысяч людей я хорошо, а для вас – чем плох? Почему вы бегаете от меня, как чумы? Прячетесь, как от прокаженного! – незаметно для себя Степа перешел на крик. – Вы ж меня совсем не знаете! Со мной такие люди за честь почитали здороваться! Кен Киззи за одним столом сидел со мной! Водку вместе пили! Рожу он еще хотел Форману набить при встрече! Спорили, даже поругались - я Кену чуть не врезал – фильм-то хороший, не хуже книги получился! Да разве только кукушкин папа! Я с самим Шленским в приватной переписке состою! А вы знаете, кто такой доктор Шленский! Его книги переведены на тридцать шесть языков мира, в том числе на язык банту! Его творческое наследие даже папуасы Новой Гвинеи в миссионерских школах изучают! Мне президент Объединенных Арабских Эмиратов лично премию вручал за заслуги! Арабскими скакунами да гаремными наложницами чуть не выдал. За достижения! За творчество мое! За вклад в мировую культуру! За дрянь, мною написанную! За недоношенные творения, за нетленку гнилую… - Степан прислонился к стене. – Здесь, в этом долбанном ДОМе, я напишу истинно великую вещь. Слышите?! – снова вскричал он. – Вы еще покусаете себе локти, что отвергли меня. Детям своим, друзьям, соседям рассказывать взахлеб будете, что видели меня пару раз пьяного в коридоре. Ни одного автографа не получите, гады. – Степан уже говорил, скорее, для себя, чем для необщительных обитателей ДОМа.
Степины вопли метнулись вглубь коридора, эхом отозвались в левом и правом крыле гостиницы. Но, казалось, не достигли ничьих ушей. Незаметно подошедший старик-портье тихонечко и ласково тормошил Царева за плечо.
- Вам опять нехорошо? Что-то кричите, кричите. С кем вы разговариваете?
Степа мутно глянул на участливого старика.
- Разговариваю? – криво усмехнулся он. – Я пытаюсь докричаться до ваших чванливых постояльцев. Почему они меня игнорируют? Они глухие все? Или настолько уродливые, что не смеют показаться нормальному человеку? Или это такие снобы, что брезгают с соседом пообщаться? Объясните мне, наконец?!
Портье потянул Степана за рукав.
- Пойдемте, я отведу вас. Поспите немного. Вы много работаете, устали. Да и не время сейчас в коридоре пытаться знакомиться. Всему свой час.
Степан повиновался, и старик бережно повел Царева, как санитар тяжело больного пациента.
- Наши гости не глухие, - мягко объяснял провожатый Степану, - и не уроды. Может, некоторые из них немного и снобы, но им есть, чем гордиться. У нас простые люди не останавливаются. Потому они и ищут уединения, вы ведь тоже за этим к нам прибыли, не так ли?
Степа согласно мотнул головой.
- Вот, - удовлетворенно продолжал портье, - вы не должны осуждать наших жильцов. Придет время, и все встанет на свои места, может, вы даже дружбу заведете с кем-нибудь из наших именитых постояльцев. Если, конечно, вас допустят… - старик запнулся и замолк как раз у Степиной двери. Они уже входили в номер, когда по гостинице где-то застукало – так пугает ворон звуком деревянной колотушки деревенский сторож на гороховом поле.
- Простите, - тут же сказал старик, - позвольте мне откланяться. К нам еще гость прибыл, надобно встретить. Персонала не хватает, так что, извините: мне, пока он не освоится, в первое время придется поменьше уделять вам времени. Но я вас не оставлю. Отдыхайте, набирайтесь сил, ведь они вам еще понадобятся.
- А откуда… - начал было Степан, но старик уже быстрыми мелкими шажками спешил на свой пост у административной стойки.
Немного примиренный речью портье с отчуждением постояльцев, Царев вдруг загорелся любопытством: может, новый гость окажется менее диким? Степан вернулся в коридор и, крадучись, пошел следом. Осторожно приоткрыв дверь в холл, Царев сунул глаз в щелочку. Но увидел лишь приветливого воркующего старика, расшаркивающегося перед невидимым новоприбывшим. Степан приоткрыл дверь еще на пару сантиметров. И разглядел-таки посетителя. Впрочем, разглядел – сильно сказано: свеча позволила рассмотреть лишь мощное телосложение гостя, выдающееся пузо, левую боковину дорого плаща и обильную седину в волосах. Но сам силуэт нового постояльца показался Степе странно знакомым.
- Поднеси свечу поближе, - послал он мысленный сигнал портье, - покажи лицо, - шептал едва слышно Степан.
Словно повинуясь приказанию Царева, старик поднял свечу повыше, и Степан, не забывая блюсти конспирацию, осторожно ахнул. Не может быть! Вот уж кого не ожидал здесь увидеть, так это своего издателя. Неужели гад пронюхал, выследил. Ну, конечно! Степана же видели в магазине, на заправке. Настучали. Ну, люди, ну языкастые! Царев отпрянул от двери, будто издатель мог его увидеть. И бегом на цыпочках устремился к себе.
Что за невезуха! – думал Степан, закрывая дверь на все засовы. Только начал нормальную жизнь, только расписался, только что-то начало вырисовываться – и на тебе. Нет, отныне Степа из своей комнаты ни ногой. И так известно, что начнется, если он столкнется с Максимилианом Мошонкиным. Нытье, упреки, уговоры. Степан сбежал от всего этого, а оно за ним последовало. Только б портье не проболтался, ведь у него в карточке записано полное имя Степы. Эх, надо было что-нибудь соврать. Но теперь уже было поздно. Оставалось надеяться лишь на тактичность портье. И при первом же случае предупредить старика – ни в коем случае, ни под каким предлогом не разглашать его имя новому постояльцу. А, может, лучше уехать отсюда? Ну, не одна же гостиница в округе? Только вот будет ли там так же тихо, как здесь?
Степа задул зажженные канделябры, оставив, как прежде, одну свечу на бюро. Хлебнул водки и начал пытаться успокоиться. А смысл бежать? Если издатель приехал по следам, так он Степана везде найдет. А если сам по себе – так главное – не выходить из номера без особой надобности. И все дела. Степа от радости даже захотел еще выпить, закусить и пару часов поработать. Кстати, он не мог припомнить: обедал он сегодня? Кажется, что-то мясное жевал. Или буженина была вчера? Степа озадаченно посмотрел на тумбочку. Поднос стоял на месте – со всеми тарелками, накрытыми салфетками, кастрюлькой, графином. Но вот свежий или вчерашний, Степа сказать не мог. Оставалось только подойти и выяснить. Только – зачем? Сытое брюхо к писанине глухо. Степан перевел взгляд с тумбочки на бюро и, как загипнотизированный свечными бликами на белых листах бумаги, на прямых ногах направился к столу.
Царев долго смотрел на перо, на рукописи, на чистые листы. И вдруг ощутил страшное, кощунственное влечение: уронить свечу на бюро. Гори оно все синим пламенем! Он ясно представил, как полыхает бумажная кипа, как корчится в огне незавершенная рукопись. Степан уже протянул руку к подсвечнику, уже коснулся пальцами гладкого металла, когда в дверь тихонько поскреблись. Степа резко отдернул руку, словно его застали за чем-то постыдным. И замер: кто бы это мог быть?
На цыпочках прокравшись к двери, он прильнул к замочной скважине. Но что можно разглядеть в густом сумраке? Степа в нерешительности переминался с ноги на ногу. Максимилиан? Портье? Кто?
Пока Степан мялся, за дверью прошамкали удаляющиеся шаги, и настала тишина. Царев так и не посмел посмотреть на загадочного визитера - не нашел сил даже приоткрыть дверь и выглянуть в коридор.
- Ну и ладно, - прошептал он. – Так даже лучше.
А ведь Степа был в полушаге от сожжения драгоценного детища! Что за наваждение? Как могла прийти в голову такая мысль? Кто б ты ни был - таинственный гость – спасибо тебе: рукопись цела.
Степа вернулся к бюро. Слава Богу, что помешали, отвлекли. На глаза навернулись слезы, запоздалый страх за зародыша Книги прошиб голову от виска до виска. Рука сама потянулась за бутылкой. Глык-глык, - пробулькала водка в глотку. И бутыль вернулась на свое место. Опустившись на стул, Степан с трепетом коснулся бумаг. Он водил пальцами по строкам, вчитывался в текст снова и снова, страницу за страницей.
Щелк! Снова в мозгу включился режим автопилота, уносящего Степу из этого немного нереального ДОМа в более реальный сейчас для писателя Мир Книги. Перо, дождавшись своего часа, выскочило из чернильного гнезда и запорхало по бумаге сумасшедшей балериной.
Густо-масляная тишина повисла в комнате - лишь тихое чирканье пера по листу да легкий шелест бумаги. В зеркале отражалась сгорбленная фигура Царева, с безумной скоростью водящая рукой. Когда Степа на миг замирал, впиваясь зубами в деревянный хвост пера, шальной взгляд пробегал по комнате, словно в поисках нужных слов. Мгновение истекало, Степан хищно улыбался и вновь склонялся над столом.
Очнулся Царев от судороги, пронзившей правую кисть. Пальцы скорчились, намертво стиснув перо. Прочное дерево плаксиво хрустнуло и разломилось пополам. Степа впился ногтями левой руки в скрючившуюся правую кисть. Одеревеневшие мышцы едва почувствовали прикосновение.
"Ну, кажется, на сегодня все, - разочарованно подумал Степа. – Маловато, конечно, но такой рукой, - он потряс все еще онемевшей кистью, - не попишешь".
 Царев пересчитал исписанные листы.
- Неплохо, неплохо.
И вопреки своим страхам, ставшим в последние дни привычкой, сложившейся в ДОМе, решил перечитать сразу. Плюнув три раза через левое плечо, Степа глотнул для храбрости и впился в строки. Уже на второй минуте чтения Степино лицо стало вытягиваться. На второй странице он побледнел, снова схватил первую страницу, пробежал глазами. Взялся за третий лист, четвертый... Руки тряслись, словно сунутые в трансформаторную будку. Но Степа мужественно дочитал до конца.
- Что это? – ошалело спросил Степан у свечи. – Опять? Откуда? Об этом я мечтал написать? Свеча словно кивнула утвердительно язычком пламени.
Царев отчаянно стукнул кулаком по бюро. И, смахнув на пол бумаги, принялся яростно топтать рукопись.
- На тебе, на тебе… - остервенело твердил он, пытаясь раздавить листы, словно гнездо ядовитых гадов. Но вдруг обмяк, растерянно посмотрел на себя в зеркало. И ужаснулся: для завершенного портрета умалишенного не хватало лишь больничного халата. – Ну уж нет, - огрызнулся Степа. – У меня есть еще лекарство. Радикальное, универсальное, - последние два слова он буквально пропел, дурацки улыбаясь. Вытащив бутылку, он подразнил свое отражение: - Смотри, видишь? Ударная доза, пара часов сна, и я разберусь с чертовщиной, которая здесь творится. – Степан потряс бутылкой и, кося хитрым глазом в зеркало, приник к стеклянному горлышку.
Доза, и впрямь, получилась ударной. Потому что скоро взгляд Царева совершенно затуманился, движения окончательно потеряли точность, голова повисла, как у тряпочной куклы. Но что-то он еще соображал. Потому что, погрозив пальцем своему отражению, он доплелся до кровати и поленом повалился на постель. Подмяв пятками подушку, Степан немного поворочался и скоро захрапел. Во сне он мычал и дергался. Лицо то уродовалось страшной гримасой, то блаженно разглаживалось, словно Степа то проваливался в приятные воспоминания, то видел будущее.

12.
Максимилиан Мошонкин страдал. Он не знал, за каким чертом приехал в эту дыру. Лишь помнил яркую вспышку перед глубоким провалом памяти, потом сознание словно помутилось, и издатель пришел в себя стоя на крыльце этого странного заведения. Ничего другого не оставалось, как постучать в дверь. Правда, приняли любезно, разместили в приличном номере. Но толком ничего не объяснили: что за ДОМ, где находится.
- Отдохните, наберитесь сил, зачем столько беспокойства? - мило улыбнулся портье.
Хоть накормили, несмотря на глубокую ночь.
После сытного вкусного ужина и большого количества выпитого вина превосходнейшего качества Максимилиан долго ворочался в постели. Вдруг одолели сомнения по поводу выбора жизненного пути: а в ту ли сторону он пошел в юности? Своей ли дорогой? Известный издатель, он вывел в свет немало талантливых писателей. Никого не обижал, работал честно. И сам не оставался в накладе. Но всю жизнь ему приходилось напяливать маску. Перед каждым выходом на работу Максимилиан долго стоял перед зеркалом, перечислял все свои достижения. Напоминал себе, какой он уважаемый человек. В конце концов, необходимая уверенность достигалась, правда, путем некоторых усилий и уговоров. Самим собой он был лишь дома. И то – в определенные часы и в определенном месте. А именно – вечерами на кухне. Там он творил, чувствуя себя волшебником, истинным человеком искусства.
Мошонкин сел на кровати. "А, может, - подумалось вдруг, - бросить все к чертовой матери и пойти в повара? Хотя, зачем в повара? Денег достаточно, открою собственный ресторан, элитный. Для литераторов. Имя мое на слуху, народ потянется, обязательно потянется". Внезапно Максимилиану стало так легко, хоть вспорхни под потолок. Мошонкин блаженно вздохнул, откинулся на подушки и начал придумывать: а какие бы он завел порядки в ресторане, в какую форму обрядил бы работников и служащих, какие фирменные блюда мог бы готовить. Постепенно сон начал путать мысли, и Максимилиан уснул. И виделось ему – уютное зало с высокими потолками, отдельными кабинетами и большим банкетным залом. Официанты в оливковых фраках снуют меж столиков, музыканты на эстраде негромко наигрывают нечто джазовое, тихий благородный звон бокалов и коллекционного столового серебра, вкусные запахи кулинарных шедевров, всегда свежие цветы на столиках, негромкий гомон десятков голосов. Уютно, благородно – словом, элита и полное отсутствие пьяного бритозатылочного залетного быдла. И входит мэтр Максимилиан во фрачной паре, приветствуемый благодарными посетителями… Мошонкин всхрюкнул, дрыгнул ногой и удовлетворенно засопел.

13.
А вот Степа Царев не мог в этот ночной час похвастаться приятными сновидениями. Нет, отрадные моменты мелькали. Но среди таких кошмаров, что вся прелесть мимолетных фрагментов сна из юношеских воспоминаний сводилась на нет.
Меж тем, комната жила своей жизнью. Обычно ровный язычок пламени фривольно трепетал, кокетничая со свечою. От колыхания света зеркало пошло волнами, запульсировало, играя голубовато-зелеными всполохами, выплескивающимися в комнату клочками энергетической паутинки. Листы рукописи, разбросанные, вмятые в ковер, зашевелились. Поочередно поднимаясь в воздух, листочки вибрировали, словно отряхиваясь от пыли, разглаживались и плавно опускались обратно, текстом вниз. Первый, второй, третий… Скоро рукопись, написанная Царевым накануне, сложилась аккуратной стопочкой. И мягко перевернулась, не потеряв ни одного листочка. Строки, приведшие в бешенство автора, косыми линиями чернели на бумаге, приглашая случайного читателя.

"… - Значит, мать согласна? – переспросил в трубку Стефан. – Ну и замечательно. Сколько она просит? – и присвистнул. – Нахалка. Скажи ей, что за такую сумму мы купим двоих, а то и троих. Пусть катится к чертям с таким запросами, - Стефан зло фыркнул. – Мать Тереза... В общем, если не хочет стандартной оплаты, гони ее в шею. Все, счастливо.
Стефан откинулся на спинку кресла. Ну что за люди пошли! Им решаешь их же проблемы, а они еще и недовольны. Ну их в пим дырявый. Еще не хватало забивать себе головы подобными пустяками. Стефан придвинул папку с заказами. Ага, для такого экземпляра материал имеется. Такой тоже сляпаем. А это что за причуды? Гм… Щелкунчик. Это кто с такими фантазиями? Стефан оглядел бумагу со всех сторон, хоть и знал, что не найдет имени заказчика. Надо будет посмотреть – есть ли что-то похожее. Если нет, то срочно включать все мощности исследовательской лаборатории, иначе репутация, черт ее побери, репутация…
Степан щелкнул по кнопке селектора.
- Слушаю, - волнующе пропел грудной голос.
- Валечка, - Стефан ощутил мощный прилив желания, как всегда, когда слышал голос секретарши, хотя "спать" с ней предпочитал в полной темноте и только стоя. – Я сейчас спущусь в накопитель, предупреди, пожалуйста, пусть будут готовы. Здесь, скажи, заказ интересный.
- Конечно, будьте уверены, предупрежу, - отозвалась Валечка, и Стефан стиснул зубы: боже, ну надо же уродиться с таким голосом!
Чуть не забыв папку с заказами, Стефан выскочил в приемную. Господи, какое уродство, в который раз подумал он, глядя на Валечку: на длиннющих ногах, коротенькое тельце и огромный бюст. Нижняя часть тела – от талии – выдавалась далеко вперед по сравнению с верхней, словно в постоянном предложении – "возьми меня здесь и сейчас". А вот лицо почти не пришлось в свое время и править: от природы - не то, что некрасивое – страшное, просто Баба-Яга из сказки для взрослых. Мордаха – с кулачок, над ушитым в куриную гузку ротиком скрюченным баклажаном нависает нос, впалые щечки, уши лопухами. Но голос… Как умудряется вообще говорить – и каким бархатным тембром! – с таким-то ртом?
Уловив в начальнике безумную судорогу похоти, секретарша заговорила:
- Рада снова вас видеть, - рука ее потянулась к выключателю.
Погасив свет и не переставая говорить, Валечка распахнула одежды и объятия. Стефан зарычал, заломил Валечкины руки, содрал с уродицы белье и, одним движением расстегнув и спустив брюки, вошел в податливое, всегда готовое тело. Валечка, не закрывая рта, говорила черт знает что, Стефану было неважно – что она бормочет, пусть хоть по телефону в это время разговаривает. Лишь бы не умолкала, не умолкала, не у-мол-ка-ла-а-а-а-а…
Зажегся свет, Стефан, ублаготворившись, заулыбался. Застегнув брюки и одернув рубашку, он щелкнул Валечку по носу. Нос закачался, шлепая по верхней губе.
- Предупредила?
- Не успела, - виновато потупилась Валечка.
- Ну, ничего, пока доберусь, как раз успеешь.
Потрепав уродицу по впалой бородавчатой щеке, Стефан, довольно мурлыча, направился к лифту.
Накопитель располагался в подвале. Туда не заглянут случайные глаза, не протянутся чужие уши. Охрана, увидев Стефана, вытянулась в струнку – шеф требовал порядка и чинопочитания – и вызвала лифт. Спускаясь в быстроходной кабине, Стефан еще на раз проглядел условия последней заявки – на Щелкунчика. Нет, он не мог припомнить ничего подобного. Стефан озабоченно пощелкал пальцами. Не страшно, думал он, выйдя из лифта, уже на подходе к массивной бронированной двери, ничего нет невозможного. Нет в природе Щелкунчика – так будет.
 Глазки видеокамер отследили появление директора, тяжелый заслон отъехал в сторону, открыв узкий коридорчик. Кивая на приветствия персонала, Стефан торопливо прошел в предупредительно открытый тамбур накопителя: вход сюда был устроен не хуже приличного банковского хранилища.
Едва Стефан перешагнул порог, его сразу обступили люди в идеально белых халатах.
- Добрый день, господа вивисекторы, - добродушно поздоровался Стефан со всеми, но руки пожал только двоим. – Вам уже передали информацию о новом заказе?
- Нам только сообщили о поступлении заказа, - ответил самый старший из белохалатной группы. – А суть, надеюсь, вы сами изложите.
- Непременно, - Стефан был в прекрасном настроении. – Извольте, господа, - Стефан прошел к длинному столу, - располагайтесь.
Что Стефану нравилось в общении с научными сотрудниками – им не надо было долго разжевывать задачу. Схватывали с полуслова. И сейчас Стефан в нескольких словах изложил суть заказа: заказчик хочет приобрести аналог сказочного Щелкунчика. Требования: рост не более метра, большая голова, массивные челюсти с огромными зубами, большие глаза, большая физическая сила, средние мозги, полная покорность. Лицо – чем уродливей, тем лучше. Пол – мужской. Фигура должна быть квадратной. Половая потенция – по схеме «кролик» - быстро, но часто. К спиртному – отвращение до судорог.
– Термин «квадратный» не вызывает вопросов? - вскинул Стефан глаза на ученых.
Группа дружно покачала головами – вопросов не было.
- Тогда вопрос ко всем у меня: есть ли у нас в наличии подходящий биоматериал?
На пару минут повисло молчание. Научные сотрудники переглядывались, морщили лбы. Вот один повернулся к соседу, что-то спросил. Тот отрицательно покачал головой. Группа во главе стола тихонечко совещалась.
- Нечто подобное есть, - наконец, поднялся старший группы. – Но необходима доработка, и значительная. Потребуется время. Челюстно-лицевые специалисты у нас имеются, - выступающий кивнул на чернявого мужчину лет сорока пяти, тот согласно склонил голову и поднялся.
- Я проводил похожую операцию в клинических условиях. Но, думаю, наше предприятие давно превзошло ту клинику по оборудованию, а, следовательно, по возможностям. Так что, я уверен, мы в силах создать необходимый экземпляр. Правда, потребуются дополнительные научные эксперименты.
- Нет времени на эксперименты, - жестко возразил Стефан, - это срочный заказ. Результат должен быть достигнут без условий и оговорок и в кратчайшие сроки. Сможете? – Стефан вперил тяжелый взгляд в чернявого.
- Безусловно, - после секундного замешательства заверил тот.
- Вот и замечательно. А теперь я хочу посмотреть образец.
Стефану подали белый халат, и вся группа во главе с директором направилась к двери с табличкой "Отделение коррекции".
Группа прошла в самый конец коридора, мимо просторных больничных палат. Сквозь стеклянные перегородки на посетителей глядели детские мордашки. Стефан старался не смотреть по сторонам. Он ругал себя за излишнюю чувствительность, но ничего не мог с собой поделать: за много лет Стефан так и не смог привыкнуть к страдальческому выражению глаз своих пациентов.
Ребятишки-уродцы – горбатые, кривошеие, с руками, закрученными винтом - лежали на кроватях, сделанных по специальному заказу. Иногда приходилось в процессе работы над исходным материалом изобретать грандиозное технологическую конструкцию. Но затраты оправдывались. Здесь были шестиручки – пришить ребенку лишние пары рук в клинике Стефановской фирмы давно стало простой операцией, дети-обезьянки со сморщенными личиками и упругими хвостами, ушастики и пучеглазики с глазами навыкат…
- Скорее бы кончился рабочий день, - вдруг подумалось Стефану. – Какой-то сегодня особенный день. Особенный… Олух! – обругал себя Стефан. – Как мог забыть, ведь столько ждал, столько….
А вслед группе в белых халатах, подтянувшись на руках-ластах, испуганно глядел в бронированное стеклянное окно двери страхолюдный детеныш лет одиннадцати. От нормального мальчишки в нем уже практически ничего не осталось. Глаза без ресниц часто моргали, по рябой щеке катилась слеза. Мальчик открыл ротовую щель и раздвоенным, как у змеи, языком слизнул соленую каплю…"

14.
Степа вскочил с диким криком. Мальчик - ластоногая змея - еще не растворился в сновидении и медленно таял в сумраке комнаты. Степан замахал на него руками, и призрачный образ исчез.
- О, Господи, - сжал в ладонях вспотевшее лицо Степа. – Привидится же такое. Это все эта дрянь! – покосился Царев в сторону бюро. – Откуда в моей голове это? Что за извращение? А где идеалы? Неужели это языкастый монстренок – единственное, что живет в моих мозгах? Впрочем, - истерично засмеялся Царев, - не единственное. Там столько чудовищ…Нет, это надо запить. Такой кошмар на трезвую голову – непереваримо.
Степан дошаркал до заначки. Бутылка вновь была полна, что уже не удивило Царева. Казалось, на фоне свеженаписанного кошмара чудеса с водкой потеряли значимость и перестали пугать. Степа уже поднес бутылку к губам, когда взгляд упал на аккуратно сложенную рукопись. Царев отчетливо вспомнил, как топтал вчера исписанные листы, как старался стереть их в порошок, чтобы и следа не осталось. Жаль, сжечь не додумался. И вот: они лежат опять в стопочке. Можно даже не проверять - если пролистать рукопись, окажется, что она разобрана по порядку, страница к странице. Садись – и пиши дальше. У Степана руки заходили ходуном.
- Нет! – отпрыгнул он в сторону. – Не хочу это писать! Знать не желаю, что дальше будет! Все не так получается! Я не этого хотел! Это же чушь, чушь собачья… Такая же, как и прежде. Только страшнее и уродливее во сто крат.
Свеча угрожающе затрещала и приглушила пламя, оставив едва заметный язычок. Степу заколотило, трясущиеся руки судорожно вздернулись и выпустили бутылку. Степан нырнул за ней следом, но опоздал на долю секунды: водка могучим фонтаном выплеснулась на ковер. Вся до капли. Степа поднял бутыль, потряс горлышком вниз, но лишь пара жалких капель упала на ладонь. Царев слизнул их языком, и в голове моментально ожил ластоногий мальчик – он указывал на Степана буро-зеленой ластой и хохотал, зловеще шевеля раздвоенным языком.
- Тьфу, - плюнул Степа в глубь своих видений. Он опустился на колени и склонился над водочным пятном. Водку спасти было нельзя. Хотя Степан честно пытался - оглянувшись на дверь, припал к пушистому ворсу - собрать хоть немного, хоть язык намочить. Но ковер не хотел делиться, подбрасывая Степе на язык пушинки, шерстинки, мелкие частицы мусора. От водки остался лишь запах. Царев затравленно уставился в центр быстро исчезающего пятна.
- Вином обойдусь, - мрачно пробурчал он. – А писать дальше не буду. Не заставите.
Поднос с обедом терпеливо дожидался Степу на тумбочке. Графин с красноватой жидкостью манил. Царев поставил поднос на колени, чтобы не промахнуться в темноте, налил в бокал вина, снял крышечку с кастрюльки. Сбросил салфетки с тарелок. Но первым делом – выпить. Степан поморщился, затаил дыхание и залпом опрокинул бокал в глотку. Скривился, прислушался к себе – не собрался ли мерзкий напиток сфонтанировать обратно? Вместо терпкого и благородного аромата во рту стоял соленый привкус. Степан провел по небу языком: странное вино, густое, подсоленное. Царева передернуло и – Степан едва успел отвернуться от подноса - вырвало на постель.
- Зажевать… Чем угодно… И немедленно! - схватив вилку, Степа опустил ее в кастрюльку. Вилка воткнулась во что-то упругое. Степан потянул на себя вилку, но с воплем бросил назад – в кастрюльку. Взмах руки – и кастрюлька оказалась на полу. Из нее выползла светящаяся и мохнатая то ли змея, то ли жирная гусеница, погрозила Степе раздвоенным, как у ластоногого мальчика, языком и заскользила к центру комнаты. Остановилась возле лежащей на полу бутылки, ударила хвостом об пол и юркнула в стеклянное тело. Свернулась колечком и затихла.
А Царев оторопело смотрел на кровать. Не принятое Степиным желудком вино из графина растекалось по покрывалу густым темным и страшным в полутьме пятном. Степа пристально вгляделся: он много раз описывал такие пятна в своих книгах. Оно похоже… Степа задохнулся: по внешнему виду – это кровь. А во рту Степана до сих пор плавал солоноватый привкус. Царев едва успел отвернуться от постели, как его снова вытошнило. Утерев липкую слюну, Степа отпихнул ногой упавший с колен поднос. Скосил глаза на бутылку со змейкой. Залез с ногами на кровать и закутался в одеяло – знобило как негра-полярника. Царев уже знал, чего ждать в ближайшие часы. Не получив вовремя свою дозу спиртного, организм начнет изгаляться сам над собой, требуя лекарства. А лекарства нет. И не будет, если Степа не согласится писать продолжение дурацкой и омерзительной страшилки-ширпотреба про торговлю уродами.
- Кому? И зачем это надо? – застонал Степа. Столько этого барахла написано, какой резон вынуждать писателя, которому по плечу несоизмеримо большее, сочинять мусор?
Степа стиснул зубы и приготовился перетерпеть похмелье. Знакомый холодок прокрался к сердцу и сжал мокрыми щупальцами, заставляя кровяной насос биться судорожными рывками, пробуждая в подсознании дикий, первобытный страх. В голове забилась паника, долбя железными копытами в виски, пробивая дыру в мозгах. Все тело стало сплошным сплетением нервов. Степа скрипел зубами, всхлипывал и периодически на краткие бездонные мгновения терял сознание… Заснуть он боялся – именно так теряют контроль над разумом и сходят с ума. Бесспорно, алкоголизм – тяжкий труд.

15.
…В бреду к нему приходила уродливая Валечка. Она задумчиво теребила баклажановый нос, подставляла Степе выдающийся передок и требовала чарующим голосом:
- Ты разлюбил меня? Чем я стала для тебя плоха? Ведь я многим нравилась. И тебе когда-то тоже нравилась. А сегодня ты меня стыдишься. Зачем тебе эта Книга? Брось, пойдем со мной. Тебе станет хорошо и просто.
Готовый сдаться Степа тянулся к Валечке, но не мог поймать: ее руки извивались ожившими шлангами, хлестко били его по запястьям. Вдруг откуда-то прикатилось колесо – с глазами. Отталкиваясь от пола гнутыми ручонками, колесо наехало на Валечку и раздавило в лепешку. Вместо крови на Степу брызнула водка, а колесо раззявило невесть откуда взявшийся рот и прошамкало:
- А вот теперь закусочки, закусочки…
Задрав зад, колесо - из ниппельного отверстия для накачки - обдало Степу фонтаном дерьма и блевотины. Потом долго кружилось огромным блюдом, на котором ластоногий мальчик шевелил раздвоенным языком, пытаясь рукой-ластой вытащить из спины перо, пришпилившее его к донышку. И тут Степан даже обмочился от ужаса: в лице мальчика он узнал свои черты. От ощущения обжигающей мокроты под собой Царев очнулся.
Еще не осознавая – сон ли, явь ли – он мутным взором посмотрел перед собой. Опостылевшее бюро, ненавистное перо в руке. И исписанные листы, на которых еще не просохли чернила. На краю, как награда за послушание, - полная бутылка водки. Степа издал звуки давно не смазывавшейся двери и, лакая прямо из горлышка, помимо своей воли вчитался в текст.

"…Стефан находил оправдание своему бизнесу: мол, все равно, эти дети, купленные у бродяжек, у малолетних матерей, алкоголиков не увидели бы детства. А Стефан нашел им место в жизни. Если заказы на уродцев поступают в таком количестве, значит, это нужно людям. Спрос был громадный – богатых людей развелось немало: кто изживал собственный комплекс неполноценности, кто-то вымещал на уродце детские обиды, многие тешили нездоровую похоть, приобретали живых игрушек для детей, жен, любовниц. В общем, применений специфическому товару находилось множество. Значит, Стефан делал благое дело. Конечно, от святой веры, что эксперименты проводятся ради науки, канули в Лету. Даже смешно было вспоминать, как студент-недоучка уверял себя в праведности своих действий. Да ради денег это все делалось! Разве что, Валечка – первенец, была действительно продуктом научного опыта. Потому девушка до сих пор и была дорога Стефану. Уродливая, убогая, безобразная, но именно она дала возможность Стефану встать на ноги и продолжить эксперименты. Валечку он продал первой. Вернее, сдал в аренду. Первый клиент пришел в восторг и за очень большие деньги успокоил Стефанову совесть. И с этого началась разворачиваться деятельность Стефана, через несколько лет приведшая фирму к беспрецедентному процветанию, а самого Стефана к практически полному удовлетворению жизнью…"

К Степиному удивлению, последняя глава из написанного в бреду не вызвала ожидаемого отвращения. По сути, рукопись отдаленно напоминала собственный Степин сюжет. Но как-то извращенно. И герой не тот. И тема другая. Но чем-то неуловимо связаны – задуманное и переложенное на бумагу. Но Царев никак не мог понять – каким образом? Мысль, похожая на догадку, мелькнула, но тут Степан почувствовал, что мерзнет. Вернее, замерзла задняя нижняя часть писателя, которой Степа сидел на стуле. Он приподнялся, увидел мокрое пятно, и щеки налились румянцем. Вот срамота. Царев воровато оглянулся на дверь, оттащил стул в дальний угол, скинул мокрые штаны и белье. Затолкав под кровать свидетельства своего позора и замотавшись в простыню, Степа вернулся к бутылке.
"Ладно, - думал он, хлебая водку, - все равно писать придется, так что ж мучиться? Похмелье то ли переживешь, то ли сдохнешь тут в одиночестве. Напишу эту ерунду. Хотя, может, и не ерунду вовсе".
Царев в задумчивости почесал затылок. Ведь почти догадался, почти поймал связь. И надо же было обоссаться! Степан заржал. Это ж надо – писал, писал и обписался! Или описался? А, может, обописался? Уписался? Велик и могуч русский язык! Воистину! Степан не мог остановиться: скопившееся напряжение требовало выхода. Хохот раздирал его. Уже слезы потекли по щекам, а Степа все хохотал, давясь смехом, выплевывая смешочки слюной, брызгая на чистые листы. "Истерика – какое дикое слово!" – всплыла в памяти строка из "Пикника".
- Истерика! – всхлипнул Степан. – "Но я владею собой", - Степа потянулся за предусмотрительно отставленной бутылкой, пытаясь сдержать рвущийся смех, уловил мгновение и отхлебнул глоток. – Владею, - второй глоток успокаивающе подействовал на нервную систему. – Вот и все, - Царев утер слезы, слизнул соль с губ, запив водкой. – Хоть бы старик пришел, что ли. Выпили бы вместе. Кстати, третьим можно было б Максимилиана позвать, - Степа хихикнул. – Вот забавная компания получилась бы. – Портье! – заорал Царев во всю глотку. – А подать сюда Максимилиана Мошонкина! На блюде! Третьим будет – вместо киселя!
Не дождавшись ответа, Степа встал, покачиваясь, добрел до двери и, как был – в простыне - вышел в коридор – вторая попытка установить контакт с соседями по этажу. Оглядев коридор направо, налево и убедившись, что он пуст, Степан взмахнул бутылкой и рявкнул:
- Нарррод! На попойку собирайсь! Равнение на меня, кривого! Смирррр-на! Ну, не хотите, как хотите, - пожал плечами Царев, - мне и наплевать, знаете ли… А я пошел ваять, - соткровенничал Степа двери напротив, - на века, знаете ли. Про уродцев. Их делают, а потом продают, - Степан хихикнул, - выгодное дело, между прочим. Ведь если уродцев покупают, значит, это кому-нибудь нужно! – громогласно и с чувством продекламировал Царев, открывая задом дверь и скрываясь в своей комнате.
- Ля-ля-ля вашу мать, - напевал он, закрываясь на ключ. – И пошли вы все, пока не допишу, носа не высуну. "Не пропадет мой скорбный труд. Дерьмо потомки подберут…"
Отгородившись от всего мира, Степа развернулся, шагнул решительно к бюро и, …попятившись, впечатался спиной в дверь. В центре комнаты восседал, вольготно развалившись в кресле, ластоногий мальчик. Впрочем, это был уже не мальчик, а парень лет двадцати. Степа, беззвучно разевая рот, смотрел на возмужавшего уродца. Со стороны кровати послышался вздох. И Степа окончательно потерялся: сложив перекрученные в суставах руки на коленях, как примерная школьница, на постели сидела Валечка.
- Вы чего? – наконец удалось вымолвить Степану. – Вы как тут?
На минуту настала мертвая тишина. Наконец, ластоногий провякал квакающим голосом:
- У нас претензии к вам, господин Царев. Нас двоих отправили по вашу душу в качестве делегации, скажем так.
У Степы даже дух захватило от такой наглости. И, забыв про свой страх, он кинулся в атаку:
- Претензии? Какие у вас, страхолюдин, квазимод гнусных, могут быть претензии? Нагло материализовались в моем номере, натрясли тут, небось, вшами, заразы всякой накашляли. Да вы одним видом своим оскорбляете взгляд человеческий. А – туда же – претензии.
- Ну, во-первых, - перебил Степана ластоногий обвинитель, - насчет уродства: все относительно. Может, вы, господин Царев, и видите нас такими в силу извращенности своей фантазии, искаженности своего сознания. А уж о подсознании вашем вообще лучше промолчать. И не пытайтесь происходящее оправдать белой горячкой. Свалить на белочку свое мироощущение вам не удастся. И не поможет.
Говорить ему, вероятно, было трудно – раздвоенный язык мало приспособлен для речи. Но уродец каким-то образом смог освоить навыки общения, несмотря на ущербность.
- Ведь это вы создали нас такими, какими видели, а теперь упрекаете, что мы, видите ли, оскорбляем вас своим присутствием.
- Но я совсем не о вас хотел писать, - попробовал оправдаться Степан.
- Как же так, - прищурился, насколько позволяли ему стянутые веки, обвинитель с раздвоенным языком. – Задумывали одно, а получилось другое?
- Вам этого не понять, - горделиво выставил ногу Степа, обретя уверенность. – Я мечтал написать Книгу. Так сказать, венец своего творческого пути. Но человеческие отбросы – не тема для нетленного романа. Меня шантажируют неизвестные завистники - водкой, пользуясь моим безвыходным состоянием ума и тела. Так что, ваши претензии не по адресу.
- Мы – человеческие отбросы? – насупился ластоногий.
- А кто ж? – простодушно изумился Степан. – Вы в зеркало на себя смотрели?
- А как же насчет: "… если уродцев покупают, значит, это кому-нибудь нужно…"? – зло осведомился ластоногий.
Придерживая предательски сползающую простыню, Степа заелозил спиной по двери, словно пытаясь протереть в ней дырку, чтобы выскочить из комнаты – что-то страшное появилось в глазах обвинителя. Вдобавок этот ужасный раздвоенный язык, периодически пробегающий по губам. Но вдруг послышалась музыка. И Степа повернул голову на звук. Валечка поднялась и стояла перед ним, в точности такая, какой он видел ее во сне, какой описал в книге. И то, что показалось Степе музыкой – было звуками ее голоса.
- Не пугай его, - проговорила Валечка, - не ругай. Он сам не понимает, о чем писал. Он просто несчастный человек – у него еще глаза не открылись. Дадим ему время. Он все осознает и, возможно, изменит свою точку зрения. Снятся же ему иногда цветные сны… Ну, а если до него не дойдет, - Валечка вздохнула, качнув сизым носом, - за глупость не казнят, друг мой.
Во время защитной речи Валечки Степан внезапно и окончательно понял своего героя – Стефана. Он даже не вслушивался особо в то, что говорила девушка-уродица. Закрыв глаза, он слушал звуки ее голоса и мечтал только об одном: уйди, сволочь ластоногая, оставьте меня с ней наедине…
Валечка умолкла… Степан открыл глаза с тем же желанием: под любым предлогом выпроводить эту двуязыкую страхолюдину, оставив только Валечку. Но девушка исчезла вместе со своим товарищем по несчастью так же таинственно, как и появилась. Степа потряс головой, поморгал, но они не возвращалась. Царев был один в своем номере с ополовиненной бутылкой водки в руке. Не выплеснутое желание обладать Валечкой давило на останки мозгов. Степа зарычал. Хотелось разнести все, что попадется под руку: стулья, тумбы, чертово бюро, кровать с кровавым пятном на покрывале. Наконец, Степан, испугавшись, что выпадут налившиеся кровью глаза, утихомирился и, опустив веки, закрыл лицо рукой. Несколько минут он уговаривал себя успокоиться, взять в руки. Но голос Валечки все еще звучал в ушах, а при закрытых глазах стал даже громче. К черту дьявольское наваждение! Степан распахнул глаза, и его взгляд уперся в зеркало. Стекло рвануло как фугас и брызнуло, осыпав комнату тысячами осколков.
- Мать честная… - охнул Степан, запоздало отворачивая лицо от стеклянного конфетти.
В раме кто-то взвизгнул, метнулся смутный силуэт, и гнусный голос недовольно пробасил:
- Что за безобразие, покейфовать людям спокойно не дадут…
Второй силуэт массивной тенью неторопливо растворился в сумраке.
- Не дадут… - растерянно пробормотал Царев. – Вот именно – не дадут… Ну, простите.
Злость неудовлетворения прошла, видно основной запал Степа разрядил в зеркало. Но желание врезаться в Валечкино тело нудно зудило, блуждая по организму. Степан вспомнил про бутылку, жадно отхлебнул, оставив водки меньше чем на четверть. Зуд немного стих, но скоро возобновился, перейдя почему-то в ладони.
- Ага, - дошло до Степы, - писать надо, да? Как скажете, - не сопротивлялся более Степан.
Перо послушно легло в руку, заняв привычную позицию между пальцев. И Степан, отрешившись от реальности, погрузился в рукопись.

16.
"…Идея пришла в изобретательные мозги Стефана голову давно. И на ее осуществление понадобились годы. Учась на третьем курсе мединститута, он отдавал предпочтение анатомии и паталогоанатомии. Посмотрев как-то американский фильм на видеокассете, Стефан вспомнил книгу, прочитанную еще в отрочестве и щедро политую слезами жалости и бессильной ярости. Соединив тему фильма, сюжет книги и новейшие достижения медицины, будущий доктор загорелся идеей, которая грозила принести немало денег. Бедному студенту идея сначала показалась фантастикой. Но все оказалось проще. Устроившись работать дворником, Стефан получил в свое распоряжение маленькую квартирку с чуланом. Вторым удачным стечением обстоятельств стало нахождение в мусорном бачке еще не успевшего окончательно замерзнуть и умереть младенца.
Стефан не мог упустить случая. Забросив учебу в институте, он занялся найденной девочкой. Создав в уме образ, он начал терпеливо лепить его из найденыша. Денег катастрофически не хватало. Но мир не без добрых людей. Нашлись корыстолюбивые доброхоты, помогшие Стефану переехать в глухую деревню. Изредка Стефан наезжал в город на поиски бесхозных детей. И за пару лет собрал маленький детский сад из пяти малышей.
Первые корсеты и относительно простые, приспособления, уродующие фигурки детей, Стефан сделал сам. Он ужасался деянию рук своих, но другого выхода не видел: надо было выбраться из нищеты. И ковыляли по его избенке причудливотелые создания. Любимицей была Валечка. Стефан так и не смог с ней расстаться – первое творение держало Стефана корявыми ручонками за душу.
Помыкавшись десять лет, Стефан, наконец, решил рискнуть и выставить своих подопечных на рынок. Тут и подвернулся дальновидный человек, сумевший разглядеть в занятии Стефана зачатки грандиозного производства.
Поначалу, конечно, над образом будущего уродца приходилось работать самому. Постепенно фирма обрастала персоналом, медработниками, учеными, психологами и прочими необходимыми специалистами. А первые опыты с высоты пройденных лет казались настолько примитивными, что было удивительно, как на них находились охотники. Но ведь находились же! Это уже потом начали поступать заказы, и Стефан поначалу удивлялся буйной фантазии клиентов. Вернее, главным клиентом, вернее, заказчиком, был один – все тот же дальновидный человек, поддержавший Стефана в первые годы. От него поступали заявки. Но тот человек ориентировался на рынок, исследуя спрос и потребность потенциальных покупателей уродцев. И, исходя из этого, предприятие выпускало в свет сотни затейливых уродцев.
Все это было интересно, даже увлекательно. Стефан втянулся в производство. Но сколько можно удовлетворять чужие прихоти? Стефану хотелось создать нечто свое: без указок со стороны, не давления извне. Что-то свое, для души. Однако даже расставание с инвестором-компаньоном, совершенно криминальное, не принесло облегчения. И иной раз, взглянув на Валечку, Стефана охватывала тоска. Но образ создания был еще настолько не ясным, да и времени не хватало на личные прожекты, что Стефан откладывал проектирование на будущее. Он даже знал, когда наступит это будущее – в день окончания срока кодировки – запрета на алкоголь.
Завязал со спиртным Стефан давно: когда почувствовал, что спивается, глядя на детские страдания. И уже который год представлял день, когда можно будет закрыться дома ото всех, спрятаться, откупорить бутылку, выпить первый стакан, бокал, хоть чашку, что под руку подвернется. Выпить и – приступить к продумыванию деталей Валечки № 2. Только наоборот. Это будет не уродец, а истинное совершенство. Так сказать, опытный образец идеальной женщины. Сейчас мозги заторможены, зациклены на одном – производстве уродов. А расковать, снять установку, дать сознанию волю – и будет совсем другая песня, другой продукт. Даже не продукт. Ведь торговать можно не только уродством. Но и прекрасным, вечной, нетленной красотой…"

Степан выронил перо и перечитал последнюю фразу. Чертовщина. Над ним издевается его же собственное воображение. В мозгу словно протянулись два провода, пытаясь соединиться. Степан тужился помочь им, вытягивая провода на возможно большую длину. Вот сейчас, сейчас они встретятся, коснуться друг друга оголенными концами, и в мозгу вспыхнет спасительная лампочка. И все станет понятно. Каждая деталь займет свое место, и Царевы мозги заработают на полную мощность, ясно и четко проводя аналогию меж двумя разрозненными, на первый взгляд, темами. Степан бессильно щелкал пальцами. Уроды и Книга. Книга и уроды. О чем, о чем хотел поведать Степан Царев в Книге? Почему вылезли уроды? Ну, ну…
Долгожданная вспышка полыхнула, ослепив Царева, на миг окончательно лишив разума. Безумно распахнутыми глазами Степан глядел перед собой, на листы рукописи, на бюро, на перо, на почти пустую бутылку… Так, люди, кто же дурак?
- Простите, если потревожил, - возник за спиной голос портье.
- А? Что? – мучительной болью отозвалось внезапное возвращение к реальности.
Старик озабоченно уставился на Царева.
- Если я не вовремя…
Степан вскипел:
- Вы не просто не вовремя! – заорал он на портье. – Вы крайне не вовремя! Я запер дверь! Вы думаете, я сделал это по какой-то прихоти? Боже мой, Боже мой, - стиснул голову Степа. – Что вы наделали! Я только-только начал понимать… Только-только допер до самой сути, а вы… - Степан злобно поглядел на старика, словно готовый разорвать его на части. – Все, - истерично рассмеялся Степа, - все… - развел он руками, - догадка ушла…
- Не может быть, твердо возразил старик. – Если вы и вправду докопались до сути вашей проблемы, вы уже никогда не забудете. Вам только кажется, что вы упустили мысль. Нет, она просто спряталась на время. Ее зародыш сейчас сидит в ваших мозгах и развивается, поверьте мне. К тому же, озарение иногда чревато для слишком чувствительной головы с достаточно развитым воображением. Даже к собственным откровениям приходится привыкать помаленьку… потихоньку… Не надо спешить. Всему свое время.
Степан недоверчиво покосился на портье.
- Вы не факультет философии заканчивали? – ехидно поинтересовался он. – Это философы горазды расплетать примирительные речи или наоборот – пуляться яблоками раздора.
Старик вздохнул:
- Нет, я не философ. Просто жил слишком долго. Я глубоко сожалею, что отвлек вас, - Степа хмыкнул на это замечание, - но я пришел сообщить, что вам, наконец, определили категорию.
Царева перекосило.
- Да, важная новость, просто безотлагательная, - гаденько скривился он. – Теперь я могу спускаться в столовую с общим стадом и жрать из одних яслей с другими баранами. Покорнейше благодарю, - Степан сидя шаркнул ногой. – Только я не баран, и не надо меня впихивать в общий загон. Я живу тут сам по себе, никого не трогаю и прошу – как ответной любезности с вашей стороны – оставить в покое меня.
- Но вы же сами хотели, - напомнил портье, - познакомиться с постояльцами, чтобы иметь возможность общаться с интересными людьми. А куда уж интересней? В высшую категорию не каждый допускается. Напрасно вы так… Тем более у вас уже случался не так давно острый приступ одиночества. Нельзя же так себя мучать всю жизнь.
Степан задумался. С мысли его все равно сбили. Придется заново настраиваться на волну, перечитывать рукопись. И опять склеивать, сводить концы с концами, чтобы получить четкую картину взаимосвязи задуманного и написанного. Сходить, что ли? Все-таки высшая категория. А то что: опять напьешься в одиночестве, нагрянут толпы уродов, начнут права качать. Из зеркала разные непрошеные гости повыпрыгивают, руки потянутся. Да мало ли еще чертовщины может родиться в изношенном алкоголем мозгу? Степана передернуло.
- Ну, что ж, - нехотя поднялся Степан. – Если вы настаиваете…
- Только наденьте фрак, - попросил портье, отводя глаза.
Степа невольно покосился вниз, оглядывая себя. Ох, как неудобно, совсем забыл, что в простыне. Степан автоматически поправил складки на груди, стараясь скрыть смущение.
- Фрак? У меня нет при себе фрака.
- У вас есть фрак. В шкафу висит, у правой стенки.
Степан распахнул дверцы шифоньера и, точно – фрачная пара, будто только из магазина. Не обращая внимания на старика, Степан отшвырнул изжеванную простыню, влез в костюм, подошел к зеркалу. Перед пустой рамой он смутился.
- Это я нечаянно, - виновато проговорил он, обращаясь к портье.
- Ничего, - успокоил тот, - пусть вас не заботит эта мелочь. Разрешите подправить вам прическу, - старик поворошил Степины рыжие лохмы. – Ну, с Богом.
Пройдя пару шагов по коридору, Степан затормозил.
- Э-э.. Тут на днях приехал один человек, - обратился Степа к старику, - мне бы не хотелось с ним встретиться.
- Вы про господина Мошонкина? – уточнил портье.
Царев кивнул.
- Он не должен вас беспокоить. Вы в разных категориях, в разных кругах… - старик махнул рукой и двинулся дальше.
Степа, немного успокоившись, потрусил следом. Странное чувство сковывало движения, заставляло поминутно оглядывать себя, проверять осанку. Степан с удивлением осознал, что это – робость. Он – Степан Царев! – робел быть представленным незнакомому обществу! Ну и ну! Довел его этот ДОМ. Трудно поверить, что всего несколько дней назад Степа ногой распахивал двери в самые высокие кабинеты, не стесняясь входил в любую компанию.
Царев разозлился, призвал былую уверенность и немного приободрился. И похвалил себя, что перед выходом успел-таки приложиться к последним каплям в бутылке. Степа распрямился, натянул маску этакого беззаботного бодрячка и приготовился к вступлению в новое общество. Немного тревожили давешние Степины выходки: игра в догонялки по коридорам, пьяные вопли. Но Царев решительно выбросил из головы все сомнения: в конце концов, не съедят же его там!

17.
Перед входом в столовую старик остановился.
- Прошу, - легким движением распахнул он двери перед Степаном.
Цыкнув на полезший было наружу легкий трепет, Царев, прилично улыбаясь уголками рта, перешагнул порог трапезной залы. Двери за ним мягко захлопнулись, и Царев предстал перед высшим обществом.
Света в столовой на сей раз было более чем достаточно. И Степан застыл под коллективным взглядом десятка пар глаз, внимательно, но дружелюбно изучающих новоприбывшего. Царев же от волнения, все-таки пробившегося сквозь защитную броню, видел только мутные пятна вместо лиц.
- Ну, с прибытием, что ли? – грубовато изрек хриплый голос. – Милости просим к столу.
На негнущихся ногах Степан повиновался, кто-то придвинул ему стул. Царев поблагодарил и присел на самый краешек. Тут же рядом с ним вырос официант, налил в высокий бокал вина.
- А водки нет? – интимно спросил Степа.
- Не держим, - виновато улыбнулся парень и удалился.
Степа едва заметно поморщился, но поднял бокал, чтобы не выглядеть идиотом.
- Господа, - поднялся невысокий коренастый человек в серой водолазке, мало сочетающейся с фрачной парой. – Нашего полку прибыло. За это надо выпить. У каждого из нас есть вопросы к господину Цареву. Но не будем торопиться. Пусть Степан освоится, подкрепится. Ну, за то, что ты с нами, Степан.
Человек в водолазке выцедил вино и звучно поставил свой бокал. А Степа машинально выпил вино, даже не почувствовав вкуса, и ущипнул себя за руку. Или чертовщина продолжалась, или Степе, и в самом деле, пора к доктору. Царев скосил глаза на соседа справа. Тот старательно обгладывал куриную ножку. И тоже показался знакомым, как и оратор в водолазке. Моментально вспотевший Степан начал пристально вглядываться в лица сидящих за столом. "Может, это клуб двойников, - с робкой надеждой предположил Степа. – Тогда, в каком качестве здесь я?"
И вдруг вспомнил сон: как он влетел в эту самую столовую и распластался на полу, придавленный собственной мыслью. Тогда он увидел те же самые лица, что и сейчас. Так был ли это сон? Или это сейчас ему снится? Потому что не могло быть явью то, что Степа видел в данный момент.
- Удивляетесь? – дожевывая курицу, спросил сосед справа. – Объяснения разные пытаетесь придумать? Зря. Все очень просто. Проще не бывает.
"Конечно, - подумал Степан, - что может быть проще белой горячки?". Голова шла кругом. Всех этих людей, сидящих сейчас со Степой за одним столом, Степа некогда боготворил. Учился у них, питался их мыслями, откровениями. И, наверное, был бы безумно рад поболтать с ними, если бы ни одно "но". "НО" – от которого у Степы волосы встали дыбом, кожа пошла пупырями с гусиное яйцо. Руки затряслись и выронили вилку.
Степа беспомощно оглянулся, словно в поисках того, кто мог объяснить происходящее. Нельзя же воспринимать всерьез слова рядом сидящих. Хотя раньше Степан никого более серьезно не воспринимал. Но не в данной ситуации. Вдруг сердце Царева радостно подпрыгнуло: он увидел лицо из нормальной, реальной жизни. Поспешно подскочил и бросился навстречу человеку в оливковом фраке, напрочь забыв, что еще полчаса назад мечтал избежать даже случайной встречи с ним.
- Макс! Дружище!
Но человек во фраке сдержанно улыбнулся и мягко отвел Степины руки.
- Приветствую вас, господин Царев. Все ли вас устраивает? Не испытываете ли в чем недостатка?
Степа так и замер с разведенными в разные стороны руками.
- Простите, вас зовут Максимилиан? А фамилия - Мошонкин? – окончательно перестал верить своим глазам Царев.
Человек в оливковом фраке солидно кивнул:
- Совершенно верно, вы как всегда правы, господин Царев. И моя обязанность – следить, чтобы гости чувствовали себя в высшей степени комфортно.
- Но… как же… - промямлил Степан… - вы же были моим издателем…
Максимилиан покачал головой:
- Вы, наверное, переутомились. Писать книги – нелегкий труд. Мне, например, куда проще командовать штатом обслуги, чем написать хоть страницу, - улыбнулся Мошонкин. – Может, вам хочется отведать чего-то особенного? Я иногда, знаете ли, люблю тряхнуть стариной – сотворить уникальное блюдо по собственному рецепту. Это ведь тоже – своего рода, искусство.
- Спасибо, не надо, - попятился к столу Степа.
Он совсем перестал понимать что-либо. Максимилиан Мошонкин, больше десятка лет лично принимавший Степины рукописи… А было ли это? Но ведь Степан на самом деле – писатель, человек, называющий себя Максимилианом, подтвердил это только что. Тогда что здесь делают эти люди? Степан обвел взглядом сидящих за столом. "Софа! Софочка! – Мысленно вскричал Царев. – Но ты-то была! Точно была в моей жизни! Всегда знала, как поступить! Так помоги и в этот раз! Я с ума сойду! Где – настоящее?"
Вопль Степиной души остался без ответа. Софочка обреталась в Австралии и не ведала о терзаниях бывшего супруга.
- Что-то вы явно не в духе, - с ужасным акцентом произнес хулиганского вида мужик во главе стола. – Ничего не едите, слова не говорите. Вы не больны? Или творческие муки одолевают? Поделитесь, вы среди своих, многие прошли через ад, прежде чем до мастерства подняться.
- Я, кажется, представляю причину томления господина Царева, - вступил в разговор интеллигентнейшего вида человек. – Уничижительством мается, да простят господина Царева его творения. Мне знакомо. Сам сомневался в каждой строке. Всякий раз спрашивал себя: а важно ли это? Пока пишу, кажется, нет важнее темы. А как завершил последнюю страницу – все, поползли мысли черные.
- Зато я не сомневался, точно знал: все, о чем пишу – правда, – вымолвил хмурый парень – он был единственный не в смокинге, а в обычной кожаной куртке. – Но к чему ведет эта правда? Знание – всегда боль. И не каждому дано ее вытерпеть. Может, это вас беспокоит? – вопрос был напрямую к Цареву.
Молчать дальше - оскорбить именитых людей. И Степан заговорил.
О ничтожестве своего творчества, о чувстве громадного потенциала, о жажде написать Книгу, именно так – с большой буквы. И это не есть пустое бахвальство пораженного звездной болезнью популярного писателя. Он, Степан Царев знает наверняка о своей силе. У него есть всего лишь один, но более чем убедительный аргумент – он уже пятнадцать лет видит Сны. В этих Снах он знает причину всех вещей и явлений, тайну имен и наблюдает рождение красоты. Он понимает, что есть человек, в чем его предназначение и обязанность перед Богом и перед собой. Однажды, в одном из таких Снов он наблюдал и сам был участником грустной истории падения Ангела. Он правил десятилетиями огромной империей и был рабом на серебряных рудниках. Ему даже случалось прожить одну из жизней в шкуре пса. Его с позором изгоняли из стаи и возводили на трон. Он тратил долгие годы на изучения Магии и в считанные минуты проигрывал миллионное состояние. Все это должно было быть в его Книге. Сначала мешал страх и отсутствие опыта. Потом водка… Потом, что оказалось гораздно хуже, - кодировка на уровне подсознания... Но теперь, когда, казалось бы, все эмоции, подсознательные глубины освобождены, дана полная свобода творчества, он, Степан, зашел в тупик. Уперся в глухую стену: он не может писать как хочет, видит и знает. Оказывается, мозг навсегда закоснел в направлении, заданном угодничеством и потаканиями вкусам толпы и литературными шаблонами для гарантированного успеха. Выходит, Царев вовсе не так талантлив, как думал сам, как превозносили его читатели и издатели. И кроме желания ничего больше не выйдет. Никакой Книги, никакого шедевра. Все, на что он способен, - создавать книжонки для широких масс, для пустого времяпрепровождения, на потребу…
От бурной речи у Степана пересохло во рту. Даже вино оказался весьма кстати. Залпом осушив бокал, Степан с надеждой воззрился на собеседников. Они часто подсказывали Цареву единственно верное решение. Это они сформировали его нынешнее "я", они лепили его мировоззрение и миропонимание. Так пусть сейчас либо вынесут приговор, либо…
Степа уже смирился с присутствием на обеде святых персон. В конце концов, не в первый раз он таким образом рассуждает сам с собой. Только вот сегодня все настолько живо, настолько реально, что можно подумать, будто происходит наяву. Если бы не Максимилиан Мошонкин в образе метрдотеля – точно Степан поверил бы, что…
Царев напрягся. Поверил бы – что?
- А вы и вправду уверены, - сбил Степан с мысли мужчина в водолазке, - что ваши произведения - мусор? Что вы всю жизнь лепили литературных уродов? А не допускаете мысли, что просто свыклись с утверждением, распространенных среди людей искусства, что толпа – дура? И с одинаковым аппетитом жрет и жареную треску, и нежнейший бифштекс? Или вы думаете, что вас в наш круг за красивые глаза допустили? Надеюсь, вы нас всех узнали?
Царев медленно поднялся, пристально вгляделся в лицо каждого. Поверил бы – что? Поверил бы – что? – билось в висках.
Пора очнуться, решил Степа, пора возвращаться в свой мир. Это все водка, это все напряжение многих лет. Напрасно отмахивался от разговоров о клинике.
Не прощаясь, Степа отбросил стул и быстрым шагом направился на выход. На ходу сорвал с шеи заложенную салфетку, сбросил душившую бабочку. Двери на удивление легко распахнулись, выпустив Царева из столовой. И Степа опрометью бросился вон из ДОМа.
- Ничего, - бормотал он, сбегая по ступенькам крыльца, - пара месяцев под наблюдением доктора, витаминчики, укольчики. К черту этот ДОМ, к черту затворничество. Домой, сдаваться. Максу в ноги кинусь, лишь бы не бросили на произвол судьбы. Ничего, курс лечения – и буду как новенький.
 Машина стояла там, где Степа ее оставил, ключи болтались в замке зажигания. На переднем кресле, рядом с сиденьем водителя, валялась дорожная сумка. Степан не мог припомнить – забирал он ее или нет. Но такие мелочи уже не волновали Царева. Добраться до города, повиниться перед Максом и – на лечебу.

18.
Степан вырулил к воротам, створки разъехались в стороны. "Сервис", - мельком отметил Степа и покатил по дороге прочь от странного ДОМа, где едва не лишился рассудка. Повинуясь внутреннему голосу, Степан на секунду оглянулся на свою недавнюю обитель, и нога сама надавила на тормоз. Надпись на фасаде Степа отлично помнил. Сколько раз смеялся над нелепой вывеской. Но сейчас надпись дополнилась всего одним словом, меняющим суть названия целиком и полностью. Большие буквы гласили: САМ ХОТЕЛ.
Царев вцепился в руль и утопил педаль газа.
- Сам хотел, - сквозь зубы шипел он, - конечно, сам. Хотел – получи. Максимилиана – метрдотеля, балующегося эксклюзивной стряпней, кумиров всей жизни во плоти, книгу – венец творения, мальчика ластоногого, Валечку – уродицу… Валечку… Валечку…
Это имя почему-то необычайно взволновало Степана. Он снова остановил машину и зачем-то полез в сумку. Поверх скудного багажа покоилась рукопись, забытая в ДОМе. Наплевав на очередной парадокс, Степа заново пробежался по тексту. На последней странице он разулыбался. Улыбка расплывалась шире и шире.
- Ну, конечно, - наконец рассмеялся Степан, - я ж уже почти догадался, если б старик не вошел так некстати.
Бросив рукопись обратно в сумку, Степа завел двигатель и двинулся вперед. Стрелка спидометра описала полукруг и застыла на отметке сто двадцать. А Степа все хохотал, утирая одной рукой слезы.
- Валечка, кривобокая, выдающаяся на передок, - рыдал от смеха Степан, - нелепая, но любимая до сих пор, потому что первая.
Царев мчался по дороге, миновал развилку – ДОМ-ДОРОГА. Смеяться он уже перестал, но грустная усмешка еще покоилась на губах. Только спьяну можно было забыть или в помрачении ума название своей первой книги – "Ночь падшей Валентины", так называлось первое детище Царева, выпущенное в несерьезной мягкой обложке. Так сказать, пробный шар, запущенный Мошонкиным.
И мальчик был, Степан не помнил названия, потому как про эту повесть и вспоминать-то было стыдно – примитивная, с избитым сюжетом. Правда, закрученным довольно оригинально. Но все равно простая, как три рубля..
И снова замелькали перед Степаном уродцы из новой рукописи. Один за другим они выскакивали из тайников памяти, напоминая автору о себе. И странно: Царева не раздражали эти недоделыши. Степа даже стал находить некую прелесть в неприглядных чертах.
Степа переворошил в уме почти все свои произведения, находя в них все новые и новые достоинства. И чего привередничал? Хорошо ведь писал! Какого же рожна было нужно?!
Царев аж подпрыгнул на сиденье от радости: он все понял, он разгадал собственную интригу. Какая грандиозная провокация организма! И все эти хитросплетения лишь для того, чтобы напиться после долгого воздержания? Чтобы убедить себя, что выпить – необходимо для высвобождения подсознания, для создания сомнительной нетленки?
Как глуп он был. Эх, Степа, Степа, чуть не довел себя до сумасшествия. Домой! Домой! Еще не поздно все вернуть, да здравствует современная медицина! Вывести из организма накопившуюся за последние дни гадость и снова закодироваться. На всю оставшуюся жизнь. Только так и не иначе. А Книгу он все равно напишет – только на Абсолютно Трезвую Голову.
Степа изо всех сил жал на газ. Машина летела по ровной дороге, неся Царева навстречу новой-старой жизни. Степа уже видел свой любимый рабочий стол, родной компьютер, пачки бумаги возле принтера. И ставшее родным суровое лицо Максимилиана.
По правой стороне дороги мелькнула знакомая заправка. Степа глянул на панель: горючего в баке оставалось меньше половины. Сдав назад, Царев подкатил к резервуарам. У машины сразу возник тот же угрюмый мужик, что и несколько дней назад.
- Приветствую вас, господин Царев, - расплылся он в улыбке. – Бензинчику?
"Надо же, - изумился Степан, - а в первый раз не узнал". А вслух ответил:
- Да, любезнейший, полный бак, пожалуйста, - и вышел из машины размять косточки. Потянулся, увидел холодильник с напитками. "Решено, - опуская монетку в прорезь, подумал Степан. Монетка звякнула в недрах автомата, и дверца холодильника радушно распахнулась. Степа вытащил бутылку минеральной воды, сорвал крышку и с наслаждением выпил колючего напитка. – Сразу начать работать. Наброски романа есть, в принципе, написанное в ДОМе можно взять за основу. Да и моему пребыванию в идиотском ХОТЕЛе место найдется. Мошонкин давно теребит – давай новое, серьезное что-нибудь, жизненное. Будет тебе, Макс, новенькое, а уж какое жизненное"…
Царев автоматически сгреб с холодильника потрепанную, промасленную и пропахшую бензином газету.
На первой странице бросилась в глаза жирная траурная рамка.
- Кто-то помер, - вздохнул Степан, - царствие небесное…
Качество фотографии оставляло желать лучшего. И Степан некоторое время изучал портрет в рамке, прежде чем узнал самого себя. Буквы запрыгали в глазах, с огромной неохотой складываясь в предложения.
"… скоропостижно скончался известный писатель, автор многочисленных бестселлеров… Степан Царев, известный под псевдонимом Стефан Бахус… 25 июля был найден в своей квартире… Гражданская панихида… Вдова писателя прибыла из Австралии… Максимилиан Мошонкин, много лет эксклюзивно представляющий книги С. Царева на книжном рынке, не перенес утраты и на следующий день скончался от инфаркта"...
- Двадцать пятого?... Дурак… Дурак… Перепутал день… Кодировка двадцать шестого заканчивалась… - в Степиных глазах потемнело, газета спланировала на асфальт.
Рядом раздались шаги, кто-то взял Царева за локоть и бережно повел в Несказанный Свет.
- Только узнал, что ли? Тогда, конечно, тяжело. Зато теперь будет время все осмыслить, разложить по полочкам. Никто уж не торопит… А задумка твоей незаконченной Книги зря не пропадет. Новый человек сейчас на Земле родился. И в него было записано эхо твоего шокового импульса. Ни в одном из Миров ничто не уходит в Никуда.