Несчастный -повесть-

 

                I

       Этапы его жизненного пути известны.
 
       Детство в коммунальной квартире среди соседей, их детей, скандалов, очередей в места общего пользования; пьяный отец, возвращавшийся домой поздно и нередко избивавший их с матерью.

       Отрочество - в школе, во дворе и на улице; отсутствие какого-либо стремления к знаниям, зависть к более способным, нелюбовь к отличникам, учителям, евреям, и неуёмное желание быть лидером в компании подростков.
Юность - ежедневная похоть, вечеринки; разговоры со сверстниками о своих любовных похождениях; чтение книг без интереса; отсутствие увлечений; создание видимости, что только он - лучший, только он - первый; учёба в техническом институте со средней оценкой «удовлетворительно»; окончание института и поступление на работу  в огромный «почтовый ящик».
 
       Зрелость - первое пристрастие к алкоголю, женитьба на сотруднице после некоторого совместного проживания; тесть - заместитель министра; появление дочерей; работа с утра до ночи, не взирая на природную лень, ради карьеры. Переход на общественную работу секретарём парткома; окончание высшей партшколы; затем - избрание секретарём столичного райкома партии.

       Большинство из советских граждан 70-х и   80-х годов двадцатого     - от Рождества Христова - века могли только мечтать о такой достойной, и, вместе с тем, стереотипной карьере, какую вынес на своих плечах Вячеслав Иванович Литягин, ныне - генеральный директор акционерного общества «Компонент». Он являл собой, в некотором смысле, порождение эпохи «застоя», воспитавшей целую плеяду людей амбициозных, поверхностных, совершенно  равнодушных ко всему на свете, кроме самих себя, для которых слово «авось» стало  в жизни  и девизом и путеводной звездой. Такие люди требуют на улице у мало-мальски знакомых в долг на водку  с той же лёгкостью как и обещают сделать невыполнимое просителям, совершенно не заботясь при этом как отдавать деньги, или выполнять прошения, потому что судьба кредиторов,  как и жизнь просителей, их совершенно не волнует. Их волнует удовлетворение своих собственных потребностей - от получения заветной бутылочки до построения дворца на берегу моря. Для достижения этих целей они не гнушаются никакими средствами, и собственной совестью.

       Первым секретарем Вячеслав  Ивановича избрали, видимо, по ошибке, так как он особо не отличался инициативой и умом. В то время в обществе еще не пошли демократические процессы, и он был избран обычным для номенклатуры путём - по анкетным данным. Между тем от того, что сидит он в своем кабинете, проводит ли совещание, принимает ли посетителей, или объезжает на персональной машине район, не было никакого проку, потому что вся работа в районе шла как и всегда шла, будто по накатанной колее - бесконечные совещания, заседания, единогласное голосование, да пропагандистские мероприятия. Всё это готовилось работниками аппарата райкома, как было заведено, в то время как Литягин в одиночестве «поправлялся» в своей комнате для отдыха, примыкавшей к кабинету, после очередных вечерних возлияний на каком-нибудь банкете, или приёме.
Правда, к нему часто приходили со своими бедами, проблемами и инициативами разные посетители - так он подписывал поручения своим сотрудникам «прошу рассмотреть». Аппарат рассматривал, контролировал и докладывал.
Самое главное было не в этом. Самое главное, что в период работы первым секретарём он улучшил свои жилищные условия, получив вопреки существующим правилам пяти-комнатную квартиру на четверых в элитном доме, оборудовал двухэтажную дачу, устроил дочку на учёбу в Университет, и отоваривался в специальных магазинах.

       "Перестройку" Вячеслав  Иванович воспринял по обыкновению равнодушно, он посчитал ее дежурным мероприятием, и оставался при этом своём мнении до тех пор, пока кое-что не коснулось его лично. Тогда-то вполне благополучная карьера Вячеслав Ивановича начала давать сбои.  Началось с того, что на конференции, при тайном голосовании, он едва набрал за свою кандидатуру требуемую половину голосов.
 
       Однако не это расстроило его так сильно.  Хуже всего было то, что в городской комитет партии поступило письмо о злоупотреблении  им   служебным  положением при получении квартиры. Возникла угроза, что квартиру могут отобрать, а его самого - водворить на прежнее место жительства.
 
       Произошла счастливая случайность: от неминуемого снятия с должности его спас знаменитый августовский путч 1991 года и запрет деятельности КПСС.

       Литягин вернулся на своё  химическое предприятие в качестве заместителя директора. Оказалось, что для него не так уж и плохо, даже хорошо! Генеральный директор вскоре скончался, и министерство выдвинуло Вячеслава Ивановича на образовавшуюся вакансию. Правда, принимать в хозяйстве было нечего, так как в результате конверсии предприятие потеряло две трети заказов, соответственно и сотрудников. Пришлось выживать за счёт сдачи помещений в наём.

       Развал СССР Вячеслав Иванович также  воспринял равнодушно. То есть, было, конечно, о чём поворчать и даже поскорбеть, однако проблемы страны он не принимал близко к сердцу.  По введении рыночных отношений, первым делом   он истратил поступления от сданных в аренду меховому магазину площадей на оборудование собственного рабочего кабинета. В  результате   его    служебные      апартаменты  стали больше напоминать резиденцию шейха, где имелось всё, даже фонтан в помещении для  отдыха, «джакузи» и спальня. «Комиссионные»  от  этой сделки пошли также на покупку шикарной BMV. Аппетиты  Вячеслава Ивановича росли как на дрожжах. На гонорар от сдаваемых помещений он приобрёл новую мебель, купил дочерям квартиры, жене - новую шубу и машину. Теперь он одевался с иголочки, ходил обедать и ужинать в ресторан, оборудованный также на первом этаже предприятия, пил как всегда без меры и совершенно не интересовался ни  производством, ни  коллективом, передоверяя эти заботы своим заместителям. В тоже время поредевший от невзгод штатный состав предприятия попал под очередное сокращение, остававшиеся же на рабочих местах  не досчитывались зарплаты.

       Литягин был равнодушен также и к своему семейству. Родителей своих он совсем забросил еще с тех пор как женился. Он до такой степени не интересовался их судьбой, что не пришел на похороны собственного отца, сославшись на необходимость отъезда в длительную командировку; а о больной матери, побиравшейся теперь в метро из-за отсутствия средств к существованию, он и думать забыл. Дочерей воспитывала жена, и он считал, что, обеспечивая их материально, он вносит достойный вклад в укрепление семьи, где стали видеть  в нём не человека, любящего мужа и отца, а неиссякаемый мешок с деньгами, и относились к нему исключительно потребительски. К родителям жены он регулярно заглядывал в дни семейных торжеств с поздравлениями, но только до тех пор, пока тесть не ушёл на пенсию со своей высокой должности, и ничем теперь в случае необходимости не мог помочь.

       Сам Вячеслав Иванович раздался, отяжелел, его лицо стало красным и покрытым испариной, а глаза застлала мутная поволока.  Каждый сезон он выезжал на отдых за границу, где тратил огромные деньги на развлечения и девочек, также видевших в нём бездонный источник дохода. Он начал  мечтать о собственной вилле с участком на берегу  моря где-нибудь на Кипре, или в Греции, где можно было отдыхать и не тратиться на дорогие отели. Однако денег на это пока еще не хватало, и не ожидалось, так как не представлялось выгодных сделок и не прибавлялось  свободных помещений для сдачи в аренду.

       Несмотря на перемены в общественном устройстве, в мозгу Вячеслава Ивановича перемен не произошло. А, с чего они должны были произойти? Как  раньше он сидел в президиумах  партийных пленумов и конференций,  так и теперь - на собраниях трудового коллектива, акционеров коммерческого банка, и общественного совета политического движения «Так держать!», куда его выдвинули, и он согласился в надежде получить персональную машину за государственный счёт. Как раньше он зачитывал лживые речи с трибуны партийных форумов, так и теперь косноязычил перед публикой без бумажки о том, что предприятие едва сводит концы с концами, и вот-вот придут долгожданные деньги из бюджета, чтобы выплатить зарплату работникам за прошлый год. На самом деле вся эта бутафория как и раньше была ему нужна  лишь за тем, чтобы красоваться и поддерживать в глазах людей собственный образ человека опытного и активного. Только раньше это делалось в интересах карьеры, а теперь - в интересах наживы.

       Однако последний год обстоятельства что-то совсем прижали Литягина, так не то что о даче на Средиземноморском берегу, но и ежесезонном  отдыхе за границей думать не приходилось.  Денежный поток поубавился, арендаторы недополучали от клиентов, предприятие - от арендаторов, работники - зарплату с января, а наш герой - «комиссионные».  Равнодушия Вячеслава Ивановича хватило даже на то, чтобы не расстраиваться по этому поводу; авось всё обойдется - думал он - пока денег хватит, чтобы прожить год-другой, съездить пару раз в Анталию, а потом - посмотрим.

       Тут как раз и подвернулась хорошая сделка. Однажды после обеда пришел к нему некто Мансур, представился владельцем фирмы по сбору вторичного сырья.

       - Не могли бы вы,- говорит,- продать мне что-нибудь ненужное. Я знаю, у вас полные склады всякой всячиной забиты.

       Вячеслав Иванович, привычным жестом потянулся к кнопке связи со своим замом, чтобы спросить много ли на территории предприятия мусора, но Мансур остановил его.

       - Подождите посвящать в наш разговор кого-то из ваших подчиненных, - тихо произнес кавказец.

       - Я просто хотел посоветоваться,- сказал Литягин.


       - Сначала вы со мной посоветуетесь.

       Литягин впервые за много лет, с тех пор как он был зависим от секретариата городского комитета  партии, не почувствовал себя вполне хозяином положения.  От этого он растерялся, и, не зная что сказать, сложив руки на толстом животе, уставился на собеседника.

       - Я знаю, что на территории вашего предприятия  скопилось много А-смеси, продолжал Мансур,-  Не сдадите ли в утиль вместе с каким-нибудь хламом. Уверяю вас: компенсация для вас, Вячеслав Иванович, будет очень и очень щедрой. Сто тысяч баксов...

       Мечта о приобретении виллы на Средиземноморье вновь забрезжила перед скудным и бесшабашным умом гендиректора, а перспектива списать в утиль тонну никому до сих пор не нужной А-смеси, которую предприятие когда-то выпустило в большом количестве для взрывных работ, представилась ему  как нельзя подходящей для реализации этого замысла.
 
       - Сколько вам нужно?- спросил он.

       - Двадцать тонн для начала.

       Литягин обещал подумать и сообщить через два дня. Впрочем, это было лишь для виду, на самом деле он даже не стал сомневаться в покупателе, ему также было глубоко наплевать на опасное содержание сделки, так как на первый план выступала ее очевидная выгодность.
 
       Как человек глубоко равнодушный, Вячеслав Иванович не стал интересоваться подробностями. Откуда ему было знать, что А-смесь, которую покупал Мансур, была нужна для проведения террористических актов? Если бы он даже и узнал об этом, то наверняка бы выразил своим обычным: «Ерунда! Бросьте!» «Какие там террористы!- сказал бы,- Ничего такого и подавно не будет! В конце концов, есть службы, которые пресекают эту деятельность, вот пусть они и работают, а мне выживать надо!»

       Словом, ничто, ни оставшиеся крупинки совести, ни даже чувство опасения от перспективы попасть «под статью»  не могли остановить Литягина продать несколько десятков тонн потенциальной взрывчатки  под видом списания и утилизации химических отходов. Решено было отгрузить таким образом три партии по двадцать тонн каждая, за что гендиректору было обещано триста тысяч «зеленых».

       - Мне надо подключить к этому вопросу моего заместителя по хозяйству,- сказал он Мансуру при следующей встрече.

       - Вот как? Нам бы не хотелось иметь лишних свидетелей,- возразил тот.

       - Ну, хорошо, хорошо. Мы подумаем,- засуетился Вячеслав Иванович, - Когда изволите оплатить?

       - Я привёз вам аванс,- Мансур поставил на стол свой «дипломат», открыл его, указывая на аккуратно уложенные пачки, - Пересчитайте. Здесь сто пятьдесят тысяч. Остальное вы получите при отгрузке третьей партии.

       Литягин не смог скрыть волнение. Трясущимися руками он вынул одну из пачек долларов и внимательно просмотрел ее, затем проделал тоже самое  с остальными.

       - Что, взлохматим? - попытался не к месту пошутить он, но Мансур  лишь угрюмо  уставился своими блеклыми глазами на его макушку  и никак  не поддержал .

       В тот же день Литягин  дал поручение своему заму:

       - Нам необходимо расчистить складские помещения. Там очень много ненужного хлама. Я уже договорился  с вторсырьём. Завтра в десять приедет фура. Помогите им отгрузить.

       - Помилуйте, Вячеслав Иванович. Кроме хлама там порядка шестидесяти тонн А-смеси. Ее тоже загружать? Нас не посадят?

       - Игорь Василич, не спорьте. Кто и за что сейчас будет сажать? Вы же знаете, что нам надо расчистить участок под ширпотреб... Это очень выгодное дело... ,- Литягин достал из кармана конверт, в который он заранее поместил 300 баксов, и протянул своему заместителю, - Вот здесь... Заказчик в долгу не останется...

       Заместитель пожал плечами, хмыкнул, но конверт принял.

       Когда последняя  груженая фура  скрылась за воротами предприятия, и Вячеслав Иванович получил-таки второй чемоданчик с баксами, радости гендиректора не было предела.
 
       Он так напился по этому случаю, что сколько ни силился - не мог вспомнить  как оказался  утром  не у себя дома, а в люксе какой-то    гостиницы    на    шикарной,   но  грязной и облёванной кровати.
 
       Очнувшись, он лежал пластом, на животе, и не мог двинуться с места. Он хотел подняться - и не получалось. Он хотел дотянуться до телефонного аппарата на тумбочке - не выходило. Невозможно было даже подтянуть брюки на собственной заднице!  Всё, что было отпущено ему природой в эти последние минуты - это смотреть в дверной проём на обстановку шикарной гостиной.

       Времени он не чувствовал,  проваливаясь в небытие и вновь обретая память, но в те редкие минуты сознания он даже не мог повернуться к часам, чтобы понять как долго он лежит без движения.

       Расплавленный мозг Литягина еще жил, осознавая, что его хватил удар, что кто-то переворачивает  беспомощное тело гендиректора на спину, переносит на носилки, и тащит куда-то, тащит; а он сам - до сей поры человек  богатый и с положением - он сам  не может сделать элементарного, ни сказать, ни попросить пить, ни сообщить родственникам код  ячейки, где он сохранил чемоданчики с деньгами - итог всей его жизни.

       И, это последнее, что он хотел.



                II

       Другой раз  он очнулся в собственных рабочих апартаментах, на белом кожаном диване, подле так милого его сердцу, отделанного мрамором, мирно журчащего фонтана. Сквозь остеклённый потолок пробивались лучи солнца, играя в листве растений домашнего сада, взлелеянного секретаршей, Верой Никитичной. 
Он почувствовал себя легко и беззаботно как, вероятно, чувствует себя только что родившийся человек. Вместе с тем он был необыкновенно рад, что избавился от преследовавшего его кошмара, и всё кончилось так замечательно; что его не хватил инсульт, и он вполне здоров и бодр, и может не только двигаться, но и встать на ноги и пройтись по комнате. С этой мыслью он поднялся с дивана и опустил ноги на ковёр. При этом он обнаружил, что совершенно раздет, то есть не то что пиджака и брюк; на нем не было ни носков, ни майки, ни даже трусов,- он был абсолютно голым!

       Он подошел к вмонтированному в стену шкафу, где хранил на всякий случай пару свежих костюмов, несколько рубашек и галстуков. Всё оказалось на месте, даже в кармане одного из пиджаков приятно было найти пятьсот баксов, которые он когда-то скрыл от жены.

       Несколько успокоившись, он прошёл в ванную комнату, чтобы принять душ, и тут увидел себя в зеркале.  Собственная внешность поразила его так, что он даже присвистнул:  он  похудел до неузнаваемости и  выглядел, по крайней мере, лет  на тридцать моложе, как будто это было ещё то время,  когда он был мальчишкой - студентом химического факультета, а вовсе не погрузневшим в свои пятьдесят шесть солидным директором химкомбината! Его торс обрел нормальные мужские очертания, в руках и ногах  появилась кое-какая мускулатура, лицо вытянулось, а лысина пропала, и - самое главное - взору вновь представало то, что долго скрывалось под нижними складками неимоверно толстого живота, и от этого он испытал даже некоторую гордость!

       Он  с   удовольствием  вымылся  под  душем,  побрился,  облил себя парфюмерией, и принялся одеваться. Однако содержание гардероба на этот раз не порадовало: во-первых, не оказалось белья; во-вторых,  пиджаки, рубашки и брюки  висели на нём как на пугале. Кроме того, не оказалось ни носков, ни туфель.

       Подпоясав кое-как брюки одним из галстуков, завязав другой под широченный ворот рубашки, в котором теперь можно было поместить две его шеи, и накинув на плечи огромный двубортный пиджак, он переступил, наконец, порог собственного кабинета.


       По привычке он нажал на кнопку своего пульта и бодро попросил:

       - Вера, принеси мне кофе.

       Ему предстоял довольно напряженный день, надо было придумать каким образом можно было бы переправить деньги за границу, и с этой целью он намеревался нанести визит своему знакомому, управляющему банком «Коммерческий кредит», но до этого следовало бы послать Веру, или водителя купить новый костюм и туфли.

       Он хотел встретить Веру Никитичну сидя за своим рабочим столом, чтобы не было заметно, что он босиком, однако секретарша долгое время не являлась. «Бестолковая!» - подумал он, - «За две тысячи рублей в месяц можно было быть порасторопнее!»

       - Вера, я же просил кофе!- потребовал он,  вновь нажав кнопку селектора.

       Ответа вновь не последовало.

       Испытывая крайнее раздражение, он смерил ковровое покрытие своего кабинета босыми ногами и открыл дверь, которая вела в приёмную. Однако ни приёмной, ни Веры Никитичны не оказалось и в помине.

       В распахнутую дверь вдруг брызнул свет. Этот яркий поток был так  напорист,  так слепил глаза, что заставил гендиректора отпрянуть в глубь помещения. Между тем любопытство взяло верх, и он ступил-таки за порог собственного кабинета.

       Представшее его взору пространство было дивным: внизу, у подножия холма, на котором он оказался, под безоблачным голубым небом несла вдаль свои  воды широкая река, щедрая на мелководье и плёсы. Противоположный берег был  лесист, за лесом виднелись бескрайние зелёные луга, венчавшиеся грядой далёких гор, излучавших розовый  свет своих снежных вершин. Воздух был лёгок и прозрачен, наполнен ароматом трав и полевых цветов.
 
       От впечатлений у гендиректора закружилась голова. Шатаясь, он прошёл несколько десятков метров и присел прямо на траву.  Он оглянулся: посреди холма, во всём этом великолепии гармонии и свободы, стоял будто выпиленный из третьего этажа здания холодно-серый, бетонный остов, заключавший в себе его рабочий кабинет и личные апартаменты. Обойдя вокруг, он убедился что все закрытые жалюзи окна, стеклянное перекрытие летнего сада, и два входа - из приёмной и коридора - в точности соответствуют планировке конторы фирмы «Компонент»; однако самого десятиэтажного здания ( то есть служебных и складских помещений, мехового магазина, мебельного салона, ресторана,- словом всего, что только приносит доход) и след простыл!
 
       Тут он подумал, что допился до чертиков, и всё это ему грезится. Однако попытки проснуться при помощи щипков, растирания висков и мотания головой ни к чему не привели - всё было реально, и трава, и полевые цветы, и этот бетонный остов с окнами.  Такого развития событий он никак не ожидал. Самое главное, что он даже не мог представить себе, что` он теперь будет делать здесь, один одинёшенек, среди этого буйства природы, под яркими лучами утреннего Солнца.
Первое, что пришло в голову - пойти прогуляться. Он спустился по склону к реке, ощущая своими необычно лёгкими босыми ногами лишь тепло земли и не испытывая при этом никакого дискомфорта. Вода в  небольшом, но глубоком омуте была настолько прозрачна, что видно было, как плавали рыбы, жуки-плавунцы, и прочая речная живность. Повсюду на водной глади виднелись белые лилии, среди которых сновали маленькие водомерки. Вокруг было тихо, и эту тишину нарушал  лишь мерный плеск волн, да многочисленные пчёлы, опылявшие  полевые цветы.

       Он двинулся по траве вдоль реки, обходя береговой кустарник, досадуя, что нигде поблизости не было видно не только дороги, которая могла бы вывести к какому-нибудь населённому пункту, но даже маленькой стёжки, свидетельствующей от том, что кто-то до него уже здесь ходил.
 
       Пройдя около километра, он никого не встретил, если не считать дикого оленя, вдруг выскочившего из чащи противоположного берега. Гендиректор пожалел, что не было ружьеца. Олень некоторое время недоуменно смотрел на него, затем испил воды, и вновь скрылся в лесу.

       Поскольку   мир не являл ему никаких следов цивилизации, он решил вернулся в свою контору. И вдруг он отчётливо услышал как кто-то сказал: «Живи. Думай. Люби».
 
       От неожиданности он остановился и стал прислушиваться, однако ничего, кроме щебетания птиц и жужжания шмелей не услышал. Сняв пиджак, он расстелил его на траве и прилёг на спину, заложив руки за голову. Он размечтался о какой-нибудь бабе, чтобы она была тут, с ним, и можно было бы поразвлечься вдвоём на лоне природы, а потом бы она приготовила бы обед, и они  дрызнули по стаканчику-другому, и закусили бы жареной олениной, или рыбой... С этой мыслью он задремал.
Когда он очнулся,  солнце  начало припекать, и следовало всё-таки возвращаться в контору. Он собрался, прошёл несколько шагов и вновь отчётливо услышал: «Живи. Думай. Люби». С этого момента ему стало казаться, что кто-то всё время - с самого утра, как только он очнулся на своём белом диване -  следит за каждой его мыслью и каждым шагом. Ощущение, конечно,  не из приятных, особенно, если   тайные желания, или естественные надобности становятся достоянием стороннего наблюдателя!
 
       Когда он вернулся в своё убежище, настроение его несколько улучшилось: он обнаружил накрытый на столе для совещаний обед! Пища оказалась вполне приемлемой, но исключительно вегетарианской - салат, борщ, картофельные котлеты со сметаной. Кроме того, имелся какой-то тюбик, содержимое которого он выдавил на кусок чёрного хлеба, и с аппетитом съел, запив чашкой чёрного кофе. Конечно, не деликатесы, как в ресторане, но поданное на стол было очень сытно и питательно, чувствовался вкус свежих натуральных продуктов.

       В глубине души он надеялся, что всё само собой образуется, и он вернется к привычному образу жизни, осуществит свою давнишнюю мечту - купить дом с участком на далёком морском берегу, вложить деньги во что-нибудь стоящее (что` стоящее, он и сам не знал) и жить с супругой на склоне лет припеваючи во благо дочерей и внуков. Энергии для этого, с обретением свежей физической формы, у него теперь должно было хватить.

       Он вновь почувствовал, как кто-то внимательнейшим образом следит за ходом его мысли, и, чтобы развеяться и чем-нибудь развлечься он включил телевизор.

       Передавали новости: «Заканчивается разбор завала на месте взрыва жилого дома на Песочной улице. На этот час спасатели извлекли из под обломков восемьдесят тел погибших. Двое тяжело раненых отправлены в больницу. Напоминаем, что взрыв произошел вчера в пять часов утра, когда все жители еще спали, поэтому существовала слабая надежда найти кого-то в живых. Специалисты оценивают мощность взрыва не менее чем в пятьсот килограмм в тротиловом эквиваленте. Органами Службы безопасности  по факту взрыва возбуждено уголовное дело.  Уже установлено, что террористы  использовали для своего преступного замысла вещество в несколько раз превышающее мощность тротила ».

       Показывали как спасатели выковыривают из груды кирпича и арматуры изувеченные тела, складывают их тут же на земле, а затем отправляют на специальных машинах в морг.

       Он жадно вслушивался в каждое слово, старался не пропустить ни одну деталь жуткого репортажа. «Боже мой! Что если они использовали для этого ту самую А-смесь, которую на днях я продал Мансуру?!»- думал при этом гендиректор, -  «Надо немедленно уматывать за границу, не то могут быть неприятности!»

       Он кинулся к телефону, чтобы звонить своему знакомому управляющему банком, как вдруг с удовлетворением вспомнил, что находится, должно быть, настолько далеко от освещаемых телевидением событий, что никакая прокуратура его уже здесь не достанет.

       И тут  его настиг незнакомый высокий голос.

       - Успокойтесь, Вячеслав Иванович. Что вы так суетитесь?

       От неожиданности он даже присел, боясь оглянуться и увидеть следователя. Тем не менее, обстоятельства заставляли его это сделать.
 
В только что покинутом им кресле как ни в чём не бывало расположилась какая-то обтянутая в светло-серое брюнетка и смотрела на него своими родниково-чистыми синими глазами.

       - Почему вы  так разволновались? - спросила она.

       - А, собственно, кто вы такая? Я разве приглашал вас?- спросил, в свою очередь, Литягин привычным тоном просвещенного бюрократа.

       - Вы? Меня? Приглашали? - радостно осведомилась она,- Мне кажется, вы что-то недопонимаете.

       Гендиректор, вопреки своему обыкновению, стушевался. Чувствуя реальность происходящего, но не умея  объяснить ее, он почти взмолился:

       - Послушайте, расскажите мне, наконец, что происходит! Где предприятие? Где люди? Куда вы меня затащили?

       - Нам самим это еще не совсем понятно. Несомненно, по крайней мере, только одно: то, что вы умерли, Вячеслав Иванович,- сообщила она так обыденно, будто речь шла о болезни.

       - Что? Я умер? Вы с ума сошли!

       - Умерли. Да. Что же в этом удивительного? Люди рождаются и умирают, не так ли?

       - И, когда же это произошло?

       - Сейчас посмотрим,- она вытащила из своего сапожка нечто напоминающее то ли складной калькулятор, то ли электронную записную книжку, и начала как будто что-то подсчитывать.
 
       Затем она встала со своего кресла и направилась к телевизору. Гендиректор чуть не упал, ослеплённый видом ее  грациозного  тела, обтянутого мягкой тканью светлого комбинезона.
 
       - Вы умерли одиннадцатого августа тысяча девятьсот девяносто девятого года, в среду,- сказала она,- Вот, пожалуйста!
 
       На телевизионном  экране появились чьи-то похороны. Изображение было необыкновенно чётким. Слышался шелест венков. Люди двигались, шептались, покашливали, подносили цветы к шикарному гробу. В мертвеце он узнал самого себя!  Несмотря на старательный макияж,  выглядел он неважно - с перекошенным лицом и заштопанной дыркой  на затылке - след от вскрытия.  Тут же жена и дочери в трауре принимали соболезнования.  Заместитель по хозчасти расставлял почётный караул.

       - Не может этого быть!- заныл в тоске Вячеслав Иванович,- Не может быть!

       - Вы еще сомневаетесь? - спросила незнакомка, - Тогда посмотрим, что было двумя неделями раньше.

       На экране появился гостиничный люкс, где он валялся в неглиже на облёванной кровати. Горничная вызывает скорую. Парализованного, его кладут на носилки и увозят в больницу... Реальность изображения поражала, казалось, нужно сделать лишь небольшое усилие, чтобы попасть внутрь происходящего на экране.
Гендиректор неожиданно завёлся:

       - Послушайте! Кто вы такая? Почему вы меня здесь держите? Вы  захватили меня в заложники, да? Немедленно выпустите меня отсюда, не то я буду жаловаться!

       - Кому это вы собираетесь жаловаться?


       - Я буду жаловаться властям!- Литягин, сжимая кулаки, угрожающе надвинулся на незнакомку, при этом он почувствовал мощное желание насильно завладеть ею.

       - Простите, Вячеслав Иванович, но вы имеете слабое представление о власти... и потом, никто вас не задерживает, вы даже гулять ходили, - спокойно возразила она, без тени страха или неловкости глядя ему в глаза, - Как вам прогулка? Обед понравился, да?

       Литягин, чувствуя невозможность ни объяснить своё положение, ни даже прикоснуться к незнакомке, бессильно опустился на кабинетный диван и обхватил голову руками.

       - Не старайтесь, Вячеслав Иванович, у вас всё равно ничего не получится с этим,- сказала она, будто читая его мысли,- Для этого нужно любить, или, хотя бы, испытывать  симпатию друг к другу. Вы же хотите скрутить мне руки и изнасиловать - не получится! Скажите, вас всегда одолевают низменные инстинкты, и в периоды сильных психических потрясений, да?

       - Оставьте меня в покое. Откуда вы всё знаете?- выдавил из себя Литягин, неожиданно впадая в апатию.

       - Ну, ладно. Вы посидите и успокойтесь, а я расскажу вам то, что вам пока еще неизвестно ,- сказала незнакомка, присаживаясь на противоположный край дивана,- Для начала разрешите представиться. Меня зовут Эйвана. Я представляю Центр Новых Явлений, и буду с вами заниматься по крайней мере весь реабилитационный период. Дело в том, что с тех пор как,  вы умерли прошло девятьсот тысячелетий, и, конечно, мир стал совсем иным. Совсем не таким как вы в своё время его представляли. Собственно, это сейчас люди могут иметь познания о том, кем они были в своих прошлых жизнях, однако ваши поколения, поколения, жившие до и несколько тысячелетий после Рождества Христова не имели об этом никакого понятия. В этом, собственно, и состояла их трагедия: они не могли вырваться, так сказать, из плена собственных воззрений, накопленных за ничтожно малый срок визуальной жизни человека, всего шестьдесят - семьдесят лет. Из-за этого все существовавшие в те времена общества были крайне несовершенны, были подвержены кризисам и войнам, люди жили по своим надуманным и часто ошибочным правилам.

       Чтобы понять, насколько несовершенен был человеческий разум, достаточно вспомнить очень простой пример: люди в большинстве своём не восприняли тогда даже тех простых истин, о которых им рассказывали посланники Высшего Разума как Христос, Магомет, Будда... Люди верили им слишком поверхностно, или слишком фанатично, однако суть вечных пророчеств они не восприняли, они продолжали подменять подлинные ценности мнимыми, благородные цели - корыстными; продолжали борьбу между собой за влияние в мире, убивать и грабить, завидовать и насиловать, унижать друг друга.
 
       В первой половине третьего тысячелетия от Рождества Христова наступило то,  от чего предостерегал людей Спаситель, что отмечено было в пророчествах Иоанна  Богослова. Это был конец Света. Люди практически истребили собственную цивилизацию, истощили ресурсы Земли. В террористических войнах, от голода и болезней погибло более восьмидесяти пяти процентов населения планеты.
 
       Остатки Человечества, пожалуй, спасло лишь то, что прогресс науки не стал жертвой террористов и поддерживающих их политиков. Ещё в первой четверти третьего тысячелетия, благодаря открытиям учёных, произошла настоящая революция в области энергетики. Люди открыли доселе неведомые источники энергии. К счастью это произошло в`овремя, потому что запасы нефти и газа, угля к тому времени окончательно истощились. В противном случае цивилизации грозила бы неминуемая гибель. Это, и активное использование новых сверхпроводимых материалов позволило вовсе отказаться от добычи остатков подземных энергоносителей и перейти исключительно на потребление электроэнергии, вырабатываемой гидро и солнечными электростанциями.

       Однако ничего не давалось без боя, не решалось без проблем. Нефтяные магнаты, владельцы сырьевых отраслей, имевшие гигантские монополии, активно противодействовали новым разработкам учёных, вовлекая в свои интересы политиков.       Террористы, напротив, хотели как можно скорее завладеть этими открытиями, чтобы захватить власть и подчинить себе весь  мир, и это им удавалось: некоторые из них переходили на легальное положение и становились респектабельными властителями, насаждая свои антигуманные порядки. Вооружённое противодействие террору  к 2300 году и привело к истреблению 85 процентов живого на Земле.
 
       Планета превратилась в гигантский полуразрушенный мегаполис, в котором трудно было отыскать уголки живой природы, где редкие люди были деморализованы,  боялись друг друга, общались больше посредством компьютеров, никому не доверяли и почти совсем не покидали свои дома и закрытые города с искусственным климатом и синтетическими зелёными насаждениями. Конечно, можно было бы улететь в другие цивилизации, но это было дорого и небезопасно.

       Простите, Вячеслав Иванович, вы, кажется, хотите что-то спросить?

       Литягин слушал всю эту историю с недоверием праздного человека, будто всё сказанное не могло касаться его лично. В тоже время он искал повод для флирта с этой милой дамочкой, каковой представлялась ему незнакомка. С ней можно было бы на пару недель задержаться в этом захолустье ,- думалось ему.  Поэтому он спросил, чтобы перевести разговор в нужное русло:

       - Скажите, а как же тогда люди размножались, если мужчины и женщины не имели контактов друг с другом, а?

       - Вас интересуют проблемы секса в эпоху информационной депрессии?- радостно осведомилась она, приоткрыв рот в обаятельной белозубой улыбке.

       - О-очень!- со значением произнёс гендиректор, намереваясь тут же подвинуться ближе к собеседнице, обнять ее за плечи и прижать к себе. Однако по непонятным причинам он не мог этого сделать, он словно прирос к своему месту на диване.

       - Хорошо, я отвечу на этот ваш вопрос позднее,- сообщила, вставая, брюнетка. Скрестив на груди руки,  она  стала прохаживаться  по кабинету,  дразня  Литягина покачиванием своих бёдер, - Мне не совсем понятно ваше отношение ко всему, что с вами произошло. Вы очутились в совершенно незнакомом вам мире - в котором, правда, мы постарались воссоздать нужную для вас обстановку, - и совершенно не  переживаете за судьбу себе подобных людей, не говоря уже о судьбе своих близких - дочерей, жены, матери... Удивительно!  Вас не интересует также устройство того общества, в котором вы очутились, а также и то, как сложится ваша жизнь  в дальнейшем. Вы хотя бы раз задавались вопросом, зачем всё это нужно?

       - Что это «всё»? - запальчиво спросил гендиректор.

       - «Всё» - это жизнь пятисот поколений до вашего появления на свет, и трех тысяч поколений - после?

       - Ну, скажите, зачем мне нужно это знать? Мне и так хорошо тут с вами. Я думаю, что будет еще лучше, когда мы познакомимся ближе, да?

       - По большому счёту вам повезло, Вячеслав Иванович. Ваш случай - первый в нашей практике. Обычно души таких как вы не возрождаются вовсе.

       - Какие души? Что вы тут мелете!

       - Обычно возрождаются души тех, кто может послужить общему благу - Совершенству. Обычно они материализуются в новорождённых детях, мозг которых с раннего возраста  впитывает информацию среды нахождения,  а ваша душа материализовалась  в двадцатишестилетнем возрасте в результате искусственного выращивания оплодотворённой яйцеклетки. Таким образом, мы должны выяснить, является ли ваш случай рецидивом, или это начало новых испытаний, которые посылает нам Творец.

       Гендиректор был сражён. Попасть в категорию подопытных образцов для него было оскорбительно. Однако, не найдя что заявить по этому поводу, он решил подать голос о своих бытовых проблемах.

       - Вы как хотите,- сказал он после паузы,- но вы должны  создать мне нормальные условия для жизни.

       - Что вы имеете в виду?

       - Например, мой костюм, который так велик, что невозможно носить!

       - Ах, да! Но мы уже исправили эту оплошность. В вашем гардеробе вы можете найти теперь пару костюмов по размеру, рубашки, обувь, бельё, - в общем,  всё что нужно... Я вижу, что вы устали, Вячеслав Иванович. Отдохните. Давайте продолжим завтра. Посмотрите пока телевизор, мы подобрали кое-что  специально для вас.

       Она исчезла прямо на глазах с того самого места, где остановилась - посреди кабинета; и Литягин  смог, наконец, подняться с дивана.



                III

       Вячеслав Иванович прошёл в помещение для отдыха, где в шкафу действительно обнаружил новую одежду. Облачившись в  спортивный костюм, он устроился на диване, взял пульт управления «домашним кинотеатром», который был приобретен сравнительно недавно для просмотра на досуге «крутой эротики», и включил телевизор.

       То, что он увидел, привело его в состояние, близкое к шоку, какой, видимо,  испытывает чиновник в тот момент, когда вскрывается, что ему дали взятку мечеными купюрами. Гендиректор так и прилип к экрану, действие в котором разворачивалось настолько достоверно, будто он сам был непосредственным его участником; вот только вмешаться - как ни хотелось - не мог.

       В знакомый по телевизионным репортажам кабинет, стены которого  отделаны светлым шёлком, а на самом верху красуется красный герб, входит отменно одетый  госслужащий. Несмотря на гражданский костюм, в нём чувствуется выправка военного человека,   приятное, свежевыбритое  лицо его выражает готовность сделать немедленно то, что скажет хозяин этих высоких стен -  человек,  также примелькавшийся на телевидении. Начальник, сидевший тут же за своим обширным  письменным столом, уставленным многочисленными принадлежностями для кабинетной работы, внимательно изучает какие-то бумаги.

       - Вызывали, Сергей Борисович?

       - Да. Садитесь, Николай Петрович. Только условимся: то, что я вам скажу, нужно сделать во имя сохранения целостности России, но не нашими руками. Понятно?

       - Хорошо...

       - И, чтобы, не дай Бог, где-то что-то было задокументировано, пусть даже служебными записками, или там... распоряжениями по аппарату какими-нибудь... Наши люди не должны знать, что они делают. Понятно?

       - Хорошо, Сергей Борисович. Я вас понял. Слушаю.

       - Это должна быть чистейшая провокация. Чтобы никто не подумал, и помыслить даже не мог, что тут торчат наши уши... Надо сделать так, чтобы чеченцы устроили два-три взрыва в Москве. Желательно в людных местах, чтобы было больше пострадавших... Широкий резонанс... Расследование нашими силами - всё как положено. Бандиты должны сидеть в тюрьме, их нужно всех уничтожить, изгнать с территории страны. Денег... получите, но только если понадобятся.  Я распоряжусь. Только устно. Никаких расписок. Понятно?

       - Есть, генерал-полковник.

       - И еще. Старайтесь по местному телефону по этим вопросам со мной не говорить. Понятно? Лучше лично. Я вас всегда приму.

       - Понятно.

       - Докладывайте каждый день утром. До десяти часов.

       - Ясно. Разрешите идти, генерал-полковник?

       - Хорошо. Идите.

       Следующий эпизод был о том, как чиновник с приятным лицом входит в уже другой, более скромный кабинет, стены которого  обшиты  светлым деревом, а наверху висит известное фото, садится за письменный стол и глубоко задумывается. Он усиленно растирает ладонями своё лицо и лоб, барабанит пальцами по столу, берет телефонную трубку и, долго держит ее у щеки. Затем набирает какой-то номер и говорит:

       - Петя, зайди ко мне.

       Входит бравый верзила в штатском, стриженый «бобриком».

       - Просили зайти, Николай Петрович?

       - Да. Садись, пожалуйста. У тебя дело Мансура. Как продвигается?

       - Нормально. Я как раз хотел в пятницу на планёрке доложить. Будем скоро брать с поличным.
 
       - Кто заказчик? Удалось точно установить?

       - Досаев, кто же еще?  Еще два подтверждающих это телефонных перехвата имеем.

       - Да ну!

       - Да. На той неделе, во вторник, он встречается с этим... Толкушиным Игорь Васильевичем...

       - Кто это?

       - Это так называемый замдиректора предприятия «Компонент» - его официальная должность. Они собираются использовать «А-смесь» в  целях подрывной деятельности. Это новое вещество по своей разрушительной силе во много раз  превышает тротил. На предприятии скопились тонны этой смеси. Результат конверсии, Николай Петрович. Нам пока непонятно, каким образом они вышли на Толкушина, однако встреча с ним Мансура, наверно, будет интересной.

       - Ну, ладно, Петя. Передай мне все материалы этого дела, и езжай в Питер расследовать убийство Константиновского. С тобой Тригоров поедет. Не вылезайте оттуда, пока не добьетесь результатов. Я сам возьму дело Мансура.

       На лице парня выражается явное разочарование.

       - Николай Петрович... может...

       - Ничего не может. Поезжай сегодня же. Всё.

       - Разрешите идти?

       - Иди. Принеси мне материалы по Мансуру.

       Затем на экране возник какой-то дивный сад на берегу голубого бассейна. Вдали - вилла, похожая на дворец. На переднем плане  двое - один в тюрбане, в широких белых одеждах бородатый господин высокого роста; другой, также давно небритый, в пиджачке и папахе, несмотря на очевидную жару, похожий на отставного генерала - мирно беседуют по-арабски, прохаживаясь вдоль водоёма.
Дословный перевод звучит в голове Литягина.

       - Господин Досаев, - обращается тот, что в тюрбане, к своему собеседнику,- Не скрою, нам не нравится ваша пассивная роль в борьбе за создание Исламской республики. Мы решили организовать несколько актов возмездия на территории России с тем, чтобы дестабилизировать ситуацию. Готовы ли вы выступить нашим помощником в этом благородном деле?

       - Конечно, господин Аль Ахмат. Мы имеем разветвленную сеть наших агентов в населенных пунктах этой страны.

       - Ну, и где конкретно вы можете это сделать?

       - В Ростове, Ставрополе, Москве, Петербурге - вполне реально.

       - Ой, ой, ой! А, вы не боитесь российских служб безопасности?

       - Конечно, риск есть, но в России они никогда не были так слабы, как сейчас...

       Аль Ахмат усмехается, входит в беседку, устроенную среди пальм, садится на краешек струганной лавки,  вынимает из одежд чётки, начинает перебирать жемчужные горошины тонкими пальцами.

       - Сколько у вас детей, господин Досаев?- спрашивает.

       - Две дочери и сын, взрослый уже...

       - Жена?  Отец? Мать?

       - Мои родители умерли. Живем с тёщей. К чему вы это спрашиваете, господин Аль Ахмат?

       - Так... Молю Аллаха, чтобы он не оставил вашу семью... Советую вам: переправьте их куда-нибудь подальше от Ичкерии. Мне кажется, что пусть уж лучше неверные погибнут, чем ваши родные...

       Аль Ахмат некоторое время испытывающе, в упор смотрит на собеседника, потом спрашивает:

       - Сколько вам нужно денег?

       - Я обсуждал этот вопрос с нашим президентом и полевыми командирами, - говорит Досаев,- На эти акции нам вполне хватит двух миллионов долларов.

       Аль Ахмат накручивает жемчужины на палец.

       - Деньги - это не самое главное  в нашем благородном деле. Я вам дам четыре миллиона, но, если ни одна вспышка не прозвучит, то... Молю Аллаха за ваш успех!- он протягивает Досаеву свою холёную руку, давая понять, что аудиенция окончена,- Деньги получите завтра утром у моего служащего, господина Аделя.
 
       Сюда же был вмонтирован еще один эпизод. В своих роскошных апартаментах  Аль Ахмат говорит своему секретарю, маленькому, бородатому, в тюрбане и европейском костюме:

       - Хагги, пойдём на веранду, не то кругом уши... Хочу дать тебе одно поручение.

       Они выходят на обширную веранду, нависающую над зелёными садами, на склоне горы.
 
       - Хагги, я решил выдать этому Досаеву четыре миллиона во имя Аллаха. Это деньги на нашу революцию в Ичкерии. Завтра утром принеси ему деньги... только такие, чтобы они были очень похожи на настоящие...
 
       Литягин чуть не подпрыгнул. « Вот, гады! Вот жулики!» - думал он, сжимая в гневе кулаки,- «Надо же! Не уж то фальшивки подсунули!» От досады и напряжения он даже вспотел, продолжая между тем наблюдать, как на экране «домашнего кинотеатра» Аль Ахмат  дает наставления своему подчинённому:

       - Доставь его вертолётом до Грозного... Нет, лучше воспользуйтесь нашей горной площадкой. Предложи ему, только очень вежливо... настойчиво предложи укрыть его семью в одной из моих резиденций. Лучше в «Ночной звезде». Там им будет удобно. Я думаю, ты о них позаботишься, не так ли, Хагги?

       - Слушаюсь, господин...

       Гендиректор подошёл к шкафчику-бару, налил себе сто коньяку и махнул разом, рассчитывая, что это поможет спокойнее перенести разочарование.

       Между тем, экран «домашнего кинотеатра» продолжал посвящать его во всё новые безрадостные эпизоды.

       Следующая сцена происходит в каком-то заброшенном, уставленном в беспорядке партами и стульями школьном классе на фоне разрисованной  мелом доски. Бородатый чеченец в камуфляже  беседует с двумя боевиками. Один из них - Мансур, только не обросший, а стриженый; другой, тоже «короткошёрстный», кавказец - незнакомый.
 
       - Прие-те в Москву,- инструктирует бородатый по-русски, - устройтэсь во вторсырьё. Первый Духов переулок, шесть. Директор конторы, Шамиль... забыл как... имээт выход  на такого Толкушина Игоря Васильевича - он основной там... хрен знает, то ли сын его женат на дочери этого Толкушина, то ли дочь - на сыне...  В общем, неважно... Главное: с момента приезда в Москву вы должны делать то, что вам скажет этот Толкушин, ему подчиняться... все люди - у него, все возможности, все финансы - у него.

       Двое гадёнышей только кивают, восхищенно глядя на бородатого, и даже ничего не спрашивают. Мансур выглядит по-геройски уверенно, но без того наглого лоска, каким он представал перед Литягиным у него в кабинете.

       Следующий эпизод - в сауне, но совсем не в той, что на территории «Компонента», эта - покруче будет.  Толкушин с Мансуром сидят в предбаннике, чаи распивают. На втором плане - роскошный  голубой бассейн, в котором резвятся грудастые голые девки.
 
       Изображение настолько достоверно, что Литягину захотелось немедленно пойти и поплескаться вместе с ними.

       - Послушай, Мансур, прикрой дверь, я ничего не слышу,- говорит Толкушин вопреки желаниям гендиректора. Вид у него какой-то вальяжный, совсем не такой, как на службе, где он выглядел вечно загнанным и несчастным. Очень умело прикидывается.

       Мансур, чувствуется, уже разбогател - на шее у него золотая цепь; сам - свеженький, поглаживает волосатый торс.

       - Хорошие тёлки тут у вас,- говорит, задерживая свой взгляд на девках.

       - Ладно, будет тебе! Давай о деле, потом... За этим что ли приехал?
 
       - За этим тоже, Игорь Васильевич.

       - Расскажи лучше о своей встрече с Литягиным. Сколько фальшивых ты ему сплавил?

       - Сто пятьдесят тысяч. Потом еще сто пятьдесят.

       - Он ничего не заподозрил?

       - По-моему нет. Он  так обрадовался, что тут же хотел взлохматить... Еще хотел с вами посоветоваться зачем-то...

       - Вот козел!

       Гендиректор сидел перед экраном, цепенея от издевательств и оскорблений, досадуя на то, как обвёл его вокруг пальца собственный зам. Вдруг он вспомнил, что отдал Толкушину от своих щедрот триста баксов, и от этого обстоятельства ему совсем занеможилось: как же мог он, опытный руководитель партийно-советской закалки, так обмишуриться! Жалко было новый телевизор, не то он пнул бы его ногой!
 
       - Эх, свяжешься с фальшивыми, загремишь с вами под фанфары!- продолжает между тем Толкушин, закидывая руки за голову,- Надо быстрее сплавлять остаток, не то будет дело...

       - Извините, Игорь Васильич, я об этом ничего не знал...

       - Да-а! Что б вы без меня делали, дети гор...


       Только сейчас до Литягина дошло, что пока он кутил в ресторане, обмывая свой новый гонорар, эти подонки обсуждали возможности избавиться от фальшивых денег!

       - Послушай, Мансур,- продолжает, зевая, Толкушин,- на хрена  тебе сдалась эта химия, ну... то, что тебе отгрузили с подачи Литягина?

       - Что вы меня спрашиваете? Я посредник... Заказчику нужно - достанем... Говорят, это какое-то удобрение...

       - Ну, да, да...,- лукавит Толкушин.

       Литягин не мог больше слушать. Внезапно он потерял интерес даже к нахлынувшим в предбанник девицам, которые стали обхаживать подельщиков. Обида поглотила его. «Какой же чёрной неблагодарностью может заплатить человек за всё то хорошее, что для него сделано!»- думал гендиректор - «Не он ли, секретарь райкома, товарищ Литягин,  поддержал кандидатуру товарища Толкушина  зампредом райсовета?! Не он ли затем согласился  приютить его на своём предприятии?! Да, если б не он, прозябал бы этот подонок сейчас на каком-нибудь вещевом рынке, едва сводя концы с концами!». В голове его начал созревать план отмщения. Во-первых, следовало бы всеми правдами и неправдами попробовать вырваться из этого плена. Во-вторых, если это сделать никак невозможно - так как всё, что ему говорила подруга в светлом комбинезоне, соответствует действительности -, то нужно, всё же, втереться к ней в доверие и прояснить, как можно вернуться в прошлое и выдать всех этих гадов международному суду! «Но как можно завоевать ее  доверие, если она сковывает все  движения, ни на шаг к себе не подпускает?»- всё думал Вячеслав Иванович, но так ничего в этот вечер и  не придумал.



                IV

       Дематериализовавшись в кабинете Литягина, Эйвана отправилась в Долину Гейзеров, где подрастала ее маленькая дочь Андина. Встреча со своим подопечным произвела на Эйни тягостное впечатление, и она уже начала жалеть, что заинтересовалась этим вопросом в Центре Новых Явлений, и, хотя здесь у нее было много грамотных советчиков, каждый из которых вполне мог заняться   исследованием, - если уж начала, то бросать было жалко. Поэтому, поднявшись над зелёными Предгорьями, она, с давно не- испытываемым чувством презрения, которое было чуждо жителям Цивилизации, взирала на мрачные каменные  апартаменты гендиректора, водружённые среди буйства природы для создания «нужной среды обитания», и думала о том, что, быть может, завтра мозг Литягина впитает часть  информации о прошлом и настоящем, и ей будет легче общаться с этим человеком. С ее помощью он должен понять, что то древнее время, из которого занесла его судьба, было временем ошибок и заблуждений Человечества, от которых предостерегал Творец, и спасло Цивилизацию лишь присущее людям вечное стремление к совершенству, часто используемое  тогдашними политиками - а то и просто преступниками - в нечестных целях; ведь от политика до преступника в те времена был один только шаг... «Литягин обязательно должен адаптироваться к новым условиям», - думала она, - «ведь двадцатипятилетний мозг его еще достаточно молод, чтобы впитать необходимую информацию и включиться в прогресс».

       Между тем, предстоящая встреча с Андиной возвращала ее в привычное спокойное и доброе состояние духа, которое не покидало ее почти всегда, и особенно, когда она общалась с детьми. Маленькой Анди было всего шесть лет, она была у Эйваны седьмым ребёнком -  четверым она была матерью, троим - отцом.  Другие шестеро были уже взрослыми, самостоятельными людьми, имеющими уже своих детей, внуков, и даже правнуков, давно определившими свои родословные, и только Анди была еще маленькой и несмышлёной.

       В эти дни, когда ей перевалило уже за двести, Эйвана часто думала,  что, может быть, достаточно за этот жизненный срок детей, и пора уже целиком  посвятить себя Творцу, войти в глубокую медитацию, отдать ему накопленный опыт, с тем, чтобы через век-другой вернуться  обновлённой, в детском возрасте, порадоваться за своих потомков  и вновь послужить Цивилизации, но - как ни целесообразны (по-мужски) были эти желания - как мать она не могла еще оставить девочку на попечение Общества. Она хотела в скором времени вновь увидеть дочь взрослой, убедиться в том, что еще один человек от нее будет достойным продолжением жизни на Земле!

       Эйвана родилась мужчиной, умным, ловким, смелым, благородным, способным на риск; однако стремление иметь детей нередко заставляло перевоплощаться в женщину, чтобы лучше почувствовать нежность, доброту, ласку,  без которых продолжение жизни  представлялось невозможным. Как опытный исследователь, специалист в области противоречий и новых явлений,   как личность планеты, она хорошо понимала, что сделано еще очень мало на пути к Совершенству Цивилизации, и разница между мужским и женским началами, подразумевающая пока только то, что они друг друга дополняют, - лишь ещё одно тому подтверждение. Она хорошо понимала, что путь к Совершенству бесконечен, и он не окончится даже тогда, когда будут преодолены полностью не только эти, но и другие противоречия -между главным и второстепенным, личным и общественным, нравственным и безнравственным, и тогда мир должен вступить в новую эру. Каким будут тогда отношения между людьми? Будет ли тогда мир независим от древнего закона вечной борьбы и вечного единства противоположностей? Сейчас Эйвана не находила ответов на эти вопросы.  Поэтому она очень хотела через несколько столетий - а, может быть, и гораздо позднее - воочию убедиться в прогрессе Человечества, в том числе - достижениях своих детей,  и оказать своим интеллектом посильное содействие  движению Цивилизации.

       Долину гейзеров, куда направлялась Эйни, прозвали так очень давно, с тех пор как триста  тысячелетий назад на территории бывшей Австралии произошла серия разрушительных землетрясений, сравнявших с землей все населённые пункты. Жители предусмотрительно дематериализовались, однако местность сильно изменилась, и они не захотели туда скоро возвращаться. Конечно, если бы это случилось пятью тысячелетиями позднее, то жители смогли бы дематериализовать и собственное имущество, а затем восстановить его снова, но силы разума человека для этого было еще недостаточно. Через некоторое время после  землетрясения местность преобразилась и стала еще более прекрасной: ее пересекли гирлянды чистейших озёр, возникло множество природных источников воды, особенно среди вздыбленных горных пород;  пустыни превратились в зелёные луга; пополнившись влагой, воспряли леса, земля зацвела, радуя глаз своей обновлённой флорой и фауной. И, тогда Совет Социума решил отдать эту местность  детям, назвав ее Долиной гейзеров. Здесь построили дома для жилья, школы для занятий, спортивные площадки, центры искусства и музыки. Всё было сделано для полноценного воспитания: огромная территория в целях лучшего освоения детьми истории Человечества позволяла устраивать для них виртуальные миры прошлого, сюда учеников возили на экскурсии; устраивать зоо и аква парки, где они изучали природу; и даже моделировать будущее по неисчерпаемой фантазии юных авторов. Для лучшей организации учебного процесса существовал специальный Совет наставников. В учебном процессе непременно участвовали   родители всех поколений, и даже те из них, кто находился в глубокой медитации, вновь возвращались сюда детьми, чтобы обогатить своих потомков опытом прошлого, и, впитав новую   информацию,  вновь послужить своим интеллектом Человечеству.
 
       Со временем Долина гейзеров превратилась в своеобразный большой дом для всего Социума, в то время как другие земли и океан бережно сохранялись людьми в духовных, научных и  культурных целях. Конечно, это не означало, что жизнь  детей была ограничена территорией Долины. В детском возрасте они выезжали на экскурсии по приглашению Центров Социума на летательных аппаратах. Когда же в пятнадцать - шестнадцать лет они достигали совершеннолетия и могли самостоятельно дематериализовываться,  им предоставлялась полная возможность трудиться по интересам без  территориальных ограничений.

       Здесь, в Долине гейзеров, Андина жила с матерью и дедушкой Никком в двухэтажном  коттедже, стоящем среди леса,   на  берегу маленького, но глубокого озерка. Это место было облюбовано предками более двух тысяч лет назад. Родитель Эйваны, Никк, уже тридцать лет как вышел из глубокой медитации - на этот раз он решил посвятить себя сочинению музыки -  неустанно занимался в своей комнате  на флейте, вовлекая в это дивное занятие внучку. Эйвана была очень этому рада, потому что считала, что дед будет Анди  лучшим воспитателем, чем кто-либо из опытных,  учителей. Она любила особенно, когда Никк представал в женском, материнском обличье  -  ей    казалось,    что    это    было    ему   больше   к   лицу, и тогда они болтали ночи напролёт о всякой всячине, и она  сама чувствовала себя шестилетней девочкой, совсем как дочь, которая тогда  вдвойне радовалась своей бабушке.

       В шестнадцать часов Эйвана появилась в комнате дочери.

       - Привет, малышка! Как поживаешь?

       - Привет, мамочка! - воскликнула девочка, и,  подбежав к ней, обняла за колени,- Как хорошо, что ты появилась! Я делала уроки, и у меня целая куча вопросов.

       - Правда? И, какие же предметы вы изучали сегодня в школе?

       - Биология, физика, история, магнетика, а с дедушкой мы сегодня занимались медитацией.

       - Да ну! И, как успехи?

       - Нормально... А у дедушки тоже есть мама?
 
       - Конечно есть, а как же!

       Андину, видно, переполняли вопросы, которые она немедленно озвучивала.

       - А как он узнал, что... ну, что он мне дедушка, а тебе - папа? А ты знаешь его маму? А когда вы познакомите меня с его мамой?

       Эйвана села в кресло, посадила Анди себе на колени и стала объяснять.

       - Видишь ли, дедушка Никк  никогда не уходил от нас, даже тогда, когда находился в глубокой медитации. Поэтому, когда он родился вновь и достиг пятнадцати лет, он  стал точно знать, что этот дом - его дом, что я - его дочь, а ты - внучка.

       - А я? Я тоже, когда мне будет пятнадцать, я тоже узнаю, чья я бабушка?

       - Обязательно! Конечно узнаешь, Анди!
 
       - Как интересно! А как я узнаю?

       - Очень просто. Всё зависит от тебя. Когда ты впервые сможешь дематериализоваться, ты просто сама  отправишься в этот дом, и там встретишь своих потомков. Они тебя с радостью примут. Это обязательно будет  дом наших близких родственников.

       - Мама,  а все люди друг другу родственники?

       - Конечно, Анди, все люди родственны друг другу, только есть близкие дома, а есть дальние...

       Анди обняла ее за шею и, прижавшись щекой к щеке,  интимным тоном спросила:

       - Мама, расскажи мне про моего папу, почему его нет с нами? Ты его любишь?

       - Я его очень люблю. Твой папа,  Дан, вскоре после твоего рождения решил войти в глубокую медитацию, чтобы отправиться к Творцу и отдать ему накопленный опыт. Но, относительно того, что его нет с нами, ты не права. Он всегда с нами, во время медитации я с ним часто встречаюсь. И ты тоже будешь с ним встречаться,  как только к годам к пятнадцати достигнешь в этом совершенства.

       - А когда он выйдет из глубокой медитации?

       - Как только  сочтёт это возможным.

       - Ах! Скорее бы!

       Эйвана мягко отстранила от себя девочку, поднялась с кресла,   подошла к висящему на стене большому зеркалу, и, позируя в нём, поправила прическу. Неожиданно ее обтянутая комбинезоном, лёгкая, без каких-либо изъянов фигура претерпела существенные изменения: несколько вытянулась, стала шире в плечах,  груди исчезли, ноги окрепли, лицо стало мужским, хотя и сохранило  индивидуальные черты. В считанные минуты  Эйни  преобразилась в молодого мужчину, и уже мужским баритоном спросила дочь:

       - А так, чем я тебе не папа?

       Анди от удивления раскрыла рот, ее серые глаза так и засверкали на остреньком  личике.
 
       - Вот это да!- восхищённо произнесла она,- Как это ты так можешь? Ты настоящая... настоящий?

       - Настоящий, настоящий. Можешь даже потрогать,- сказал мужчина, подошёл к Анди и взял ее на руки.

       Девочка стала  ощупывать ладошками  его руки, шею и подбородок.

       - Колючий, как у дедушки...

       Потом будто спохватилась:

       - Ой, а как же я тебя звать-то теперь   буду ?

       - Так и будешь: я - Эйван. Впрочем, ты можешь звать меня как и прежде - Эйни.

       - Почему же ты раньше мне этого не показывал?

       - Раньше, девочка моя, ты не задавала мне этих вопросов...

       - А я смогу также, как ты?

       - Конечно сможешь, Анди, когда подрастёшь.


       Эйван поставил дочку на ноги и подошёл к письменному столу с накрытой на нём большой компьютерной картой.

       - А что ты сегодня изучала по истории, Анди?

       - Историю мира до второго пришествия Христа.

       - Тебе всё понятно?

       - Не совсем. Вот смотри,- Анди  набрала на клавиатуре несколько клавиш. Тотчас же на поле компьтерной карты, занимавшей весь стол, появилась «живая картинка». Это  был большой вещевой рынок, сквозь ряды палаток, увешанных разнообразными товарами - от пальто и шуб до бижутерии -, пробирались толпы людей, продавцы съедобного усиленно зазывали и что-то выкрикивали,  посетители лезли в свои кошельки и расплачивались.
 
       - Что это они передают друг другу? Что это за бумажки?

       - Бумажки - это деньги, Анди.

       - А, что такое деньги?

       - Разве вам не объясняли?

       - Нет еще. Я просто из любопытства решила посмотреть еще не пройденный материал.

       Эйван  в который раз порадовался за дочь: растёт смышлёной не по годам, обычно в шесть лет дети еще не владеют в совершенстве компьютером и не могут еще самостоятельно моделировать  «живые картинки».

       - Понимаешь, Анди, та эпоха, которую ты смоделировла, была эпохой общества потребления. Для того, чтобы жить, есть, одеваться, строить свои дома..., ну и так далее  люди должны были иметь какое-то  количество этих самых денег. Вот, ты видишь: в обмен на деньги они получают необходимые товары.

       - А как можно на маленький листочек бумаги обменять какую-нибудь вещь, например, одежду? Вон, смотри: примеривают...

       - Видишь ли, таких бумажек было ограниченное количество, их выпускали ровно столько, сколько обеспечивалось государственными ценностями, называвшимися золотым запасом государства. Чтобы заработать себе на жизнь, люди вынуждены были продавать свой труд, в обмен они получали определённое количество бумажек, эквивалентных определённому количеству золота. Кто-то получал таких бумажек больше и обогащался, кто-то меньше и беднел. Поэтому происходили социальные конфликты, бедные восставали против богатых; происходили войны, так как они приносили богатым ещё больший доход. В частности, в 1917 от Рождества Христова год  бедные захватили власть и решили поделить всё богатство одной из  стран между собой поровну, но из этого ничего не вышло, как и не получалось во всякий другой раз, поскольку захватившие власть новые правители из числа этих бедных, занимаясь распределением, сами стали обогащаться. Люди упорно искали себе богатства на Земле, хотя  Христос учил их обратному. Люди упорно разменивали своё истинное сокровище - любовь - на деньги.  Так продолжалось до тех пор, пока Человечество едва не уничтожило само себя. Тебе понятно, малышка?

       - Понятно, Эйни. Что же было потом?

       - А потом случилось то, что сказано в Апокалипсисе.

       - Где сказано?- Анди прищурилась как всегда, когда что-то не понимала, или была чем-то недовольна.

       - Это было на острове Патмос, где святому Иоанну явился Творец и передал Человечеству послание - Апокалипсис, то есть Откровение, в котором образно описал то, что предстоит людям, нарушившим заповеди Христа. В этом послании сказано, что от невежества и грехов прошлой цивилизации спасены будут «сто сорок четыре тысячи» тех, кто «непорочен пред престолом Божиим». Ещё сказано: «И отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло».

       - Эйни, а что такое смерть?

       - Это такое состояние, при котором раньше человек переставал существовать, поэтому раньше люди очень боялись смерти. Никто из них не знал, когда она наступит, и одновременно каждый надеялся, что она обойдёт его стороной. Так, обманывая и убивая друг друга, Человечество подошло к  своей смертельной черте. От земной цивилизации осталось четырнадцать и четыре десятых процента деморализованных граждан, которые ужаснулись совершённому их предками. Тогда Творец вновь пришёл им на помощь и  устроил людям новый миропорядок, как раз такой, где бы Он «обитал с ними». Он решил помочь людям и устранил наиболее одиозные  противоречия, которые  мешали им жить. Он ликвидировал все меры, кроме нравственных, в том числе и деньги - те самые бумажки, о которых я тебе рассказывал. Он сохранил все созданные прошлой Цивилизацией научные и технические достижения. Он дал возможность мужчинам быть женщинами, а женщинам - мужчинами по их собственному желанию. Он продлил жизнь человека до бесконечности, заменив смерть глубокой медитацией. Он сделал так, чтобы люди могли растворяться в природе, получая вдоволь энергии от света и солнца, не  нанося  ей урон своей алчностью. Наконец, он сделал чувство любви человека к своим собратьям и ко всему, что его окружает, главенствующим в его жизни... В этом мире теперь мы с тобой и живём. Ладно, Анди, мне кажется, нам пора поразвлечься. А что делает наш дедушка?

       - Он наверху музицирует.

       - Пойдём, пригласим его погулять? Пойдём?

       - Можно я возьму с собой мой компьютер?

       - Зачем это?


       - Хочу показать вам  фейерверк.

       - Что ж, попробуй...



                V

       На озере они устроили настоящий праздник в стиле королевских торжеств восемнадцатого от Рождества Христова века с чудесами века двадцатого.
 
       Анди показывала заранее смоделированную программу.
 
       Над недвижимой озерной гладью в возникших вдруг сумерках вознесся огромный  золотой дворец. Его ярко освещенные окна мгновенно отразились  водой вместе с тысячью разноцветных огней, вспыхнувших  в  густой зелени разбитого вокруг парка. На скалах левого берега появились золотые статуи обнажённых людей, простиравших руки к искусственному водопаду, низвергавшему искрящийся поток в глубокое ущелье.

       По ширкой аллее среди мраморных изваяний они пошли к широкому причалу, и взошли на украшенный золотыми гирляндами  и светящимися канделябрами  просторный белый плот, который легко отчалил от берега и устремился к середине озера.

       - Представление начинается!- воскликнула Анди.

       Впереди,  перед фасадом дворца, возникли фонтаны, их мощные, переливающиеся всеми цветами радуги струи устремлялись вверх,  к небу. У подножия дворца возникло множество красиво и разнообразно одетых людей, среди них были дамы и кавалеры в костюмах всех времён, короли и королевы в мантиях, с перекинутыми через плечо лентами, султаны в осыпанных бриллиантами тюрбанах, президенты в строгих пиджаках, актрисы в вечерних платьях, пажи в белых париках, японские женщины в кимоно, темнокожие вожди в белых одеждах, астронавты в перламутровых скафандрах, папуасы с копьями,  и даже рыцари в железных латах. Среди этой блестящей и пёстрой толпы сновали шуты в клетчатых трико и  что есть силы били в бубны. Вся эта публика с восторгом приветствовала троих стоящих на белом плоту - маленькую девочку и двух  атлетически сложенных мужчин.


       - Никк! Я включила в программу твою музыку! - крикнула в восторге Анди,- Можно?

       - Зачем включать запись? Я сам сыграю!- широко улыбнулся тридцатилетний дед. Он вытащил из сапога флейту и стал наигрывать тему из своей новой сонаты.

       Анди набрала на  книжечке-компьютере несколько команд, и всё пространство над озером наполнилось музыкой Никка. Постепенно темп нарастал, и, когда они уже приближались к дворцовой набережной, блестящее адажио перешло в торжественный полонез, под звуки которого они сошли на берег.
 
       Публика восторженно приветствовала их у подножия Золотого Дворца. Один за другим каждый из присутствовавших на празднестве спешил засвидетельствовать своё почтение. Дамы в широких фижмах приседали и кокетливо улыбались, королевы благосклонно протягивали руки маленькой Анди и ее друзьям для поцелуя, короли, в свою очередь, норовили  чмокнуть маленькую принцессу в щёчку, президенты  энергично сжимали ладони Эйвану и Никку, а шуты делали умопомрачительные ужимки, от которых все валились со смеху.

       - Зачем же ты включила в представление шутов? - спросил Эйван дочь,- Они как-то не гармонируют с такой солидной публикой.

       - Наоборот,- возразила Анди,- пусть они всех развлекают!

       В окружении блестящей толпы они взошли во дворец и по широкой, украшенной золотом и лепниной, мраморной лестнице поднялись на второй этаж.
 
       Перед гостями раскрылись широченные двери в огромный танцевальный зал. Казалось, что украшенные зеркалами и скульптурами, стены зала  так высоки, что они уходят в бесконечность, а площадь до блеска натёртого наборного паркета была необъятной. По всему периметру зала были выстроены гусары в красных костюмах и киверах с алыми наконечниками.
 
       Грянул бал. Под звуки полонеза, разбившись парами, участники празднества вошли в зал. Анди, Эйван и Никк расположились а удобных креслах  на приготовленном для них  специальном  возвышении, под вышитым золотом балдахином. Блестящая публика стала танцевать вальс. Мимо, едва не задевая помост подолами своих шикарных нарядов, кружились дамы, королевы танцевали с пажами, а фрейлины с королями, президенты несли на руках актрис в декольтированных вечерних платьях, а султаны -  наложниц в осыпанных бриллиантами прозрачных шароварах.
 
       - Тебе не кажется, Анди, что нам надо было соответствующе одеться? - спросил Никк, провожая восхищенным взглядом каждую пару.

       Анди остановила действо, чтобы в грохоте вальса расслышать то, что он сказал.

       - Я просто думаю, что нам тоже надо было одеться в какие-нибудь костюмы,- повторил Никк, указывая на застывших в двух шагах от него короля в золотом сюртуке и кружевных панталонах и его партнёршу - фрейлину в осыпанном жемчугом голубом платье .

       - Правильно!- воскликнула девочка, - Какой же ты хочешь костюм?

       - На твоё усмотрение.

       - Эйни, а ты какой хочешь?

       - Я думаю, если ты уж повела нас на прогулку, то Никк прав - решай сама,- сказал Эйван.


       - Хорошо. Ты, Никк, будешь дирижером во фраке, а ты, Эйни - человеком-роботом. А я буду феей!

       Она вошла на своём мини-компьютере в главное меню и сделала соответствующие изменения. Костюмы  оказались всем троим необыкновенно к лицу: чёрный фрак и белая рубашка подчёркивали благородство и изысканность черт лица Никка, серебристый комбинезон - стройность фигуры Эйни, а сама Анди в пушистом платье феи, с бриллиантовой короной на голове и изящным, украшенным изумрудами скипетром в руке, стала настоящей маленькой красавицей!
 
       Вальс грянул с новой силой. Снова непринуждённо полетели пары, и  на лицах танцующих засияли счастливые улыбки. Анди сама кружилась по залу то на руках  Никка, то на плече Эйвана, осеняя всех  добрым светом от своего изумрудного скипетра. И не было, казалось, во Вселенной  людей более расположенных друг к другу, чем эти трое и окружавшая их такая разная и блестящая публика, собравшаяся на бал.

       - А сейчас будут фокусы!- воскликнула Анди, когда очередной раз Эйван поставил ее на пол.

       Она взмахнула своим скипетром, и посреди зала возникла цирковая арена. Фокусник, довольно молодой, но абсолютно лысый человек в красной клетчатой жилетке и жёлтых брюках, представился странным именем Гупер, и стал показывать своё искусство.
 
       - Уважаемые дамы и господа! Первым номером нашей программы будет полёт над залом!

       С этими словами он принял в воздухе горизонтальное положение. Публика восторженно ахнула и начала рукоплескать. Для убедительности два ассистента пропустили через зависшее над полом тело Гупера  серебряные обручи. Затем фокусник поднялся над залом и, раскинув руки, полетел по периметру. Зрители, подняв головы, восхищённо следили за полётом, и, когда он приземлился, устроили бурную овацию.
 
       Гупер раскланялся, подхватил какую-то актрису и, оттолкнувшись, полетел вместе с нею. Актриса воздухе изумлённо визжала и болтала голыми ногами в лакированных  туфлях до тех пор, пока они не приземлились.
 
       Восхищенные зрители начали скандировать:
 
       - Гупер! Гупер! Браво! Браво!

       На сцене появился облачённый во всё чёрное злодей, заломил Гуперу руки,  крепко связал веревками и уложил на специальную платформу, двигавшуюся на маленьких колёсах. Откуда-то сверху на артиста как неминуемое, вечное зло стала спускаться круглая пила с огромными зубьями. Связанный по ногам и рукам, Гупер стал было освобождаться от своих пут, но не успел: пила так и разделила его тело на две части!

       Дико завизжали наложницы. Фрейлины  от чувств попадали в обморок. Султаны и президенты захлопотали возле них с флаконами и платками. Все жутко переживали, и только папуасы чему-то смеялись.

       Между тем, две части Гупера проявляли необыкновенную активность: бритая голова его и руки беспрестанно  посылали публике воздушные поцелуи, независимо от них ноги сгибались в коленях и делали «велосипед». Для наглядности ассистенты перевернули  части туловища артиста так, что его ботинки оказались перед его  носом.

       - Потрясающе!- воскликнул какой-то король и в восхищении снял перед гуперскими частями тела свою шляпу.

       - Подумаешь, фокусы!- неожиданно крикнула Анди,- Я еще и не так могу!

       Она схватила стоящего рядом президента за руку и потащила его ввысь. Оставив его превосходительство свободно кувыркаться  метрах в десяти над ареной, она устремилась вниз и таким же образом выхвалила из толпы присутствующих одного из гусаров. Тоже самое она проделала с парой наложниц, одной из множества королев, двумя султанами, и даже с тяжеленным рыцарем  в железных латах. Всех их она оставила свободно парить над ареной.

       Публика восхищенно рукоплескала маленькой фее.

       - А сейчас все будут детьми! - объявила Анди, взмахнув своим скипетром.

       Мгновенно огромный зал превратился в гигантский детский сад, где на полу, среди ставших слишком великими разнообразных одежд, стали копошиться и визжать от восторга  тысячи счастливых детей. Только Эйван и Никк в этой толпе оставались взрослыми, солидными мужчинами, они пытались успокоить не в меру расшалившихся девочек и мальчиков.

       Действо продолжалось несколько минут,  после чего Анди снова взмахнула своим изумрудным скипетром, и всё стало на место. Приняв взрослый вид, присутствующие были вне себя от восхищения и что есть силы долго хлопали в ладоши, а Гупер преподнёс Анди большой букет цветов. Сидевшая у Эйвана  на плече, она много раскланивалась, искренно смеялась и указывала скипетром в сторону парка.

       За окнами грохотал фейерверк - изюминка созданной Анди виртуальной программы. Там, среди кипевших водяных струй, из глубины озера взлетел сноп огня и устремился к небу, словно большой искрящийся фонтан. Стало светло, почти  как  днём. Вдали, на водной глади, появились сначала едва различимые яркие точки. Приближаясь, они превращались в плывущих двумя стройными рядами огненных лебедей. Горящие птицы грациозно двигались навстречу высыпавшим на дворцовую площадь людям,  заполнили всё пространство озера.
 
       Музыка Никка гремела на весь небосвод, и под ее восходящие аккорды, взмахнув крылами-факелами, птицы поднимались двумя спиралями вкруг огненного фонтана ввысь, в бездонный космос, вовлекая в свой полёт весь блеск праздника, и кипящее озеро, и набережные, заполненные ликующей публикой, и сам Золотой  Дворец вместе с парком, водопадами, аллеями,  и статуями древних богов.

       - Ну, как? - спросила Анди у своих спутников, когда местность приняла свой привычный внешний вид.

       - Мне очень понравилось,- отозвался первым Никк, видно было, что он очень доволен состоявшейся премьерой своей музыки.
- Всё было очень красиво, но не совсем правдоподобно, дочка,- улыбнулся в свою очередь Эйван,- откуда ты взяла столько королей и королев сразу? А президенты-то вообще из другого времени... Наложницы  никогда не появлялись на публике с султанами, а гусары не могли танцевать с киноактрисами .

       - А, почему? - удивилась Анди, - Ведь все они были из одного тысячелетия?

       - Потому что тогда возраст людей составлял обычно шестьдесят-семьдесят лет, и  один век - то есть  сто лет - проживало три, а то и четыре поколения. Счёт истории шел на века, а не на тысячелетия. Поэтому государи стран Европы, скажем, восемнадцатого века не могли присутствовать вместе на балу с президентами из двадцатого. Кроме того, из-за национальных различий, разного культурного уровня  и дальнего расстояния короли Европы никак не могли приглашать к себе на балы папуасов Новой Гвинеи.
 
       - Но, это же сказка! В сказке всё может быть,- возразил Никк.

       - Да! Это сказка, сказка! - обрадовалась Анди поддержке деда,- Вы мне лучше другое объясните: почему все они так удивлялись простым фокусам? Когда я составляла программу, я просто ввела фокусы, чтобы посмотреть, что это такое. Но, я не думала, что это так просто.

       - В те древние времена, Анди, люди еще не обладали силой разума, равной теперешней,- сказал Эйван,- Они не могли растворяться в пространстве, не могли в полной мере использовать возможности своего организма, тем более воздействовать на окружающие предметы.
 
       - Кроме того, у них не было совершенных технических средств, как теперь,- добавил Никк,- Таких как этот Гуппер были единицы,  они считались особенно выдающимися людьми, поэтому и удивляли всех своим  искусством.

       - Никк, а все они настоящие?

       - Кто «они»?

       - Ну, эти участники бала.

       - Нет, не настоящие. Это - материализованное изображение.

       - А почему же они смеются, радуются, относятся  друг к другу с симпатией?

       - Ты же заложила это в программу, вот они и смеются!

       - А можно следующий раз я приглашу на прогулку Ойла и мы покажем ему эту программу, только с поправками?

       - Конечно, можно...

       С этими разговорами они и вернулись к дому.


 

                VI


       Время показалось Литягину каким-то странным: кажется, не успел он насмотреться всяких гадостей по телевизору, поспать чуток после многочисленных потягиваний  из бутылки коньяка, как наступило новое утро, с таким же, как и вчера, ярким солнцем и синим небом.

       После завтрака, предусмотрительно оставленного тут же  подле дивана, на передвижном столике, он вышел на свежий воздух. Из-за вчерашних возлияний слегка кружилась голова, однако «поправляться» почему-то не хотелось, и вообще было скучно. Он прошелся по мокрой от росы траве вокруг своего убежища, с тоской вглядываясь в окрестности. Погода была отменной: с самого утра тепло - градусов двадцать; правда, поднялся ветерок, и где-то далеко, возле горной гряды, на небе стали возникать кучевые облака, но это не мешало - кажется - спуститься прямо сейчас к реке и искупаться, поваляться на песке, подставив своё тело небу и солнцу, и помечтать о чём-нибудь вечном и полезном. Однако Вячеславу Ивановичу этого не хотелось, он был занят обдумыванием способов утоления нанесенной ему Толкушиным обиды.

       Эйвана появилась также внезапно как и вчера исчезла. На этот раз она вышла из какого-то летательного аппарата, напоминающего выстланный мягкой обивкой круглый диск, метров трёх в диаметре, накрытый стеклянным куполом.  Внутри диска помещались два  вертящихся кресла, обитые таким же серым бархатистым материалом, что и  пол. Купол непонятным образом приподнимался и висел над диском на высоте человеческого роста. Сама Эйвана выглядела еще краше, чем вчера. От ее изящной, лёгкой фигуры,  откровенно обтянутой, на сей раз, в голубой комбинезон, веяло такой юной непосредственностью и непринуждённым обаянием, что, несмотря на тяжелые мысли, Литягин радушно заулыбался.
 
       - Доброе утро! -  радостно приветствовала она гендиректора,- Как вы спали?

       - Спасибо, нормально. Скажите, чему это вы всегда так рады?

       - Каждому новому дню, Вячеслав Иванович. Каждому! Как вы зарядились вчера информацией о прошлом? Сегодня я хочу показать вам настоящее.

       Несмотря на явную неохоту куда-либо отправляться, Литягин вытащил из своего словарного запаса потёртое:

       - С вами я хоть на край света..,- и запнулся, поскольку забыл как зовут собеседницу.

       - Меня зовут Эйвана,- подсказала она.

       - Ну, поехали, поехали, Эйвана,- согласился гендиректор насмешливо. Он проворно полез в летательный аппарат и устроился в кресле. Эйни разместилась в соседнем.

       Аппарат так легко и молниеносно вознесся над землей, что  Вячеслав Иванович  не мог вымолвить ни слова и перевести дух до тех пор, пока перемещенные вниз живота его внутренности не  возвратились на прежнее место. Про себя он отметил, что ощущение было, пожалуй, покруче того, что он как-то раз испытал в скоростном лифте одного небоскрёба.

       - Какой же здесь двигатель? - удивился он, придя в себя,- На магнитной подушке, что ли?

       Эйвана посмотрела на него с сочувствием: сколько же надо ещё вводить информации в мозг этого ископаемого существа, чтобы он начал нормально воспринимать существующий миропорядок!
 
       - Время двигателей, Вячеслав  Иванович, прошло почти двести тысяч лет тому назад,- сказала она.

       - Как это? А, на чём же мы по-вашему летаем?

       - Этот летательный аппарат я создала сама, с той лишь целью, чтобы вам было привычнее и удобнее.

       - Вы что волшебница?

       - Ну, если вы так считаете, то наверно.
 
       - Послушаешь вас, так массу талантов имеете. И это вы знаете, и то можете! - произнес Литягин завистливо.

       - Зависть - это не лучшее качество в человеке, Вячеслав Иванович.

       - А я вам и не завидую. Просто, чувствую, что вы меня дурите.

       - Я вас нисколько не обманываю, господин Литягин. Хотите, я подберу для вас все необходимые материалы, и вы увидите, что около двухсот тысяч лет назад Совет Социума констатировал отмену необходимости в выпуске каких-либо двигателей, так как к тому времени взрослые люди стали передвигаться по земле, дематериализуясь в пространстве, а для перевозок детей они силой своего воображения создавали нечто подобное, на чём мы с вами сейчас летим. Для того, чтобы создать этот аппарат, мне понадобилось сегодня утром в мельчайших подробностях продумать его конструкцию, затем материализовать ее, и войти к Творцу за помощью в передвижении, так как мне одной тяжело нести массу вашего тела (Эйвана улыбнулась), я же всё-таки женщина...

       - Угу-у,- глубокомысленно протянул гендиректор, тупо уставившись на свою наставницу. Во всё это ему верилось с трудом, тем не менее, он решил сделать вид, что  понимает объяснения полоумной дамочки.

       - А кто же такой Творец?- спросил он тоном психиатра.

       - Это гигантский космический информационный поток, в котором отображается всё, что когда-либо однажды случалось и замышлялось. Он обладает неиссякаемой энергией. Он - Отец наш и Спаситель. Однако,  вам, Вячеслав Иванович, будет понятнее на первых порах, если вы представите Его в виде всеобъемлющего природного компьютера, с которым невидимо связан каждый однажды родившийся житель Земли.  Собственно, вы уже имели возможность убедиться не только в вашей смерти, но и в некоторых действиях, предпринятых известными и неизвестными вам людьми, так сказать уже наследившими в магнитном пространстве... Для того, чтобы вам было удобнее вести наблюдение, я перевела несколько представляющих интерес сюжетов на привычный вам телеэкран... Постепенно, я думаю, вы окончательно адаптируетесь к новым условиям, и ничем не будете отличаться от моих современников.

       - К условиям, когда за тобой постоянно следят, трудно привыкнуть,- ехидно возразил Вячеслав Иванович.

Тем временем, они  летели  достаточно медленно метрах в пятистах над землей вдоль русла реки, и предгорья постепенно сменились лесистой,  зелёной равниной. Лучи утреннего Солнца  искренно подрагивали на поверхности воды, лаская взор любителей романтики. Летательный аппарат постепенно сворачивал вправо, где за крутым берегом открывались захватывающие  пространством  света и  свободы, невиданной красоты пейзажи. Казалось, не было конца и края этому зелёному морю, испещренному причудливым орнаментом множества  мелких озёр и вьющихся среди них тоненьких речушек - река рукавами впадала в виднеющийся на горизонте огромный, сверкающий всеми цветами радуги водный  простор.   Ничто не тронуло девственно-чистую природу: ни дымящие трубы  каких-нибудь промышленных  гигантов,  ни  перекрывающие реки несусветные  плотины, ни трассы магистральных газопроводов, ни линии  железных дорог, ни смрад, гарь и наглость больших городов, ни  даже убогие прелести малых  поселений. Величие этой откровенной красоты казалось  нереальным.

       Литягина прорвало:

       - Послушайте, но где же у вас тут все? Покажите мне хоть какие-нибудь следы цивилизации!

          - А это и есть цивилизация, Вячеслав Иванович,- отозвалась Эйвана,- Сейчас мы над одной из территорий Центра Новых Явлений, где река Во впадает в Океан. У Центра семьдесят две территории - по три в каждом из двадцати четырех часовых поясов. Такое же приблизительно число территорий и у других центров Социума - Центра Разума, Центра Чувств, Центра  Свободы, Центра Развития,  Центра Нравственности. Замечу при этом, что жёсткое разделение по территории присуще только Центру Новых Явлений  (чтобы оградить остальной мир от возможных опасностей), а также  Долине Гейзеров, где мы живём. Территории остальных Центров Социума весьма условны, и их деятельность ничем не  ограничена.
   
       Относительно присутствия людей. Смею вас уверить: они здесь, среди нас, только вы их не видите, так как большинство из них дематериализованы. Это очень удобно, поверьте: во-первых дематериализация предоставляет неограниченные возможности перемещения в пространстве; во-вторых,  постоянная духовная связь людей   между   собой  в таком состоянии  позволяет  им   лучше     понять    друг друга; в-третьих,  дематериализованный человек всегда может общаться  с Творцом, может черпать у Него силы для жизни и работы; а также со своими родственниками и друзьями, находящимися в глубокой медитации. Вы и на себе уже испытывали такое общение. В частности, когда вы, Вячеслав Иванович, вчера гуляли, сотрудники нашего Центра стремились активно помочь вам адаптироваться.

       Литягин вспомнил, как вчера не мог избавиться от постоянного ощущения, что кто-то за ним постоянно наблюдает, и кто-то действительно  явно подсказывал ему: «Живи. Думай. Люби». Впервые за всё время своего приключения он вдруг начал по-настоящему осознавать  реальность происходящего. Только сейчас он понял, что назад дороги может не быть, и что Эйвана, пожалуй, единственная женщина, способная открыть ему путь в новый мир.

       - Куда же мы с вами летим?- спросил он почти обреченно.

       - Я хочу познакомить вас со своими друзьями из Центра Новых Явлений, а к обеду мы вернемся в вашу резиденцию.

       Летательный аппарат взмыл над землей и с неправдоподобной скоростью понесся над сверкающим океаном навстречу Солнцу. Литягину вновь стало плохо, он закрыл глаза и, чтобы не мутило, старался  не шелохнуться в своём анатомическом кресле. В считанные минуты они пересекли океан и стали снижаться к какому-то острову вблизи обширного материка. Здесь словно из пены морской  возник белый городок со множеством строений овальной и круглой формы, соединенных между собой  извилистыми переходами и арками. Вся раскинувшаяся вдоль побережья ажурная конфигурация городка сверху удивительно напоминала застывший среди пышных садов гребень  гигантской морской волны.
 
       - Это и есть Центр Новых Явлений,- пояснила Эйвана,- Здесь находятся наши лаборатории, конференц-залы, места для работы и отдыха.
 
       Летательный аппарат бесшумно приземлился на одной из плоских овальных крыш.

       - Прошу вас, проходите,- сказала Эйни, когда стеклянный купол поднялся над головой.

       - Скажите, я, наверно, должен где-то зарегистрироваться как вновь прибывший? Нет?- спросил Литягин, спрыгнув с подножки летательного аппарата.

       Эйни взглянула на мясистый, похожий на сливу, нос Вячеслава Ивановича и на его кучно смотрящие карие глазки. «Раз он так спрашивает, значит считает своё пребывание  в новом качестве временным - чудак! Как же ему раскрыть глаза? Если не адаптируется, то так и останется  на уровне развития своего двадцатого века. Ему будет сложно. Что с ним тогда делать - ума не приложу!»,- подумала она сочувственно. Однако больше всего ее беспокоило, что этот регресс передастся его потомкам, и в конечном счете это может отразиться на развитии Цивилизации.

       - У нас нет никаких регистраций,- коротко ответила она Литягину.

       - Но,  разве никто не  будет спрашивать у меня паспорта или удостоверения? Мало ли  какие  ситуации могут быть! У вас что нет милиции?- не унимался гендиректор.

       - Ваш паспорт, Вячеслав Иванович, уничтожен в отделе записи актов гражданского состояния после вашей смерти.

       - Опять вы за своё... Нет, я серьезно...

       Тем временем, спустившись по белокаменной  лесенке, они уже  проходили в помещение Центра Новых Явлений. Эйни решила вкратце ввести своего подопечного в курс дела:

       - Сейчас я познакомлю вас со своими товарищами по работе. Мы решили устроить встречу в Малом научном зале, нечто вроде пресс-конференции. Вначале вы расскажете немного о себе, а потом ответите на вопросы. Не волнуйтесь, мои коллеги настроены к вам очень доброжелательно. Кроме того, вы для нас знаменитость, свидетель  прошлого!

       В небольшом светло-зелёном зале, круглой формы, собралось человек сорок. Вячеслав Иванович был немало удивлён тем, что все эти мужчины и женщины не суетились, занимая места, не толкались в проходах, а возникали сами собой, прямо в креслах.  В помещении царило лёгкое оживление и слышался сдержанно-возбуждённый говор на малопонятном языке. Внешность всех без исключения  присутствующих была привлекательна, все они были в разных оттенках обтягивающих  комбинезонах, но нисколько при этом не смущались своего почти что голого вида. Женщины, преимущественно блондинки, имели аккуратные, простые причёски, и ни одна из них не пользовалась косметикой. Мужчины - больше темноволосые - были аккуратно подстрижены, некоторые носили бороду и усы.

Казалось, собравшиеся были безмерно рады видеть друг друга наяву, и даже старались продемонстрировать свои стройные тела, вставая с мест и прохаживаясь между кресел, чтобы поздороваться за руку, а то и обняться.
 
       Представляя своего подопечного, Эйни говорила по-русски, и, видимо, весь зал воспринимал язык как родной, так как не требовалось никакого перевода.
 
       - Этот уважаемый человек, Вячеслав Иванович Литягин, попал к нам из далёкого прошлого. Мы выращивали оплодотворенные яйцеклетки человека  в лаборатории, где работают  Круг, Тими и Жур. Это была обычная практическая работа в точном соответствии с предначертаниями Творца. Обычно в год у нас появляется около ста малышек, и это пока вполне достаточно для пополнения  интеллекта Цивилизации. В частности, в моей работе о перспективах развития общества в эпоху разрешения основных противоречий, требуется не менее десяти новых умов. Однако случай с этим уважаемым человеком - особый. Дело в том, что он возник на свет не малышом, а вполне оформившимся как духовно, так и физически  двадцатипятилетним мужчиной. Это обстоятельство представляет исключительный интерес: сможет ли мозг Вячеслава Ивановича адаптироваться к новым условиям,  вобрать в себя информационный поток девятисот тысячелетий, или  не сможет. Кроме того, нас будет интересовать единичный ли это случай, и, если нет, то как следует поступать, если подобное повторится. Со своей стороны мы будем делать всё, чтобы помочь уважаемому Вячеславу Ивановичу освоиться в новых для него  условиях.

       Когда Эйни предоставила слово своему подопечному, Литягин вдруг заволновался: конечно, хорошо бы одеть по такому случаю костюм и галстук, да еще, если б поставили трибуну... Но, делать нечего: он встал со своего кресла, одернул  и без того хорошо сидящую на нем спортивную куртку, и, не зная куда деть руки, оперся пальцами о край низенького полированного стола. В этом полусогнутом положении, мучительно вспоминая на ходу все свои выступления перед публикой,  он обратился к собравшимся, несмотря на то, что было раннее утро:

       - Добрый вечер, уважаемые господа!

       По залу пронеслось оживление, послышался сдержанный смех.

       - Простите... утро. Конечно же утро,- глупо заулыбался он,- Очень рад приветствовать вас здесь, в Центре... Думаю, что ваша очаровательная коллега права в том, что мне очень повезло, что я тут с вами... Я был очень впечатлён таким приёмом и надеюсь на плодотворное сотрудничество. Конечно, жизнь у вас тут совсем не такая, как у нас...   У нас, конечно, интереснее... Но и мы всегда стремились, стремимся, и - не сомневаюсь - будем стремиться работать, не... прикладая (он опять оговорился) рук,  для того, чтобы изменить нашу жизнь к лучшему...

       Он сделал небольшую паузу, чтобы понять реакцию зала на произнесённое, но так ничего и не разобрал. Пожирая глазами тела всех присутствующих женщин сразу, он понёс дальше:

       - Так же самое, мне очень интересно было бы общаться с вами. Хотелось бы, чтобы такой же интерес вы проявили и ко мне. Теперь несколько слов о себе. Я родился в тысяча девятьсот сорок седьмом году в семье рабочего... Детство у нас трудное было, послевоенное... вот... не хватало еды, одежды и обуви... вот... Но, мы очень верили, что лучше будет и стремились улучшить жизнь... вот... Государство для нас всё делало: учились и лечились бесплатно, отец и мать на заводе работали... А мы вот такие выросли... как вы видите. Чем богаты, как говорится, тем и рады... Вот... После школы поступил  в институт по химической специальности... но работал, в основном, на общественной... так вот... общественной стезе... и по ней, как говорится, и пошёл. Последнее время работаю... работал генеральным директором предприятия «Компонент», куда, собственно, мальчишкой привёл меня отец. Я женат, имею двух дочерей и... жену... соответственно. Если у вас есть вопросы ко мне, то готов на них ответить.

       Настороженную тишину в зале нарушил один из присутствовавших:

       - Скажите, а какой же была цель вашей жизни?

       Привыкший   на публике с кондачка лепить ответы  на самые  причудливые вопросы, Литягин даже не засомневался:

       - Как это «какой была цель моей жизни»? Самой прямой и была: обеспечить будущее своих детей.

       - Вы хотите сказать, что стремились сделать жизнь лучше только для своих дочерей?

       - Конечно!

       - Но, разве могут жить счастливее вас дети в несчастном обществе, где властвуют деньги и стоимость?- раздался в другом конце зала женский голос.

       Гендиректор подумал, что в зале собралась публика левой ориентации, и быстро перестроился на нужный лад.
 
       - А! Вот мы-то как раз и хотели  обо... обобществить всё производство и распределять каждому по его потребностям. Мы, дорогие товарищи, достигли в этом немалых успехов. Я уже говорил, что  у нас было бесплатное образование и бесплатное здравоохранение, но государство  обеспечивало нас еще и жильём... так что много чего достигли. Общественное у нас всегда было выше личного. Так что... даже опытом можем поделиться...

       В зале опять почувствовалось оживление. Послышался тот же мужской голос:

       - Если вы хотели распределять - как вы говорите - каждому по потребностям, то само это распределение подразумевает в обществе неравенство, так как кто-то должен определять потребности и распределять, а кто-то - получать по потребностям. Вы считаете такое общество счастливым?

       Литягин напрягся, заподозрив в вопросе подвох.

       - Конечно... но не совсем,- неопределенно сказал он,- Но.. куда от этого денешься...,- и также неопределенно замолчал.

       - То есть, вы хотели  быть в числе распределяющих и быть более удачливым, чем другие?- не унимался мужской голос.

       - Ну... в то время, конечно... должен же был кто-то делать людей счастливыми.

       - Но ведь можно было делать людей счастливыми, не обладая таким богатством, как у вас, не так ли?

       - Какое у меня богатство, что вы! Я заполнял декларацию. Всё в соответствии с законом, так что...

       - Однако же вы, пользуясь своим положением, могли обеспечить себя лучше, чем другие, причём, делали это почти всегда за счёт других. После этого вы нас уверяете, что стремились создать счастливое общество. Как же вам верить?

       - А вот так, безоглядно и верить! И верили нам безоглядно! - быстро раздражаясь, озлобленно заявил гендиректор,- И не допрашивайте меня, молодой человек,- поучительно добавил он, вглядываясь в зал,- у нас тут встреча, а не допрос.

       Эйвана была вынуждена вмешаться, сделав своему сотруднику мысленное замечание: «Не серди его, Круг. Не то останется неприятное впечатление от встречи. Нам еще работать с ним». «Увидишь: этот мерзавец еще даст нам жару!»- отозвался ей Круг. - «Тем более, не надо его раздражать»! - «Конечно, Эйни. Видимо, ты права».
 
       Тем временем, не включившаяся в этот разговор Тими спросила:

       - Скажите, уважаемый Вячеслав Иванович, вы говорили нам, что стремились сделать счастливыми своих дочерей, да? Однако, как нам стало известно в ходе изучения жизни вашего семейства, после вашей смерти они не были счастливы. Татьяна пристрастилась к наркотикам и через два с половиной года умерла от передозировки, а Нина вела беспутную жизнь, промотала всё ваше наследство и погибла в 2020 году вместе с мужем и сыновьями в собственной квартире в результате пожара, после очередной попойки. От переживаний ваша жена, Елена, попала в сумасшедший дом, где  вскоре, уже в почтенном возрасте, покончила жизнь самоубийством. Вы никогда не задумывались о возможных последствиях вашего невнимания к собственной семье?

       «Тими, ты с ума сошла! Разве можно давать ему такую информацию без  предварительной подготовки!» - воскликнула Эйвана мысленно. «Ничего, ничего. Всё равно надо будет вводить его в курс дела. На публике он спокойнее это воспримет»,- отозвалась решительная Тими. - «Ты всё испортишь, Тими! Он только озлобится еще больше».

       Действительно, реакция Литягина на прозвучавший вопрос оказалась чрезвычайно резкой.

       - Знаете,- заявил он,- Вы не рассказывайте тут мне того, чего не знаете. Дочь... жена, понимаешь... Так же самое, вы ещё деда моего сюда приплетите. Он  в НКВД работал, и там же и был расстрелян... вот... Ну, и что? Что теперь ни жить, ни работать, что ли?  Как ваша фамилия? Я буду подавать на вас в суд за вмешательство в частную жизнь. Всё. Считаю нашу дальнейшую встречу нецелесообразной, в самом деле...




                VII


       Всю последующую неделю Эйни вместе со своими соратниками - Кругом, Тими и Журом обсуждали как лучше и быстрее вывести мозг Литягина  из первобытного состояния. Уровень умственного развития гендиректора был сравним разве что с разумом неандертальца в эпоху освоения космоса, причём, восприимчивость его сознания оказалась на порядок ниже детской.  Чувствовалось, что он,  понимая, что попал в нестандартную  ситуацию, всё время ждёт, авось случится ещё одна, подобная, и жизнь его опять потечёт своим чередом, также как и в конце двадцатого века, и всё станет привычным и понятным - стремление к власти, деньгам и наживе снова станут его жизненным  кредо, путеводной звездой; а деление людей на союзников и соперников - непременным условием психологического комфорта.

       Поняв свою оплошность, Тими стала более осторожной и предлагала теперь на время вообще оградить Литягина от всяческих контактов, в то время как Жур, наоборот, был противником изоляции подопечного. Круг предложил смоделировать  Вячеславу Ивановичу привычную для него  виртуальную среду, однако после обсуждения решили до поры этого не делать, так как такая мера, конечно же, не способствовала адаптации  сознания этого человека и могла быть применена  только как крайняя, в случае реальной опасности.

       Вячеслав Иванович, кажется, был удовлетворён тем, что его вскоре вернули в созданную для него резиденцию, состоящую из привычного собственного кабинета и прилегающих апартаментов. Здесь он чувствовал себя более уверенно и безопасно. В кабинете выделили специальное место для занятий, где разместили мощный компьютер с информацией по истории планеты, культуре и обычаях народов, о постепенном слиянии наций, обо всех научных открытиях Человечества, случившихся со времени внезапной кончины гендиректора,- всю, какую только возможно, информацию он мог теперь получить практически не сходя со своего любимого кресла.

       Эйвана занималась с ним каждый день по восемь часов с небольшим перерывом для еды. Утром и после обеда Литягину пришлось принуждённо давать физическую нагрузку, чтобы не поправлялся и сохранял облик человека. Эйни и ее друзья старались, чтобы любые занятия не были для их подопечного в тягость, подавать материал интересно и просто, и вести себя по-дружески, без гонора.

       Гендиректор постепенно втягивался в такую жизнь, безропотно глотал информацию из компьютера, слушал комментарии Эйни, отвечал на вопросы  Жура, участвовал в ситуационных занятиях с Тими и Кругом, гонял в теннис и футбол с сотрудниками Центра Новых Явлений. Казалось, что он неплохо на своём уровне усваивает материал, однако исследования показывали, что мозг его очень слабо адаптируется и никак не может выйти на следующую ступень своего развития - готовность к медитации и самостоятельному моделированию.
 
       Одной из наиболее сложных преград в освоении Литягиным новой жизни были его устоявшиеся представления о сексе. Он не оставлял без своего мужского внимания ни одну сотрудницу Центра и безудержно домогался до каждой. Однако все усилия его были тщетны, так как  сотрудники (независимо от того в женском или мужском обличье они пребывали),  общаясь с подопечным Центра, по совету Эйни предусмотрительно выставляли психологическую защиту. От этого гендиректор  становился  всё более раздражительным, озлобленным и упрямым, вёл себя глупо,  часто напивался в одиночку по вечерам и, ложась спать, бормотал страшные ругательства. В конце концов этот  психологический дискомфорт   стал отрицательно влиять  на эффективность учебных занятий.

       Эйни относилась с пониманием: конечно, далеко не все люди его времени могли владеть собой настолько, что их физиологические потребности не влияли бы на рассудок. Безусловно, Вячеслав Иванович  не принадлежал  к числу  людей с сильной волей, это был обычный средний гражданин, потворствующий своим слабостям, и  требовать от него отказаться от секса было бы неразумно. Поэтому решено было сделать так, чтобы он, всё же, не был лишён удовольствия общаться  с женщинами. Каждый месяц  ему стали давать возможность поразвлечься с какой-нибудь виртуальной подругой, которую он  не отличал от настоящей.
 
       Сложнее было втолковать Литягину новый уклад жизни обитателей Земли, связанный с их способностью изменять свой пол и регулировать возраст. Он категорически отказывался признавать, что нет женщин и мужчин, а есть люди; и что нет смерти, а есть жизнь. Это было гендиректору еще не по уму.

       - Как же? Ведь вы же женщина! - говорил он, уставившись на Эйни,- Вы женщина, поэтому не можете быть мужчиной, - Так же самое, как я не могу быть женщиной, потому что я мужчина.

       - Что касается вас, это бесспорно,- возразила Эйни, обретая свой  мужской    облик , -  Что  же   касается    меня   -   сами  видите.

       Думаю, что и вы со временем сможете изменять свой  пол,- добавил он своим уже совсем мужским баритоном,- Я знаю, в ваше время требовалась хирургическая операция, да и то женщина и мужчины получались несовершенными, и вообще это было похоже на уродство.  Сейчас такое преображение зависит разве что от настроения и целесообразности...

       Литягин, что называется, отпал. То есть, он, конечно, некоторое время пытался сделать вид, что ничего, собственно, не произошло - эка невидаль, на своём номенклатурно-опытном веку он знавал и не такое! Но, гендиректор отпал. Будто втиснутый в своё кресло, он сидел, глазел на Эйни и не мог вымолвить ни слова. После продолжительной паузы он, наконец, закашлялся  и вымолвил:

       - Ну, знаете! Этого я от вас не ожидал!

       - Я представляю!- засмеялся Эйни.

       Гендиректор встал и, к своему удивлению, смог приблизиться к Эйвану и даже дотронуться до его крепкого плеча - тот специально снял,  психологическую защиту. Содеянное исследователем казалось Литягину глупым и не смешным, он никак не ожидал, что окажется в царстве трансвеститов, которые хотят сделать из него себе подобного.

       - Знаете,- вымолвил он, судорожно вздохнув,- я никогда в жизни не хотел быть женщиной.

       - В самом деле? И, даже если бы вы родились во второй раз?


       - Да, хоть в десятый. Никогда!

       - Очень жаль. Очень жаль. Ведь мужчина, который никогда не был женщиной, и женщина, которая никогда не была мужчиной, не в состоянии друг друга полностью понять. Это мешает человеческим  взаимоотношениям, не говоря уж о том, что чувство истинной любви между такими людьми невозможно.

       - Что же, вы меня теперь будете... как его... кастрировать? - обреченно спросил Литягин.

       Эйни рассмеялся так, как давно не смеялся.

       - Послушайте, Вячеслав Иванович, - сказал он, несколько успокоившись, - никаких физических воздействий к вам мы, конечно, применять не будем. Но, поверьте: до тех пор, пока вы сами не захотите подняться над своими собственными устоявшимися воззрениями, вам будет очень сложно. Творец никого не принуждает быть мужчиной или женщиной, это зависит от личного желания каждого. Но, вы же должны стать более совершенным, чем вы есть. Вы должны, в конце концов, стать равным всем нам. Вы должны приносить пользу Творцу, обществу, наконец! Каждый ум у нас на счету, каждым мы дорожим! И, если вы не соберёте всю свою волю в кулак, вы не сможете быть самостоятельным, самостоятельно выбирать жизненную цель, рожать и воспитывать детей, иметь друзей и соратников, просто полноценно жить в современном обществе!

       Пройдясь бесцельно по кабинету, передвинув зачем-то стеклянную пепельницу на полированном столе, гендиректор вновь упал в своё кресло.
 
       - Скажите... как вас теперь звать-то...

       - Как и прежде. Эйни.

       - Скажите, Эйни, а сколько времени мне придётся вот так вот... жить?

       - Это зависит прежде всего от вас. Если вы обретете цель, то даже не будете задаваться этим вопросом, и будете жить столько, сколько сочтёте нужным.

       - А можно вернуться в прошлое и доделать то, что не доделал? Я слышал, что есть какое-то там место, где... как его... где время и пространство меняются местами. Можно, а?

       - Навряд ли. Да, и зачем вам это нужно? Вы же сами, как представитель коммунистической партии, так стремились к обществу социальной справедливости, в котором будет осуществляться принцип «от каждого по способностям - каждому по потребностям». Так вот оно, ваше желанное общество! Вот: вы достигли этой цели, вы находитесь в этом обществе. Здесь нет не только социальных, но даже и биологических противоречий, нет сильных и слабых, бедных и богатых, нет товаров и стоимости! И, в то же время есть всё, что вы бы только ни пожелали на благо общего развития, на благо Цивилизации! Вам осталось только подтянуть свои способности до необходимого уровня. Вы сами должны сказать себе, что можете это сделать!

       Литягин не мог ничего ответить. Он сидел в кресле напротив Эйни и прятал от него взгляд.
 
       - Ну, хорошо,- как будто решился исследователь ,- Надевайте свой шлем, пока еще сами не способны к медитации. Я постараюсь поднять вас навстречу Творцу. Надеюсь, Он не отвергнет вас хотя бы  в таком - виртуальном - виде.

       Литягин  охотно одел  свой  шлем для виртуальных просмотров, в котором, прячась от действительности, он мог снова оказаться в прошлом, или увидеть что-нибудь занимательное. Эйван плотно взял его за запястье.
 
       То, куда повёл исследователь, поразило  даже скудное воображение гендиректора.  Он не дышал. Казалось, будто тело его так и осталось прижатым к креслу вместе со всем  нелепым и недобрым, что копилось в нём с детства. Меж тем, всё лучшее, непорочно-чистое,  что еще слабо теплилось в его развращенной и огрубевшей душе, настойчиво ведомое исследователем, неудержимо устремилось ввысь, навстречу  светлому потоку, нисходящему на него от семи ослепительных пирамид. Сотканные из бессчётного множества сверкающих всеми цветами радуги крестиков, пирамиды множились, окружали, наполняли, подавляли  и  манили к себе мощью бесконечно живого и острого чувства, не сравнимого ни с одним из когда-либо испытанных. Он весь растворился в этом вопиющем потоке: здесь было и от детской любви, и от духовной гармонии, и от сладкой свободы, и от безмерного счастья, и от искренней радости, и от благородных устремлений, и от подлинного раскаянья; и в этом, льющемся со всех сторон, чувственном  хоре  ясно слышалось громовое: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец... первый и последний... Который есть и был и грядёт, Вседержитель». И тут он осознал, что` есть Вечность, и что мизерность его трепетной душонки не может влиться в Её беспощадную поступь, как бы ни желал он это сделать.

       Это было выше его сил. Гендиректор захлебнулся в избытке давно забытых ощущений,  мгновенно устал и захотел вернуться.

       - Крепитесь,- послышался голос исследователя ,-  Понимаю, вам трудно. Здесь больше семисот биллионов энергетических полей, воздействующих на вас от конца Света и начала Мира, от каждого когда-либо живущего.  Вы должны выдержать всё это.
 
       Однако сознание отказало Литягину.
 
       После неудавшейся медитации гендиректора пришлось два дня откачивать, так как он едва не получил инсульт. Всё это время Эйни, чувствуя себя виноватым, почти не отлучался от  постели своего подопечного, стремился скорее вывести его из кризисного состояния. Причём, из-за несоответствия старым биологическим структурам новые методы лечения не действовали. Пришлось в Центре Развития откапывать древние, на что ушло несколько лишних часов, и сотрудники лаборатории уже начали опасаться за жизнь Вячеслава Ивановича.
Однако всё как будто обошлось.

       Расчёт Эйвана на то, что полученная гендиректором психологическая встряска ускорит процесс его адаптации, все-таки не оправдывался, хотя внешне подопечный стал более сдержан, убавил свои амбиции, присмирел, и, кажется, осознал необходимость постоянной работы над собой. Эйни стал приглашать его к себе домой, в Долину Гейзеров, где Вячеслав Иванович сдружился с Андиной и проводил с ней время за компьютером и на прогулках, и даже начал делать успехи, мог уже обходиться без шлема. Поначалу Анди относилась к своему новому знакомому недоверчиво, но постепенно они сдружились. Точнее сказать, девочка бескорыстно привязалась к нему, как привязываются дети к домашним кошкам, или собакам, при этом стремятся их обучить тому, что знают, или даже не знают сами. Между тем как у Литягина был свой расчёт: он думал, что сможет, войдя к ребёнку в доверие, выведать у Анди что-нибудь такое, что бы приблизило его к заветной цели - возвращению в свою прошлую жизнь, где осталось столько неотложных дел.

       Анди  очень живо интересовалась жизнью Литягина, ведь для нее он был не каким-нибудь игрушечным, виртуальным, а настоящим, подлинным человеком из прошлого, и это она очень ценила, и даже гордилась перед своими сверстниками, что ее новый друг - живой свидетель истории. Несколько раз Эйвана возила ее в гости в резиденцию гендиректора в Центре  новых явлений, где Анди очень подробно расспрашивала о том, как была устроена его жизнь, как работало предприятие, какими были его жена  и  дочери, соседи и сослуживцы. Она откопала кучу материалов в Архиве Творца об этой прошлой жизни своего нового приятеля и демонстрировала их для него,  Эйни и Никка в «домашнем  кинотеатре».

       Литягин с удовольствием смотрел всё это, предаваясь ностальгическим воспоминаниям. Вячеславу Ивановичу и невдомёк было, что девочка готовит ему сюрприз.

       Однажды, когда они отдыхали на берегу озера после виртуальной ловли крокодилов в древней реке Амазонке, Анди спросила его:

       - Послушай, Слав,  ты так всегда быстро устаёшь?

       В самом деле, игра была  тяжёлой. Сопровождаемые группой местных проводников, чёрных аборигенов, они продирались сквозь джунгли к какому-то водоёму. Приходилось активно работать руками, ножом, пробивая себе путь в зарослях, прыгать со скал, переправляться через ущелья, бегать от диких зверей, спасаться от гнусов, тащить на себе тяжеленное оснащение. Однако физическая нагрузка была несравнимо легче психической. Литягин буквально изнемог от постоянного чувства опасности, поджидающего на каждом шагу. Конечно, он знал, что, если сорвётся в пропасть, или попадётся в лапы тигру, это будет означать не более, чем конец игры; но критические ситуации казались  настолько подлинными, пасти пресмыкающихся такими чудовищными, а вероятность быть покалеченным так ужасна, что игра стала напоминать кошмарный сон.
 
       - Ничего я  не устал, Анди, - ответил он, стараясь быть бодрым.

       - Нет, мне кажется, ты устал, но не от того, что трудно ходить, или прыгать, а от чего-то ещё,- настаивала девочка.

       - Я устал от страха,- признался Литягин.

       - От чего?

       - От страха. Боюсь быть съеденным твоими крокодилами, - попытался отшутиться он.

       Полные детского любопытства глаза Анди  в упор смотрели на гендиректора.

       - Ты боишься за свою жизнь?! Но, это же игра!

       - Мало ли что игра... игра... Всё равно, страшно.

       - Но, Христос же подарил вам жизнь вечную! Почему же ты боишься?

       - Как тебе объяснить, Анди? Боязно. И всё...

       Анди обняла его за шею, и от неожиданного соприкосновения с этой  непосредственной  детской лаской Литягин чуть не заплакал: точно так обнимала его Таня, когда была маленькой и они играли вместе, а Нина при этом страшно ревновала и дулась на сестру. Подумалось: какие были хорошие маленькие девочки, и как так получилось, что в суете каких-то незначительных, повседневных дел, направленных вроде бы на благополучие семьи, он не смог отплатить им за эту чистую любовь предельно просто - без машин, квартир и побрякушек -, взаимностью! Быть может, тогда бы  и Таня и Нина прожили бы отпущенные им годы менее комфортабельно, но более счастливо...

       Почувствовав боль и раскаянье в  глазах своего нового приятеля,  Анди поспешила его успокоить:

       - Ничего, Слав, вот увидишь - всё будет хорошо!




                VIII


       Литягин никак не мог сообразить, где он и что с ним. Потом дошло, что он лежит  в собственной постели один. Жена, видно, ушла на  работу. Так и есть - на тумбочке  записка. Он приподнялся на локтях, приблизил к глазам  бумажку и прочитал: «Я на работе. Звонил Толкушин. Завтрак в холодильнике. Нина на занятиях. Таня спит, не буди!». Пропитанному парами алкоголя, его мозгу потребовалось некоторое усилие, чтобы вспомнить, кто такой Толкушин, а следом - и всё, что ему привиделось этой ночью. Среди всей этой белиберды чётко усвоилось, что его собственный заместитель по хозчасти занимает какое-то ведущее положение в криминальном мире, а также, что с его подачи Мансур подсунул вчера три чемодана с фальшивыми баксами, которые он собственноручно вечером спрятал в камерах хранения железнодорожного вокзала, и, чтобы не забыть, записал шифры на клочке бумаги. Только вот, куда сунул он этот клочок,  никак не мог вспомнить.
 
       Озабоченный этим обстоятельством, гендиректор выкарабкался  с кровати, подошёл к шкафу и принялся обыскивать свою одежду. Однако поиски результатов не дали. Голова гудела, и очень хотелось «поправиться». Закутавшись в халат, он прошёл на кухню, тяпнул рюмочку «смирновки» и закусил кусочком лимона. Стало лучше: можно было соображать дальше.

       Надо было как-то выкручиваться. Во-первых, следовало бы проверить, действительно ли в чемоданах  фальшивые доллары, или это всё приснилось. Судя по тому, что сумма немаленькая, Литягин почти не сомневался, что это - фальшивки. Поэтому, лучше бы к ним вообще не прикасаться, пусть так и лежат в чемоданах, пока их не выгребут с понятыми из камеры хранения.  Во-вторых, надо заявить в компетентные органы на Толкушина, чтобы на него свалить вину за случившийся взрыв в жилом доме. В-третьих, надо бы в ближайшей перспективе - по хорошему - сворачивать манатки и мотать за границу до лучших времен, иначе в период грядущих выборов ему житья не дадут конкуренты, и обязательно начнут «копать» это дело, - что-нибудь да раскопают!

       Вошла Таня. Вид у нее бледный и замученный, под глазами круги, домашнее платье висит как на вешалке. Села за стол, налила в стакан кофе.

       «Может, она действительно наркоманка?»

       - Ты что, больна?- спросил Литягин.

       - Да... нездоровится что-то. Ты мне дашь пятьдесят сегодня?

       Вячеслав Иванович даже присвистнул.

       - Не много ли? Может, двадцать? Как всегда?

       Потом подумал: «Дать, что ли, ей фальшивую сотню на пробу? Ну, изымут так изымут - не страшно». Однако, решил не рисковать: вдруг по незнанию скажет, что у отца взяла; лучше уж послать на разведку водителя.

       Дочь включила телевизор: «Заканчивается разбор завала на месте взрыва жилого дома на Песочной улице. На этот час спасатели извлекли из под обломков восемьдесят тел погибших... Органами Службы безопасности  по факту взрыва возбуждено уголовное дело.  Уже установлено, что террористы  использовали для своего преступного замысла вещество в несколько раз превышающее мощность тротила».
 
       От страха в груди гендиректора защемило - вот-вот придут, арестуют, опишут имущество. Некогда он уже слышал этот репортаж, или это было во сне? А может, наоборот, никто и не подкидывал ему никаких фальшивок, и никакой Толкушин не мафиози, а обычный честный работник? На мгновение он вдруг потерял ориентир между реальностью и вымыслом, тем, что привиделось, и тем, что было наяву.
 
       Дожевав завтрак, умывшись и побрившись, Литягин прошел в спальню, чтобы одеться, и тут обнаружил на полу, прямо посреди ковра, тот самый клочок бумаги с шифром камеры хранения. Как это он его не заметил, ведь буквально обыскал каждый закоулок? «Значит, всё это правда, а не сон»,- решил он с сожалением, потому что, если б это был сон, то заварушка, в которую он попал, разрешилась бы сама собою, а так надо было выкручиваться.

       С замиранием сердца он подъезжал к своему предприятию, думал, что весь квартал уже оцепили и проводят следственные действия, и ждут только его, чтобы задержать и допросить как пособника террористов. Однако ничего подобного не произошло. Всё было  привычно и буднично. Вахтёр  для порядку заглянул   в салон его личной BMW, приветливо улыбнулся, открыл ворота. Возле спец-подъезда  стоял служебный «Мэрс». Водитель, Костя, хлопотал возле, поздоровался с Вячеславом Ивановичем так, словно только вчера расстались.

Гендиректор сунул ему фальшивую сотню:

- Съезди, купи мне карточку для «сотки». На всё. До обеда никуда не поедем.

       Вера Никитична как всегда встала при его появлении в приёмной.

       - Здрасьте ,- бодро сказал он,- Что у нас сегодня?

       - В одиннадцать совещание по техническому   переоснащению, в двенадцать тридцать приедет из министерства Фиников, в пятнадцать собираем арендаторов, в семнадцать - принимаем делегацию из районной управы.

       - Совещание по техническому перевооружению проведем на ногах. Обойдём всю территорию. Обзвоните, чтобы все собрались у меня в приёмной,- приказал гендиректор. Ему очень хотелось посмотреть на освобождённые от хлама площади и подумать кому бы ещё отдать их в аренду,- И ещё. Позвоните этому... как его... Кривицкому в банк. Сможет ли он меня сегодня принять?

       Секретарша прошла за ним в кабинет.

       - Ой, Вячеслав Иванович, ужас-то какой! Слышали?

       Литягин весь напрягся.

       - Что такое ещё?

       - На Песочной улице-то взрыв? Слышали? Моей подруги родственники - все погибли. Представляете? Вот времена... Так и не знаешь, проснешься ты утром, нет...
 
       - А-а-а... это..., - облегченно вздохнул гендиректор,-  Так ведь, судьба, Вера, судьба... Знать, где упадёшь - соломки бы подстелил. Так говорят? Верно?  Ну, ладно. Принеси мне чаю, до одиннадцати еще... почитаю газеты,- ему очень хотелось ещё глотнуть рюмочку.

       Не знал Литягин, что в то самое время, когда он со свитой обходил территорию предприятия, то и дело поглядывая с опаской на собственного заместителя, Толкушина Игоря Васильевича, присутствовавшего как ни в чём не бывало тут же, и подобострастно записывавшего в  блокнот поручения своего шефа; в это самое время в кабинете, где над письменным столом висит известное фото, состоялся примечательный разговор обитателя этого служебного помещения, Николая Петровича, с  управляющим банком «Коммерческий кредит» Владимиром Илиодоровичем Кривицким.
 
       - Привет, Володя! Сколько лет, сколько зим!

       - Привет, Николай Петрович. Вот уж не думал, что ты обо мне вспомнишь! Чем обязан?

       - Ладно уж. Сразу «чем обязан»! О себе лучше расскажи. Как жена? Как дети? Как твой бизнес?

       - Знаешь, Коля, в этих стенах не сподручно как-то разговаривать... Давай встретимся где-нибудь на нейтральной территории, тогда и наговоримся вдоволь.

       - Ну, хорошо, хорошо. С какого года ты наш-то? С восемьдесят пятого, по-моему... Есть одно интересненькое  дельце. Не возражаешь?

       - Ну, давай. Только учти: времени, чтобы ездить в какие-то там командировки, у меня особо нет.

       - Никуда не надо ездить. Более того. Никуда не надо даже выходить из своего рабочего кабинета. Дело прямо-таки касается банковского дела. Извини за каламбур.
 
       - Вот как? Действительно это становится интересно.

       - Так вот. В числе твоих клиентов числится такое предприятие «Компонент». Генеральный директор - некий Литягин Вячеслав Иванович, а зам его - Толкушин Игорь Васильевич, известный в криминальном мире по прозвищу Толкун. Открою тебе небольшую тайну: оба они подозреваются в причастности ко вчерашнему взрыву на Песочной улице.

       - Да ну!?

       - Этот Толкун связался с фальшивой валютой. Причём, только он откуда-то точно узнал, что прибывшие через некоего Мансура из-за рубежа деньги на оплату террористических акций в России являются фальшивыми. Хотя, сделаны они так, что не подкопаешься. Поэтому он предложил Мансуру срочно сплавить эти деньги Литягину, которому налом уплачено  за отгрузку такой А-смеси со склада «Компонента» под видом утилизации отходов производства. Нам нужно узнать точно, откуда Толкушину стало известно, что деньги фальшивые, и одновременно заморозить хождение этих купюр, не спугнув никого из вышеперечисленной компании.
 
       - Ну, и что? Я-то чем могу помочь? Кроме того, я этого твоего Литягина, Коля,  знать не знаю... и вообще не могу даже припомнить, как он выглядит...

       - Я подозреваю, Володя, что Литягин сам будет искать встречи с тобой, чтобы как-то разместить находящиеся у него деньги.

       -  Мне совсем не нужна его макулатура!

       -  Не волнуйся,  до этого не дойдёт. Мы просто выследим Литягина, где он прячет свои фальшивки, тут же его возьмем с поличным, и всё...

       - А-а... Ну, другой разговор... А, если он не будет меня  искать?
 
       - Ты, конечно, сам-то не навязывайся. Но, я почти не сомневаюсь, что он выйдет на тебя на днях... Согласись со всеми его предложениями... скажи, что сложно, мол, надо объяснить происхождение этих денег... поломайся немного, даже на взятку можешь согласиться. Мы возьмем его с поличным в момент передачи денег в банк. По рукам?

       - По рукам... А что мне за это будет? Грядет очередная налоговая проверка... я вправе рассчитывать...

       - Не волнуйся. Постараемся, чтобы не было у тебя никакой проверки.


       Несколько дней к Кривицкому невозможно было пробиться, то он проводил совещание, то переговоры, то был просто занят. Литягин уже отчаялся. Кроме того, водитель преспокойно приобрёл на фальшивые деньги телефонную карточку, а сам Вячеслав Иванович дважды расплачивался этими сотенными в ресторанах, и он уж начал подумывать не ошибся ли Толкушин - перепутал фальшивые с настоящими. Может быть, они так и разойдутся все на мелкие расходы?
 
       Между тем, хранить купюры в таком количестве в камерах хранения было опасно,  и каждый раз, наведываясь на вокзал, он с содроганием вскрывал свою ячейку, боясь не обнаружить там чемоданов.

       Но вот, наконец,  Вера Никитична всё-таки  соединила его с Кривицким. К удивлению Литягина Владимир Илиодорович быстро согласился его принять. Они договорились на среду, в тот самый день, когда прогремел еще один взрыв, разрушивший ещё один жилой дом, унесший жизни ещё сотне безвинных людей.

       Это обстоятельство так взволновало гендиректора, что вместо того, чтобы ехать на работу, прямо с утра он помчался на вокзал. Ему захотелось немедленно схватить свои чемоданы, взять билет на поезд и ехать, ехать как можно дальше, где можно было бы скрыться от правосудия на какое-то время, и чтобы все о нём забыли. Однако, когда он, влетев в знакомый коридор, с замиранием сердца открыл ячейку, где благополучно обнаружил свои деньги,  рассудок к нему вернулся. «Ничего, ничего. Всё будет нормально»,- успокаивал он себя, опасливо оглядываясь, как бы кто не заметил, что он вынимает из «дипломата» пачку купюр и кладёт её в карман,- «Кривицкий должен пойти на встречу, обязательно пойдет  на встречу! Никто еще не отказывался от таких денег. Никакие они не фальшивые, самые что ни есть настоящие!»




                IX


       - Эйни, а почему он не может просто взять свои деньги и уехать?

       - Девочка моя, я как-то объяснял тебе, что это  не деньги, а фальшивки, потому что отпечатаны не в государственной типографии, а в подпольной, и не обеспечены золотым запасом страны, которая их выпустила. И потом, невозможно переправить такое количество даже настоящих денег в другую страну, эта сумма строго ограничивается властями. Поэтому его тут же возьмут, прямо в аэропорту, арестуют и отправят в тюрьму.

       - Вот морока-то! - совсем по-взрослому вздохнула Анди,- Ума не приложу, что мне с ним делать!

       - Мне кажется, ты зря всё это затеяла. Этот виртуальный мир может повредить психике твоего Слава.

       - Наоборот. Мне кажется, что в нём он чувствует себя более привычно. У него есть работа, семья. Конечно, он рискует, но этот риск оправдан тем, что он хочет стать более богатым и счастливым. А здесь, у нас, он даже не может продать шкуру виртуального крокодила...
 
       - Ну, а ты сделай так, чтобы он смог продать,- рассмеялся Эйван.

       - Как ты не понимаешь! Это же не его стихия. Он же не родился каким-нибудь папуасом, а более развитым человеком.

       - Правильно. Но, если ты пойдешь по этому пути дальше, то он в любом случае попадёт в тюрьму.

       - Да? А я хотела сделать так, чтобы он откупился...

       - Анди, есть предел всему, даже в виртуальном мире. Ты же хочешь создать более менее реальную картину  событий, так ведь? Перед тобою фактический  материал, а не фантастический бал в сказочном дворце, или там... ловля крокодилов какая-нибудь.

       Девочка расстроилась, даже глаза увлажнились.
 
       - Мне хочется сделать, чтобы ему было лучше, он же запутался совсем, видишь как переживает!

       В самом деле, Литягин  сидел на корточках возле открытой ячейки камеры хранения, разметав по полу фалды своего кожаного пальто, и барабанил пальцами по крышке своего «дипломата». Вид его был растерянный и печальный.

       - Надеюсь, ты отключила его от нас? - спросил Эйван.

       - Конечно. Еще неделю назад, и не только его. Весь этот виртуальный мир  отключен от нас. Они нас не видят и не слышат, действуют самостоятельно. Я хотела пригласить Никка, но решила прежде с тобой посоветоваться: всё ли правильно...  Посмотри. Как ты думаешь?

       Оставив Литягина, никем не замечаемые, они поднялись по эскалатору наверх, в зал для пассажиров. Народ с тюками, чемоданами  и прочей кладью спешил к отправляющемуся поезду.  В толпе сновали какие-то подозрительные личности, и чинно прогуливались, следя за порядком, милиционеры. Нищие побирались на каждом углу. «Со второго пути отправляется поезд до Адлера. Время отправления восемь часов пятнадцать минут» - вещал репродуктор. На площади перед вокзалом моросил дождь. Подъезжали такси. Водители высаживали пассажиров, помогали им выгрузить вещи из багажников.   Тут же другие, подходя к клиентам, в полголоса спрашивали: «Куда ехать»? Справа мокрый асфальт долбила какая-то молотилка, скрежеща на весь свет. Приезжие, скрываясь под зонтами, плащами, под чем попало, шлёпали прямо по лужам к метро. Напротив высился только что отстроенный, огромный и роскошный билдинг «Коммерческого кредита».

       - Какой же у тебя радиус обзора? - поинтересовался Эйни.

       - Пятьдесят километров. Проедемся по городу? - предложила Анди с надеждой, и тут же потянула Эйвана к остановке троллейбуса.
 
       Весь день она таскала его по всем закоулкам своего виртуального мегаполиса, в котором серое небо слилось с серым асфальтом, серой водой в реке и блеклыми фасадами зданий. От шума и гари оба устали как никогда. Уже к вечеру, когда они присели на лавочку где-то на бульваре, Эйни признался:

       - Ты знаешь, дочка, я никогда бы не хотел жить в этом кошмаре. Но, вообще-то, ты сделала большое дело. Очень достоверно. Это будет очень хороший музей.

       Девочка скромно потупилась.

       - Всё-таки, что нам делать со Славом?

       - Попробуй, чтобы его ограбили.

       - Это как?

       - Ну, чтобы кто-то совсем посторонний, не из органов безопасности, какие-нибудь воры вскрыли его ячейку в камере хранения, и забрали бы его чемоданы с фальшивками... Таким образом, он избавится от улики... Нам с тобой пора возвращаться. Выключай нас из игры.

       - Давай вернём и Слава?

       - Ну, вот! Думали, гадали... судили, рядили... Давай. Мы же должны, в конце концов, сделать этого несчастного человеком.



       07.06.2026   Москва