18 мгновений южноамериканской зимы

Данное сочинительство не имеет отношения ни к чему и ни на что не претендует, написано сугубо от скуки по русскому языку на сырой чужбине в качестве разминки оного, чтобы он не отсох, тобишь не исчез.

Часть I.

Штирлиц очнулся и понял, что всё это сон, а он на балу у Мюллера по поводу воссоединения Колумбии и Германии. Оказалось он заснул во время затянувшегося тоста Шелленберга о пользе гестапо в борьбе с неарийскими аборигенами Колумбии. Но, по-видимому, он ничего не пропустил – когда он засыпал, то слышал - “…мы будем их душить и жечь, душить и жечь…никто не умеет это лучше нас” - он проснулся, а Шелленберг также размеренно произносил “…душить и жечь…”. Он проспал минут двадцать – “...это много..” - подумал внутри Штирлица русский разведчик Исаев – “..редко, когда удается скоротать время для сна на работе...”. “Спасибо тебе, друг Шелленберг”, - подумал Исаев. Громко зевнув, он принялся опять за еду – одной из причин, почему Исаев подался в свое время в НКВД из родного Кислодрищенска, было насыщенное витаминами и жиром питание. А ведь и разведчиком, если по правде сказать, он тоже стал, потому что любил поесть. Денег на еду резидентам никогда не жалеют, думая, что они заняты важными и намного более дорогими делами. А в Германию попал, потому что любил немецкую кухню и шнапс.
В связи с воссоединением с экзотической Колумбией явства сильно отдавали опиумом и маниоком. “Жена Кальтенрунера уснула”, - отметил, Штирлиц, с усилием пропихивая в рот нечеловеческих размеров бифштекс, - "кто-то хорошо придумал добавить в еду опиума". Шелленберг, раздосадованный утратой внимания жены Кальтенрунера, повысил голос и пытался размахивать бокалом не в такт ее храпу. Вдруг он сделал серьёзное лицо и стал вставлять между “душить и жечь…” еще и “хай гитлер”. “Это плохо. Теперь придется вскакивать и, как идиотам, кричать Хай” – подумали все. Мюллер, понявший подвох – «так не долго человека с его комплекцией загнать в реанимацию» - не задумываясь, двинул под столом Шелленбергу между ног трехлитровой бутылью со шнапсом. Тот резко согнулся, не ожидая такого подвоха, и звучно ударился лицом в блюдо с квашенными амазонскими жабами. Он закричал: “шайсе вы, Мюллер, от чего ж драться то”.. На что Мюллер в своей неподражаемой манере ответил: “А это не я”. “А кто же ?”, - взвыл Шелленберг. “А дед Пихто, знаете ли – не фиг нам лапшу вешать так долго”, - буркнул Мюллер: “У нас тут культурная программа намечена, а вы с хай гитлер заладили”. “Все равно вы очень плохой человек, Мюллер, шайсе можно сказать” – продолжал возмущаться Шелленберг, тщетно пытавшийся отлепить от лица самую слизкую жабу. “Ну ладно! А то щас за шайсе и по башке дам бутылкой!” – отрезал Мюллер, утрачивая последний интерес к проблемам Шелленберга. Он громко заорал: “А теперь в сад ! Нас ждет сюрприз !”. Гости побежали в сад, толкая друг друга локтями и распихивая слыбых и маленьких в стороны. Первым добежал Штирлиц и, несмотря на нанесенные Мюллером увечья, Шелленберг. Все были в нетерпении – “чем же удивит их сегодня Мюллер?”.
Выбежав в сад, Штирлиц расстроился – он бы хотел увидеть стрип-шоу – недавно Гитлер порадывал всех этим после заседания генштаба – а тут явно стрип-шоу не намечалось. В саду вместо заветной эстрады громоздилась черная железная машина, издававшая дикое зловоние и выпускавшая языки пламени из многочисленных закопченных отверстий. “ВОТ – ОНО” - вдохновенно произнес Мюллер. “ШО ОНО ?” - тут же, передразнивая деревенский акцент Мюллера, гаркнул Шилленберг – “И из-за этого ты меня по яйцам стукнул?”. Все обернулись к Мюллеру, ожидая объяснений на справедливый выпад Шелленберга. Однако Мюллер поднял, привлекая внимание, две руки вверх и закричал “ЭТО – БОРМАНОЛЁТ”. Все притихли, понимая, что с Борманом шутки плохи, т.к. он подвязан с американцами, а те шуток не понимают. Шелленберг единственный, всё еще куражась, пихнул Мюллера ногой под зад, и то несильно, но тоже ничего не сказал. Машина издала звук, похожий на работу смывного бочка и выпустила трап. По трапу спустился сияющий с растегнутой ширинкой и явно под шафэ Борман, громогласно выкрикивая – “Ну как вам моя штуковина!”. Внезапно засмеялась жена Кальтенрунера – муж быстро ударил ее кулаком в глаз, и она отлетела в кусты. “Все мысли только о мужских ширинках” - выругался в сердцах Кальтенбрунер. Женщины одобряюще на него посмотрели. “Браво, Браво – это настоящий арийский мужской поступок”, - заметила Ева Браун. К тому времени Борман спустился, грубо сплюнул на землю, и заорал “МЫ ВСЕ ЛЕТИМ В КОЛУМБИЮ НА WEEKEND”. По мере достижения смысла сказанного до зоны понимания коры больших и не очень полушарий головных и не совсем мозгов собравшихся, они стали прыгать и визжать от радости как маленькие дети. Жена Кальтенбрунера, синея свежепосаженным фингалом, выбралась из кустов и захлопала в ладоши, подпрыгивая выше всех. Вопли радости были прерваны голосом Мюллера - “Залезайте в салон и погнали, пока Гитлер не разнюхал”. Женщины подобрали юбки, мужчины закатали рукава тесных эсэссовских кителей, и все дружно устремились внутрь Борманолета.
Фюрер в это время спал после пати (вечеринки), которую устроили в его честь бэндэровцы – накануне он гостил в своих новых восточных землях - на древней родине готов. Ему снился страшный сон – над ним склонился пахнущий чесноком и перегаром небритый Бандера и хриплым голосом, постоянно икая, вещал – “Горилка – это не украинский вид шнапса, а маленькая человекобразная обезьянка”. В какой-то момент Бандера таки срыгнул, организм Гитлера не выдержал испытаний и проснулся.. Адольф посмотрел на настенные часы – “Пол двенадцатого” - “Жаль они не показывают числа и месяца – порой бывает так нужно” – подумал он. Он вышел на балкон, помочился и стал смотреть на звезды, отдавшись сладостной мечте донести до них немецкий порядок. Его дрим прервался, когда над особняком Мюллера в негритянском квартале Берлина что-то громко взвыло и метнулось на юго-запад яркой вспышкой в небо. “Вот шайсе, гуляют там без меня” – прошипел он сквозь зубы и кинулся в комнату. Привычно пихнув ногой в место кровати, где обычно находился зад Евы, он понял, что она тоже отдыхает у Мюллера. “Что ж” - подумал Адольф – “А я к вам тоже сейчас приеду! На танке, вашу м..., на Королевском Тигре! Нет. На Тигре было в прошляй раз. М.... На Т-34 – Вот будет шутка…!”. Спустившись в гараж, он выбрал трофейную тридцатьчетвёрку с мерсовским двигателем и трансмиссией БМВ. Уселся поудобней, включил радиолу, настроился на русскую волну Эхо Москвы и предствил себя русским танкистом Васей (почему-то по отчеству Витальевич). “Ах, какой же я на самом деле романтик! А все говорят диктатор, диктатор…” – подумал Адольф, погладил усики и выжал сцепление. Танк рванул, набирая за восемь секунд заветные сто километров в час. Сделав кружок но гаражу, чтобы почувствовать машину, фюрер выкатился в ночной Берлин.
БОРМАНОЛЕТ внутри был отделан с шиком третьего рейха. Обстановка аппартаментов Наполеона 3, вывезенная Борманом из Лувра, как нельзя лучше скрадывала тягость дальнего перелета. Гости расположились на уютных французских диванах и тянули коньяк. Штирлиц перестал жевать американскую жевачку и приклеил ее по такому случаю к богатой драпировке времен последнего французского монарха. “А кто управляет летательным средством?” - поинтересовался он у Бормана. “Как ? Ты не знаешь ? Мюллер перевербовал Покрышкина, а я через американцев устроил оживление Чкалова! У штурвала асы!”. “Ну скажем насчет Покрышкина вопросов нет, а вот с Чкаловым не очень понимаю” – произнес, напряженно анализируя ситуацию, Штирлиц – “Это ж можно Ильича оживить” – пел в нем петухом полковник-коммунист Исаев. “Это американские военные молекулярные биологи постарались. Облили могилу ингибитором теломеразы, и он сразу встал” – ответил Борман. “Но ведь он же советский человек – как он против Сталина и Родины пошел, даже несмотря на оживление, какие-то ж патриотические чувства у него остались ?” – спросил в сердцах Штирлиц. “Да мы ж ему не говорим, что мы воюем с СССР! А когда он умирал, мы были союзниками !!! Ха-ха-ха! Я таким штучкам в Кембридже научился – это английский стиль, батенька, не …собачий! Ха-ха-ха!” - извиваясь от удовольствия проделанного, верещал Борман.
“Скоро полетим над Парижем.” – оповестил из рубки пилота с детства знакомый Исаеву пропитый голос Чкалова. “Ура !” – закричали все. С дивана вскочил Геббельс и закричал “А что, если нам на Мален-Руш заскочить ?”. “Ну пролететь над ним можно, а садиться специально не будем !” - отрезал Мюллер: "а то будет как тогда". “Ну ладно…Колумбия, так Колумбия…” – произнес Геббельс, сел и уставился на раскинувшийся внизу сверкающий рекламой Париж. “А не поплевать ли нам на французов !” – предложил Борман, и свесившись с окна, смачно харкнул вниз в группу японских туристов, глазевших на него с верхнего яруса Эйфелевой башни. Плевок оказался настолько сильным, что нескольких японцев сбило с ног, и они кубарем попадали с башни в ночной город. Это раззадорило фашистов. Мюллер крикнул в пилотскую рубку по-русски “Эй, братаны, притормози, дай душу отвести!”. БОРМАНОЛЕТ закружил над Эйфелем, японцы посыпались как лепестки сакуры на ветру... Лучше всех получалось у Айсмана – ему не надо было прицеливаясь прищуривать глаз. Один только Геббельс бурчал, что это ж мол союзники, на что Айсман, в очередной раз набирая побольше соплей из носа, отпарировал – “Если союзники, так должны быть на фронте, Тьфу, в окопах, Тьфу, га-га-га – папааал !, Тьфу, а не по башням французским лазить, Тьфу. Га-га-га !!!!”. “Мы завтра им еще и ноту пошлем – мол недостаточно воюете, японцы, вы этакие”  - загагатал, прицеливаясь в японца, прячущегося за лифтом, Борман.
Заглушая разгул ночного Берлина, Т-34 устремился к особняку Мюллера. “Жаль нельзя одновременно стрелять и управлять” – думал Адольф – “А то бы я им сейчас показал, где и чья мать зимует”. Проломив берлинскую стену и пролетев над каналом, Т-34 лихо развернулся и затормозил в пяти метрах от входа в усадьбу Мюллера. Часовые, увидев знакомый силуэт фюрера, залихватски высунувшийся из появившегося словно с неба русского танка, добавили еше в галифе, но несмотря ни на что, вытянулись и заорали - “Хай !”. “А ну в сторону !” - завизжал фюрер и рванул сквозь явно узкие ворота. Пробившись сквозь их обломки во двор, он понял, что бал либо окончился, либо все куда-то "слиняли". Наскоро выстроенная взлетная полоса, направленная на юго-запад, сказала ему обо всем – “вот негодяи – точно рванули без меня на weekend в Южную Америку, В Колумбию наверняка !…”. “Сам виноват – надо было меру знать на Украине, горилка - не пиво. Вот они без тебя и смотали.” - печально подумал Адольф, навел орудие на особняк Мюллера и выстрелил…
Эйфель стал крениться и оседать – старые перекрытия дрожали и скрипели под неожиданной механической и химической атакой с воздуха. Ева Браун хлопала а ладоши – «Падает, па-да-ет!». «Не упадет…» – мрачно заметил Геббельс - «когда мы брали Париж, я ставил ящик шнапса артилерийсту который, повалит башню – не фига – даже не повредили, хотя палили как ненормальные даже через три дня после капитуляции франции». «А вы знаете, американские молекулярные психоисторики провели исселедование и обнаружили, что башня постороена в особом стиле – Пьяного Барокко – отсюда и такие широко расставленные ее ноги и потому их четыре – это просто подсознательное воплощение мечты французского народа – иметь четыре точки опоры; ведь это намного лучше, чем две в обычном состоянии француза» – филосовствовал Борман. Действительно башня кренилась под мощными плевками Айсмана, но потом волшебно, словно неваляжка, возвращалась в исходное положение. Но вот свалился последний японец, укрывавшийся в туалете верхнего яруса. Шелленберг напрощание кинул гранату в лифт, и Борманолет продолжил свой путь в далекую Колумбию…
Борясь с обуявшей его справедливой яростью, Адольф крушил поместье Мюллера, он даже неожиданно для себя научился управлять и стрелять одновременно. «Но этим горю не поможешь» – вдруг подумал он – «надо быть серьезнее, догнать и проучить их – а еще лучше приехать раньше и устроить настоящий фашистский сюрприз…».  «Но кто может ему помочь ?» – напрягал свой мозг Гитлер – «Конечно, брат Сталин!». «Ясное дело – надо добраться до Колумбии раньше! И сделать это можно, поехав в другую сторону – через СССР – Мюллер с Борманом точно этого не ожидают, даже Штирлиц вряд ли додумается». «Но ведь это нелегально, и там мне не будут кричать Хай, а это так приятно» – грустно размышлял Адольф – «зато там девушки красивые и водка дешёвая…!» – всплыл в мозгу весомый аргумент в пользу путешествия по России. Восточный вариант победил, и фюрер пулей устремился в Рейхстаг – звонить Ёсе.
«Кто это ? Лаврик, да ты в натуре не узнаешь ? Ну значит буду жить долго ! Я Гитлер – из Германии ! Ёсю позови» – громко раздавалось эхом в огромном кабинете фюрера. «Я у тэлефона. Рад слишять тебья. А у нас 3 часа ночи. Как делья ?» - ответил сонный Сталин. «Как дела, мы потом с тобой поговорим – мне знаешь, братан, надо через твою империю проскочить – коридор мне устрой сегодня – я через вас в Колумбию еду, хочу сделать братве своей фашистской сюрприз». «Ну какие проблеми, все поньял. Считай заметано» – ответил Сталин – «заэдь ко мне на пару минут – у меня тут радылись харошии идэи понимаишь ли па поваду наших военних игр – не устроить ли нам баальшую битву ?». «Слушай Ёся – ты ж знаешь, мы с тобой давно уже играемся в солдатики, – я тебя всегда поддержу, родной ты мой» – ласково произнес Адольф – «ты мне коридор устрой и я тебе даже поддамся в битве – А?». «Сказано-сдэлано» – ответил Сталин – «Приезжяй, сэгодня отрюбим зэнитки и летчикам не дадим керасина, только возми русский самолет, чтобы белорусские партызаны не подбили». «Ну ты, молоток Ёся !» - радостно резюмировал Адольф и бросился собираться в полет.
Между рядами антикварных французских диванов перемещались аппетитные девицы в национальных колумбийских и немецких нарядах, разнося шнапс, коньяк и водку. Штирлиц немного их полапал, потом подсел к Борману и решил расспросить об устройстве Борманолета. «Нас не видно – эта штука полная невидимка!» – хвастался тот – «…тут, брат группенфюрер, технология – мы финансируем в США институт Молекулярного Самолётостроения, подпольно, конечно. А выглядит всё, как будто деньги дает американское  правительство на самолётизацию Чечни !!». «Ну это точно английский стиль !» – подхалимничал Штирлиц – «…так ловко всех надуть, а выглядет пристойно». «Да, Я - большой молодец и великолепный стратег» - хвалил себя Борман – «…пока я есть у Люфтваффе, оно не пропадет !» - восхищался он собой. «Вот грязное фашистское животное ! Как расхвасстался… Надо ему фенофталеину подлить в шнапс» – подумалось Штирлицу, и он незаметно плеснул лекарство от зазнайства в стакан толстому Борману. «До чего ж, друг Штирлиц, мы понимаем друг друга – родственные души ! Дай я тебя за это поцелую !» – сказал Борман и полез целоваться в губы к Исаеву. Изо рта шефа Люфтваффе, как обычно, пахло русским деревенским туалетом, но, сильный привкус фенофталеина очень порадовал русского разведчика, и он рассмеялся Борману в рот…
Тяжелее всего было замаскировать усики – они, свидетельство еврейских корней фюрера, не поддавались укладке и «вставали», т.е. оттопыривались под гримом. «Да, придется еврейского мастера приглашать» – решился фюрер.. Привели Юзика Шендюровича, и он в считанные секнуды «обманул» еврейские усы фюрер, поплевав на ладони и поковырявшись в носу. «Знаете, Адольф, мой метод «Органик» – ничего «Атифишал» – только естественные жидкости организма !!!» – бахвалился тот. Гитлера вырвало, но, что не выдержишь ради хорошего сюрприза. Теперь маскарад был готов – фюрер преобразился в женщину ветврача советской армии. Почему именно этот образ выбрали ему его иммидж-мэйкеры, он так и не понял, но выглядел он неплохо – он себе нравился – большая русая коса, орлиный взгляд, плотно облегающая форма с выпирающими искусственными женскими принадлежностями, большая лошадиная клизменная груша на боку…По легенде он (она – Авдотья Никитична Персикова) должна лететь на Сахалин, где в безопасности от немецких бомб паслись племенные кони Буденого, чтобы срочно поставить клизму лучшему жеребцу, которой что-то не то съел (по легенде – кирзовый сапог)…
Нападение на Коньяк спровоцировал Айсман, и это явилось абсолютной неожиданностью для заторможенных горожан. Коньяк все еще оставался клочком Франции, не захваченным немецко-фашистскими аккупантами. В свое время несколько отборных дивизий вермахта, пытавшихся овладеть городом,  бесследно растворились в окрестностях. Говаривали, что немецкие солдаты массово уходили в запой, из которого выходили уже бойцами французского сопротивления. Айсман и Кальтенрбунер выскочили со шмайсерами и ручными гранатометами из Борманолета, издавая грозное рычание на немецком языке, до смерти напугали сонных коньякских (коньячных?) полицейских, подавили вялое сопротивление обслуги нескольких баров и захватили триста литров коньяка. Айсман к тому же поймал дюжину француженок, которые даже помогали ему в этом. «Зачем вам так много француженок ?» - спросил его, запуская гранату ручного ФЭУ в окно одного из домов, Кальтенбрунер.  «А вот зачем вы сейчас пальнули гранатой абы куда ?» – отпарировал Айсман. «Ну, на всякий случай…!» - вкрадчиво ответил тот. «Вот и мне тоже самое» – завершил логическое постороение Айсман. Герои были встречены на борту с почестями, даже Мюллер, при виде добычи, извинился перед Кальтенбрунером. Только Борман, оценив объем захваченного, погрустнел – он искренне хотел в Колумбию…
«Шайсе, кто налил пилотам ?» – закричал, появившийся из кабины Борман, краснея свежерасквашенным носом. Ева захлопала в ладоши – «Борману дали по носуу!!!! Ах ! Смотрите-смотрите какая прелесть !!! это так по-русски !» - визжала пьяная сожительница фюрера. «Ну я налил» – отозвался Айсман – «А что собственно такого ?». «А шайсе, ты этакий, у них другие представления о романтических викэндах, и они разворачивают машину на Одессу, и меня не захотели слушать» – завизжал Борман. «Ну придется с ними теперь поделиться француженками» – отпарировал Айсман – «Жонетта и Жоржетта, хотите русских мужчин ? Они там - в кабине. Делайте с ними, что хотите, но мы должны лететь в Колумбию» -  скомандовал Айсман. Француженки, сбивая друг друга, бросились в кабину. «А можно и мне помочь общему делу» – порывалась присовокупиться к француженкам жена Кальтенрбунера. Инстинктивно реагируя на голос, рука бессознательно нетрезвого Кальнебрунера метнула в голову жены пустую коньячную бутылку. «Ну может это и правильно» – произнес над распластавшимся телом женщины Борман – «А то еще не поделили бы они ее – а знаете эти русские парни горячие…». Минут через пять Борманолет выправил куср на Колумбию, потом загудел надрывней, затрясся в такт и начал заходить на мертвую петлю…. «А все-таки, какой ты, Айсман, шааааайсеееееее! » – прогудел, пролетая по салону Борман. «Да подожди, они сейчас успок… » – ответил, врезаясь головой в потолок, Айсман. И тут Борману стало нехорошо…
Ударив кастетом в ухмыляющееся лицо лейтенана, который запустил ей руку под юбку, Авдотья Персикова поднялась в кабину ПЕ-8. Пока самолет разгонялся по полосе, Адольф в обличие русской женщины наблюдал за конвульсивными судорогами, бившими тело лейтенанта, раскинувшееся на бетоне аэродрома… «Это к удаче» – радостно потирал руки фюрер, и в этот момент самолет оторвался от земли…
Под крылом ПЕ-8 быстро проносились немецкие и польские земли. Фюрер отдался старым сладким детским фантазиям – представил как он вешает кошку, она кричит, извивается, потом он мысленно проделал тоже с Мюллером и Борманом. Вдруг внизу совсем потемнело – «Пролетаем Белоруссию» – раздался голос штурмана. «Страна партизан, это вам не английское затемнение, эх посмотреть бы на нее хоть глазком – романтика то какая, аж жуть берет….» - подумал фюрер, и в это же мгновение раздался жуткий скрежет – пробив обшивку в салон влетели ржавые вилы, к которым была привязана такая же ржавая железная цепь. «Самолет заарканили…» – не верил своим мыслям фюрер – «но это невозможно – я сплю – это сон». Фюрер закрыл глаза, открыл, но вилы не пропадали – наоборот он почувствовал явное изменение курса – неистовая сила тянула ПЕ-8 к земле…
Ян Янович Федорович был среднего роста, сухой, но очень жилистый, одновеременно очень злой и очень добрый. В отряде его любили – он ловко ломал хребты немцам и сбивал их самолеты вилами, правда отличался дюжим аппетитом и немецких женщин, прежде чем снять скальп, насиловал. Вот и сейчас он удачно метнул вилы и стал наматывать цепь на колодезную колоду. Ян напрягся – «здоровенный какой попался» - изумился он – «уж точно не истребитель». «Вовка, помоги !» – стал просить Ян. Командир партизанского отряда Владимир Семенович Марбургский кинулся на помощь Яну – «ну, Ян, добычу ты зацепил!». Послышалось привычное надрывное завывание винтов, но что-то было не то в звуке… «А не ПЕ-8 ли это ?» – вдруг метнулось мыслью в голове у партизан. «Руби цепь – это наши» - заорал Марбургский, но было уже поздно – над соснами показался хвот, физюляжь а потом и весь ПЕ-8. Громоздкая махина рухнула на партизанское село. «Тваю Маць, Ян, Тваю Маць, Тваю Маць …» – бормотал Марбургский, приближаясь к двери самолета…. "молись, чтобы это были диверсанты какие...!".
«Бей фашысцких аккупантау !!» - разорвало тишину, и из ПЕ-8 с гранатой в одной и клизменной грушей в другой руке вырвалась Адвотья Персикова… «Надо войти в имидж, надо войти…» – лихорадочно бегало в мозгу Адольфа. «Так это ж баба…!» - обрадовался и медленно облизал губы огромным язычищем Федорович. «Сваи !! Браты!» – очень натурально высоким голосом завизжал фюрер. Произошла сцена братания – партизаны всем отрядом по очереди не без удовольствия в засос целовали Персикову. Нездоровые позывы организма фюрер почувствовал уже после третьего или четвертого партизана, поскольку естетсвенно зубной пасты в отряде не водилось, а ели они всё подряд. Последним шел Федорович, и уже усталый от грубой ласки партизан фюрер ненароком срыгнул. Однако Ян Янович не побрезговал, сплюнул, отер лицо Песиковой грязным засаленным рукавом и облабызал – «Спас я тебя, дурёха, от фашистского ига» – накатилась у него слеза. «Задушить бы тебя гада» – подумалось Гитлеру.
Немцев найденных в самолете, не допрашивая расстреляли на месте – это поручили детям и подросткам, готовящимся вступать в октябрята и пионеры; «пусть учатся на пленных» – благоразумно рассуждал Марбургский. Авдотья Никитична абсолютно освоилась, напилась горячего медицинского спирту и плясала с партизанами вокруг костра в присядку. После этого фюрер спал на редкость спокойным почти детским сном: физкультура, свежий воздух и спирт сняли стрессы. Ему снились голубое небо, болоснежные облака и парящие в них как ангелы обнаженные и с крыльями за спиной Ян Янович Федорович и Владимир Семенович Марбургский. Партизаны-ангелы казались огромными и ловили голыми руками немецкие самолеты, прихлопывая их между ладоней как комаров. Ночью правда в землянку ломился пооочереди весь отряд – но она сославшись на женское недомогание не впускала.
Борманолет заходил на 25-тую мертвую петлю, и те, кто не пристягнули ремни летали в нём по салону. Всё сильно усугублялось поносом Бормана, который очень не кстати не пристягнулся… Босс Люфтваффе олицетворял самолет будущего – ничего искусственного – полет только за счет природных сил организма… В очередной раз пролетая с ускорением вдоль богатых французских драпировок и драгоценных гобеленов, Борман размышлял, не только над похотливостью русских и французов, но что теперь всё можно вернуть в Лувр – художественной ценности оно уже не представляло. 
В это же время Штирлица все больше захлёстывала волна гордости за родину. Он, заикаясь, плача и задыхаясь от счастья, пел Интернационал; еще он сбивал Бормана, запуская в него пустыми бутылками от коньяка. Когда ему это удавалось, Борман прекращал своё броуновское движение, но новая петля, почему-то всегда совпадавшая с приходящими внутренними позывами организма, заставляла люфваффефца взлетать снова и снова… Триумф интеллектуального и физического реванша СССР над фашисткой Германией прервал Айсман попавший бутылкой в стоп-кран…
Фюрер очнулся и понял, что готов к новым великим делам, также он осознал, что ему обрыгали косу... «Наверняка они уже прилетели !…..» – горевала его душа. Подведя стрелки на бровях, он выскочил как ужаленный из землянки, и потребовал срочной департации на Сахалин. «Ну это как два пальца…ну вааще мигам!» – успокаивал его Владимир Семенович – «У нас тут есть фэу. Их Ян наловил». «Так вот почему ни одна моя ракета не долетела до Москвы!» – бесился внутри Персиковой фюрер. «Мы их переоборудовали и летаем в Швейцарию и на Гаваи на уикенд, но все меньше и меньше– перебои с бензином, особенно как поставили нового республикфюрера» - делился партизанскими буднями Марбургский. «Ср*ть мне на Швейцарию и бензин республикфюрера! Мне на Сахалин надо к коням!» - визжал фюрер. «Якая ж ты неразумненька дзiвчыначка ! Я ж це ЧО кажу – на фэу и паляцiшь…» - Марбургский увлек Персикову к замаскированному под под стог сена ангару. Дважды провернув торчащие в стогу сена вилы, он открыл волшебный сезам, и с гордостью выпятив грудь, произнес: «Ну выбирай!». ФЭУ были ярко раскрашены пальмами, жирафами и надписями типа «пляжные мальчики», «айда на Гаваи» или «Попробуй догони!». В целях безопасности и поддержания иммиджа авдотья Никитична предпочла модный спортивный враиант ФЭУ, у которого на боку большими кроваво-красными буквами было написано «Гитлер Капут», а корпус был стилизован под разлагающийся труп диктатора.
Надрывно гудя и заглушая шум волн, Борманолет висел над атлантическим океаном;  изо всех его щелей в голубую бездну низвергались ядовитые струи содержимого желудка Бормана. Остановка послужила сигналом к отбою – фашисты заснули как детки свернувшись калачиком, каждый вокруг своей недопитой бутылочки коньячка….все так наигрались, накувыркались, что не было уже сил чистить зубки и переодеваться в пижамки…
По поводу отъезда Персиковой партизаны учинили проводы с жертвоприношением. Бригада вульгарно выглядевших и нахнущих перегаром подростков (из звали студентами отряда), выполнявшая партийное задание по производству самогона из подручных средств, выставила на столы продукт, выделанный из мухоморов. Опыты биохимика отряда, партизан-доцента Якуба Семаковича, показали, что стакан мухоморовки убивает немца, два стакана - француза, бутыль - русского и англичанина, смерть белоруссов и украинцев отмечается при длительном погружении. Партизан-доцент дочищал продукт на хроматографе, отобранной боем у шведской полевой лаборатории, промышлявшей в Белоруссии. Из вивариальной землянки добыли десяток пленных эсэсовцев, покрывшихся мхом, лишайником и травой. Партизаны были гуманны - они не устраивали частых казней - они просто не кормили заключенных фашистов, и те должны были есть друг друга, пока не оставался обычно один, вот его и расстреливали - за людоедство. Дружный рогот и одобрение раскатились по лесу, когда Марбургский, угрожая маузером, заставлял их принять по смертельной для немецкого организма дозе. Под всеобщее ликование подростки и дети, вооруженные шмайсерами и обрезами увели смертельно пьяных немцев. Все громко запели «…выпьем за Родину, выпьем за сталина… выпьем и сразу нальём…». Партизан-доцент, тоже изрядно пьяный, бежал за эсэсовцами до самой землянки, отбирая у них на ходу анализы крови, кала, мочи, слюны, пота и спермы. Он готовил статью об изменениях биохимических показателей эсэсовцев при летальной гипермухоморном стрессе в Вестнике подпольной академии наук Беларуси.
Приняв зелье из рук главного самогоноварильщика, лукавого мальчишки по имени Адам, Персикова, решившая не дожидаться кульминации партизанского праздника, махом опрокинула тройку стаканцов (на евреев напиток не действовал) и взобралась на ФЭУ. Выжав газ до предела, она рванула на восток со скоростью звука. «Глянь на трёх ФЭах сразу полетела» - пытался сосредоточить омухоморенный взгляд на уносящемся вдаль имидже, произнес Федорович, уже не сдерживая слез… «Ядреная баба!» – со смаком отметил Марбургский – «а ФЭУв, Ян, было пять, однако, а не три, а еще кандидат партизанских наук» – присмотревшись вдаль, объявил Владимир Семенович и отдал почему-то гитлеровский салют и крикнул «Хай Персикова!».
ФЭУ стала пыхать, задыхаться и чихать, когда фюрер пролетал над средней азией. Из выхлопной трубы запахло нагретыми человеческими продуктами жизнедеятельности, притом не только мочой. "Явно администрация белорусского руспубликфюрера разбавляет бензин" - подумалось Гитлеру. Громкое ШАЙСЕ, неотличимо похожее на волчий вой, раздалось над пустынями и оазисами. Испуганные месные жители опустили головы, подняли зады и обратили свой разум к аллаху…, вараны зарылись в песок…
… в это время в Казлы-Сарае проходил митинг свободолюбивых и счастливых людей Республики Бундустан по поводу рождения очередного сына пожизненного президента этой либеральной державы. Облокотившись на платиновый парапет балкона президентского дворца, перебирая алмазы и изумруды четок, стоял президент Бундустана - Тарчунбек Загрызаев - он кидал в ликующую массу народа пачки фальшивых американских долларов, российских рублей, английских фунтов и немецких марок. Демократический выбор Бундустана был на лицо - тех,  кто не хотел ликовать не заставляли это делать! - их просто отводили в сторону и перерезали горло электропилой. Праздник был в разгаре, когда над площадью, свирепо шипя и разбрасывая кипящее масло и дерьмо работников администрации белорусского республикфюрера, закружил ФЭУ с Персиковой на борту…
Тарчунбек Адгрызаев выхватил из под полы пиджака автомат и дал очередь по кружившему над площадью ФЭУ. Он проделал это молниеносно - сказался опыт оперативника госбезопасности. До самоизбрания президентом Бундустана он был командиром особого отряда по борьбе с мирным населением. Тогда Тарчунбек был полковником, а его отряд резал бабушек и детей. Он часто с тоской вспоминал свою романтическую молодость - сколько много он убил людей, как целовался в засос с толстыми и потными советскими генералами и даже один раз с самим Лёней … Но жизнь странная штука; как писал один американский философ Алесандро Монгини: "происходит какая-то странная трансформация времени и пространства" - и как бы он не хотел всё вернуть - это уже было не возможно… Недавно, чтобы сладкая память не теребила душу, он даже переплавил золотую звезду героя совестского союза в ушное кольцо-серьгу… Обойма, выпущенная Тарчунбеком, ровно легла по жизненноважным частям ФЭУ. Ракета последний раз ухнула как раненый немецкий кабан и упала точно перед трибуной президента, забрав с собой жизни покорных бундустанцев, которые и не пытались убегать, так как им было велено стоять перед трибуной, а мысль сделать иначе не пришла им в голову.
"Шайсе! Твою мать, придурок, ты чо палишь?" - выскочив из ФЭУ, заорал фюрер-Персикова. От волнения и гнева часть маскирующего макияжа сошла, и на Тарчунбека смотрел гибрид его любимого Адольфа и русской бабы. Поняв, что перед ним скорее Адольф, нежели баба, Тарчунбек упал в ноги и завопел: "Не карай, нас тёмных, Пахан..., пощади". Адольф, быстро врубишись, что его разоблачили, но расклад в его пользу, ударил сапогом Тарчунбека по носу. Тот завизжал: "Дай еще - отведи душу, родной". Адольф дал ещё, потом ещё, потом просто станцевал на закаленном лице Тарчунбека. Немного успокоившись, он подумал, что ситуация всё-равно неприятная - до Колумбии далеко, транспорта нет... "Вот был бы у меня тут Штирлиц, вот он то настоящий специалист выпутываться из подобных ситуаций, он бы живо меня переправил отсюда, хоть на Антарктиду", - мечтательно пронеслось в голове фюрера.
В связи с прибытием фюрера бандустанцы зарезали гору баранов и соткли ковер со свастикой. Решено было доставлять в фюрера до Японии на руках по цепочке. Бандустанцы выстроились по всей стране, и кресло с Адольфом понеслось через Азию...

To be continued…
Декабрь 2000 года, UK