Хрустальные подфарники печёночной комы

А дождь всё шел. Весенний и никакой не холодный. Совсем не холодный, даже очень тёплый. Ещё был град. Небольшой град. Он скапливался прямо на полях моей красной, как Бетельгейзе панамы, и превращал её в невидимого белого карлика где-то на краю галактики NGCxxx. А что до того, что остальная часть панамы: холмик и его бортики всё также краснели - так это обычное явление во вселенной. И вот уже градины не могут удерживаться на полях и падают, отскакивая чуть выше, как бисерины, падают вниз. Я этого не замечаю. Замечает мой друг. Я даже не вижу, что похож на среднестатистическую галактику, но этого не видит и он, он просто не слышал никогда о том, что такое галактика и вряд ли знает на что она похожа. Он видит только, как мелкие градины отпрыгивают от меня, для него я похож на мухомор. Да, для всех вокруг я мухомор! Сразу после того, как он мне это заявляет, я вдруг невольно ловлю себя на мысли, что Туманность Андромеды раньше считали, чуть ли не дыркой в небесной тверди, сквозь которую просачивается божественный свет. Для меня становится забавным, что я похож на мухомор. И, благодаря тому, что я это знаю, я сразу же, автоматически, становлюсь галактикой. И что мне до остальных. Они и о Туманности Андромеды ничего не слышали. Думают себе, что я мухомор.
  Мы проходим мимо какого-то серого дома с тёмной и сырой аркой. Она нависает над лужами, и чернеет над ними беззвёздным небом. Я очень рад, что мы не заходим в неё, от её вида у меня мурашки по коже и немного подёргивается левая бровь. Я нервничаю. А между тем дом этот заканчивается и начинается другой. Мы идём по мокрому от весны тротуару, а я думаю, что когда-то, может быть, именно здесь росла трава, зелёная и осенью немного пожухшая. Я вижу сочную траву, которую почему-то рвёт своим хоботом мамонт. Я думаю, что мне надо меньше смотреть телевизор.
  Через минуту кончается и этот дом. Он оказался очень длинным и нет нужды говорить, что мне не понравился. А мы идём молча. Мне становится немного скучно, и я начинаю постукивать зубами: правая часть зубов отстукивает согласные, левая гласные. И так я иду, отстукивая разные слова. И мне ужасно интересно делает ли так ещё кто-то кроме меня? Отстукиваю слово, дом, дом, отстукиваю разные стихи. Стучать стихи я нахожу наиинтереснейшим занятием. Потом приходит очередь монологов. Но тут начинает стучать рука моего друга. Он стучит в дверь.
  Пока я постукивал зубами в такт ямбам и хореям (других шагов я не знаю) мы миновали старинные дома, мимо коих шли и, завернув за угол, сели в автобус. Ехали около часа. После шли снова. И вот, вошли в простой панельный дом в одном из новых районов. Где поднялись на 6-ой этаж и остановились у двери. Я немногословен, но этот маршрут меня утомил. 
  Я стою напротив двери, обитой дерматином и любопытно вглядываюсь в зрачок глазка. Там пошевелился свет, и в двери зазвенели ключи. Неизвестные мне механизмы пощёлкали внутри замка. Дверь распахнулась. На пороге стоял Николай. Он не человек. Он персонаж. Причём отрицательный.
  Когда-то в детстве я с ним очень дружил. Но из всей нашей дружбы на память мне приходит лишь одна незамысловатая история. От которой и сейчас всё ещё плохо пахнет.
Однажды я и ещё несколько моих приятелей сидели как обычно в парке. Он тоже был с нами, и мы о чём-то беззаботно разговаривали. Но вдруг, как это всегда бывает, вроде бы даже из кустов, неожиданно выскочили менты. Они особо нам ничего бы и не предъявили, если бы не ствол у одного из моих друзей. Ствол этот, правда, был газовый, но зато с затёртыми номерами. Короче обшманали они нас всех. И того чувака со стволом забрали. А этот Николай, еще, как только ментов увидел так сразу куда-то свалил, предварительно испортив воздух. То, что кто-то пёрнул потом подметили все, кто там был. Мне даже и говорить то об этом как-то противно. И уж тем более видеть его теперь.
  Но у моего друга какие-то дела и я пришел просто за компанию. В любом случае точно не собираюсь слушать, о чём они говорят. Включаю сидюшник с компактом Portishead и мне особо наплевать на всё вокруг. Кажется, я уже давно отряхнул свою похожую на Бетельгейзе панаму. А может быть град и растаял сам, потому что я не помню, как я его стряхивал. Панаму я держу в руке, и боюсь выпустить. Я точно знаю, что если выпущу из рук, то обязательно забуду и мне придётся возвращаться сюда снова, а этого я не хочу. Мой друг уже давно о чём-то оживлённо беседует с Николаем на кухне, а я стою на ковре в его спальне и тупо смотрю в экран монитора, где его младший братишка безуспешно пытается поставить хэпэшный мастдай. Внутренне в этот момент я, конечно, испытываю желание ему помочь и знаю, что надо делать. Но мне слишком влом это делать, потому что я не хочу вступать ни в какой контакт с этим скрюченным чуваком, в кругленьких очках под Гарри Поттера. Я в сущности не хочу не этого. А не хочу никак вмешиваться в его жизнь. Ведь я знаю, что, пообщавшись со мной, он будет думать об этом еще, по крайней мере, неделю. А это уже существенное вмешательство в подрастающую психику. Меня часто удивляет тот факт, что люди, которых я знаю, не придают этому никакого значения. И вмешиваются во всё направо и налево. А может быть это всё просто фуфловые отмазки и мне банально лень помогать пацану. Я не знаю. Кто-то сказал, что знание всегда подогреваемо ленью. Значит всё правильно. Я стою и смотрю. И тихонечко в наушниках слушаю музыку. Тихо я сделал для того, чтобы услышать что-то важное, что, как мне кажется, может произойти на кухне. Я боюсь остаться в неведении и получить удар в спину. Мне очень страшно. Но мастдай я не ставлю всё равно. Я даже не говорю и стараюсь дышать очень тихо. Я живу в своём мире и в чужой без приглашения не лезу.
   Через полчаса мы уже выходим из панельного дома Николая. Мой друг Алексей, говорит мне что-то о том, что материал для нового номера Николай успешно не нашел и что у нас слетает один разворот, в который что-то надо вбабахать и залепить. Я высказываю автоматические предложения, которые выглядят вполне убедительно. Но, по правде сказать, я не верю, что какое-то из них найдёт одобрение моего собеседника. Я говорю их просто так, чтобы что-то сказать. Но обещаю подумать вечером и сообщить ему все мысли утром. Лёха соглашается, и мы снова идём. А куда, мне нет никакой разницы. Я точно подумаю вечером.
  Часов около десяти мы с моим другом расстались. Я направился домой. Снова влез в автобус и так как был совершенно трезв, влез без сомнения в тот самый, который нужен. И который непременно едет по своему обычному маршруту, туда, куда мне светит вечер. Может быть, автобус и есть то место, в котором я стал замечать за собой это странное свойство внутреннего спокойствия в самых идиотских и неожиданных ситуациях. А может быть у меня и нет никакого такого чувства, а мне просто пофигу на всякую дрянь. Да, я вот опять еду в автобусе и знаю, что ничего, пусть сдохнет весь мир, ничего меня не потревожит так, как севшие батарейки или сильные кочки, пробивающие 40-ка секундный антишок.
  На следующее утро я как обычно проснулся. До этого вечером я, конечно, немного подумал, но ничего стоящего так и не сварил. А просто тупо залез в интернет, чтобы потрепаться с разного рода публикой, из которых я в общем-то никого ни разу и не видел, никогда не увижу, и порой не хочу вообще думать, что они живые люди. Параллельно с трёпом я почитал новости с фронтов на кавказорге, прикололся, и пошел на астрономичекую пагу. Астрономия мне нравилась с самого детства. Помню, когда брат учился в 11-ом классе(мне тогда было лет 10) я несколько раз прочитал его учебник по астрономии, который он, наверное, ни разу и не открывал. И после этого мне всё такое подобное было вкайф. Я даже перерисовал оттуда кусочек карты звёздного неба и навсегда запомнил фигуры Ориона и Кассиопеи. Но сложнее дело обстояло с не очень чёткими в моём понимании созвездиями и теперь, когда я прочитал о надвигающемся потоке Лииид, то мне пришлось сильно поднапрячься, чтобы вспомнить, где же находится созвездие Лиры. Материал созрел сам собой, я даже ничего не делал. Сегодня позвоню Лёхе, скажу, чтобы он не волновался, наплету чего-нибудь про красивое небо в ночь с 21-22 апреля и поеду в центр, возьму пару друзей и наберусь в кабаке. Я всегда был противником наркоты, правда в детстве бывало курил с братом траву. Но теперь меня это уже не вставляло, брат сел на гер, а я пью пиво и водку, иногда коньяк, но он вреден для печени. О которой я помню каждую секунду своей жизни. Думаю, если меня не задавит в этом сраном городе крузак, то я непременно умру в старости от печеночной комы или ещё от какой-нибудь дряни вроде этой, я улыбаюсь и улыбаюсь.
  Я закрыл дверь в квартиру, в подъезде воняло хлоркой. Лифт сегодня не работал, и мне снова пришлось спускаться с 8 этажа пешком. Правда на лестнице я чуть не наступил в собачье дерьмо, но в остальном на улицу я попал без происшествий. Я рефлекторно задрал голову и поднял наверх глаза. Небо было вязкое, багровое и немного стянутое. Утром я что-то слышал по радио о пыльной буре из Китая. Видимо это была она. Я отхожу от дома и вижу, как из-за него выползает небольшой синий диск, который слишком тускл и не слепит, но я точно знаю - это Солнце. Я удивляюсь, но на этом общение с природой заканчивается. На звёзды я смотрел бы больше, а синее солнце - зрелище не для меня. Ускоряя шаг я перепрыгиваю лужи, быстро забываю про вонючую хлорку, собачье дерьмо и про пыльную бурю из Китая. Я думаю о том, что мы слишком изгадились и скоро подохнем как собаки, и я замечаю слова, которые, может быть сказал и не я. В сущности их никто и не говорил. Но человек - единственное существо, которому дано смотреть на звёзды, а он не видит ничего дальше своего паршивого носа, и то, прищурив один глаз.
  Так я дохожу до автобуса, и жду его около 10 минут. До этого я позвонил Лёхе и ещё одному перцу. Мы договорились встретиться в парке, а потом забрести в первый попавшийся бар. На остановке стоит молодая симпатичная деваха, которая сразу привлекает меня своими формами. Я, начинаю думать о эросе, синем, как сегодняшнее солнце, но почему-то трезвым мне совершенно не хочется говорить с ней. Вернее не так. Я бы и поговорил, но за те 6 минут, что пялюсь на неё, в моей голове уже прокрутились все варианты диалога с ней. Я знаю всё, что она может ответить, знаю каждую её ужимку, она абсолютно нога предо мной. И мне становится смешно, она смешна, и смешон я. Тупик в человеческой эволюции. Как и автобус Львов, подъезжающий к остановке. Я думаю, что ехать на такой развалюхе опасно для жизни. И мои мечты о циррозе печени не оправдаются. Ровно через 2 минуты подъезжает старый корейский басик, в который я с удовольствием влезаю. Я знаю, что в нём до меня ездили потные южнокорейские работяги, которые сделали из своей вонючей деревни процветающую страну, и от этой мысли мне становится теплее и спокойнее, может быть и мы, благодаря этому вот автобусу сможем что-то изменить. Мысль эта совершенно идиотская, и я знаю это, как знаю и то, что мне противно толкаться в лёве, в котором 70 лет тащились на свою вечную смену наши отцы и деды. Нам бы стоило отвыкнуть от их привычек, ведь немного времени уже прошло.
  Я просыпаюсь за остановку до моей. Автобус так укачал и убаюкал меня, что я совершенно вырубился. Слышу, по радио опять говорят о пыльной буре из Китая. Потом играет какая-то музыка. Плеера я сегодня не взял, потому что знаю, что напьюсь. При мне вообще нет ничего ценного кроме бабок на пропивку и моей головы, которая впрочем, ценна вряд ли больше любой пылинки из вихря, что сейчас проносится над нами на высоте 4 км и, преломляя лучи солнца, делает его такого идиотского цвета. Выходя, я начинаю думать, что моя голова тоже преломляет чьи то лучи. Чьи то жизненные порывы. Как эта пылинка изменяет кого-то. Я снова начинаю вспоминать говно, которое делал, но от этого меня спасают друзья. Лёха и ещё один крендель, которого зовут Серёга, уже шевелятся мне на встречу. И они уже поддатые, конечно.
  Друзья немного напуганы странным видом неба, и лепечут что-то про атомную бомбу, которую китайцы взорвали. Но я пропускаю эти сплетни мимо ушей и стараюсь не думать о подобном. Они веселы и мне приятно говорить с ними. Для меня друзья это те люди, которые не стоят передо мной без одежды. А эти оба стоят как минимум в шубах. Круглый год они не снимая их остаются моими друзьями. Это тоже дурацкие сравнения, я не знаю к чему всё это. Мы проходим мимо деревьев в парке. Они ещё не распустили листья, но уже ожили. Садимся на скамейку, она наполовину разломана, но нас это не смущает, это никого не смущает. Вокруг лежит трава, она ещё желтая, но уже сырая. А на ней, там и тут, разбросаны пустые пивные банки, бутылки и какие то бумажки. Я говорю парням, чтобы они бросали бутылки в урну. Они мне отвечают, что я это всегда повторяю и они уже запомнили. А я думаю, что если они знают, что я говорю, то наверное, я стою перед ними голым, но тогда что им от меня надо? Но тут я сразу начинаю рассказывать про Лириды, что это такое, и почему красиво. Они слушают, Лёха задаёт вопросы о том, откуда они прилетают, я начинаю рассказывать, и мы пьём пиво, а вокруг нас огромное кладбище, и мы сидим на скамейке в его мусульманской  части. Но и этого никто из нас не знает, кладбище снесли большевики, разломали церковь, а на погосте воздвигли городской парк. Я не понимаю этих людей, но я не понимаю и себя, когда вспоминаю, как часто блевал здесь по вечерам. В эту секунду я очень надеюсь, что никто уже не помнит того, кто здесь похоронен и не приходит навестить родственников. Мёртвым то на всё уже пофиг, а живых мне всё ещё жаль.
  С астротемы наш разговор перетекает на какие-то более земные вопросы. Он льётся сквозь нас и каждый, я знаю, ощущает себя той призмой, которая преломляет все лучи. Мы счастливы от этого, в этом замкнутом круге не хватает лишь солнца, которое у нас похитили китайцы. Но ни зла ничего такого я не испытываю за это. Мне только очень хочется, чтобы ни один из их миллиардов, не задумался над тем дерьмом, о котором болит голова у меня. И я уже чувствую, что порядком набрался. Пиво просится наружу. Я уже несколько раз сбегал в туалет. Мне чувствуется, что если я хочу дойти до бара, то мне следует немного притормозить. Я прошу Лёху чтобы он сходил и купил мне чего-нибудь поесть, потому как сам боюсь заблудиться. Он понимает и быстро покупает мне гамбургер. В нашем городе нормальный гамбургер найти очень трудно. Я знаю только одно место и там он стоит 75 рэксов. А тут приходится есть за 15, противный и сухой, но это лучшее, что я сейчас могу себе посоветовать. Моя панама уже давно съехала на бок, и с нами рядом сидят две девчушки лет по 17. Я почти не обращаю на них внимания. Их развлекает Серёга. Они о чём-то мило беседуют. И всё мне кажется таким милым и безобидным. Даже чёрная надпись «здесь были скинхэды» меня забавляет, и я готов быть полезным любым людям во всём. Если бы они только хотели использовать меня. Но я пьян, а потому никому не нужен. Вдруг я встаю и начинаю делать совершенно дебильное - собирать мусор с травы и кидать его в урну. Это особо позабавило тех девчушек. Но мне плевать. Я прошу их помочь мне, но от этого они только больше смеются, и смеюсь я. Находя себя в дурацком положении я снова сажусь на скамейку и предлагаю всем пойти в «Дино». Это такой уютный бар неподалёку. Там везде стоят фигуры динозавров и я всегда пытаюсь с ними заговорить, когда напьюсь. Хозяйка бара, пухлая приветливая тётя, очень мила с посетителями и вообще приятна в общении. Мы познакомились с ней, когда ещё только начинали нашу издательскую деятельность. Тогда мы много ходили по разным фирмам и предлагали разместить у нас рекламу. Зашли в этот бар и так там и остались в тот вечер. Не помню чем всё закончилось, я проснулся уже утром, у себя дома. Целый и невредимый. На удивление.
  По дороге к бару я рассказываю девахам про Лирииды и что за яркую звёздочку они видят около Бетелгейзе. Я не уверен, что они знают, что такое Бетелгейзе, но когда я пьян мне плевать наги они или нет. Я разговариваю даже не с ними, а больше сам с собой. Раз за разом удивляя себя обширностью всяческих познаний, от которых мне уже тошно. Я тупо пялюсь в небо – только там загадок хватит на бесконечность.
  Мы сели за круглый столик на пятерых и что-то заказали. Официантка быстро принесла заказ и я снова начал накачиваться спиртным. Только теперь уже это было не паршивое русское пиво а отличная русская водка. Единственная гордость нашей гнилой страны. Серёга уже прикатал одну девчушку и видимо повёл факать в туалет. Остались мы втроём. Лёха, видимо не желая оставлять меня одного, не особо подкатывал ко второй. Ему почти не было до неё никакого дела. Он всё о чём-то рассказывал, подливал мне водки, и мы пили. Я слышал о каких-то выборах, и о том, что мы скоро будем печатать пиарную газету для какого-то мудака, который решил стать депутатом. Просил придумать, как там получше про него прописать, чтоб бабла срубить побольше. Это я всё слышал, и как бы немного старался запомнить. Но играла приятная музыка, и уже скоро мы позабыли про всякую работу. Вернулся Серёга с подругой и мы стали продолжать веселиться в полном составе.
Через минуту я почувствовал водку у себя в носу. Это дурацкое ощущение не отступало и я решил сходить в туалет. Он был отделан белым кафелем с синей полоской посередине. Она напомнила мне, чёрт, она напоминала мне о полоске. Несу уже себе поднос всякую лажу, и сижу на белом, как зубы Анны Курниковой унитазе. Мне всё пофигу в этом толчке, я даже забавляюсь с туалетной бумагой и уже размотал пол рулона. Неожиданно я нахожу у себя в кармане небольшую плоскую бутылочку рома. Кто мне туда её запихнул я припомнить не могу, как не могу и решить пить мне этот долбаный ром или нет. С ромом у меня не сложились отношения с самого детства. Я, признаться, не очень уважаю всякое буржуйское пойло, но какая то дьявольская сила заставляет меня влить этот бутылёк в глотку. Несмотря на жуткое опьянение, мне всё же противно. Я не могу понять, что так коробит меня: сам ром, или ответная реакция организма. Ром напиток дерьмовый, моё тело тоже не подарок. Тут встретились два низших эталона каждый в своей области. Я ставлю пустую бутылку перед унитазом на пол и медленно наклоняюсь вперёд. Ищу трещинки в горлышке. Я совершенно пьян и уже совсем не помню, где оставил свою панаму.
  Ко мне в кабинку стучится какой-то мудак. Я кричу, что тут занято, а тот перекидывает через верх какой то синий шарик. На том нарисован квадратик, разделённый посередине крестом ещё на четыре квадратика, а может быть это я прямоугольник, я не знаю, мне на это в общем то плевать. Я смотрю на этот дурацкий шарик, а он смотрит на меня. Так мы оба смотрим друг на друга и я почему-то вспоминаю, как один чувак в какой-то книжке жрал дерьмо своего учителя. Почему это пришло мне в голову в тот момент я не знаю. Чувак всё ещё стучит в дверь, но я не открываю. Мне совершенно пофиг, что ему от меня нужно. Я совершенно слился с этим синим шариком. Он наводит меня на дебильные думки, о том, кто и как красит шарики в разные цвета, и почему они могут растягиваться. Я поднимаюсь с толчка, беру остатки рулона туалетной бумаги и наматываю их на шарик. Он становится немного теплее, через секунду горячий, а после я выбрасываю его из кабинки, так как он сильно обжигает мне руки. Чувак за дверью кричит мне какую то лабуду, из которой я могу расслышать только число 40. Не обращая внимания на это я снова сажусь на толчок и начинаю от чего то плакать. Мне кажется, что такое говно, как я, даже не станет никто и есть. Эта мысль почему то очень сильно расстраивает меня и с ней я медленно засыпаю .
  Через час или около того меня разбудил Серёга, который, забеспокоившись, решил пойти меня поискать. К своему удивлению я даже не закрыл дверь в кабинку, хотя обычно всегда это делаю. Он потолкал меня в плечо, и я сразу проснулся. Вокруг было чисто. На удивление.
  Мы вышли из туалета, за столиком я увидел Лёху, который сидел, обнимая тех девах. Я вышел из бара на улицу подышать. Панама уже была на мне.
  Возвращаться в бар у меня не было никакого желания, всё, что хотел, я уже от него сегодня получил. Быстрым, запинающимся шагом я направился к автобусу.
  Снова на остановке стоит какая-то блондинка. Мне кажется, что она мне подмигивает своим правым глазом. Хотя что-то говорит мне, что это просто обычное пьяное дерьмо лезет в башку, и я стараюсь держать себя в руках. Но вдруг ощущение блевотного кайфа, исходящее откуда то из паха, поднимается выше и выше и на волне этого расслабона я полностью отрубаюсь. Падаю на спину, ударяюсь головой об асфальт и в эту минуту нет для меня большего удовольствия, чем эта сладкая боль, сотрясающегося мозга.
 Какое-то время сознание моё работало само по себе, без бортовых самописцев. Где и что я делал всё это время никто, наверное, и не знает. Но вдруг я резко просыпаюсь на остановке. Со мной рядом сидит какой-то бомжара и называет меня по имени. Не знаю, что за паника охватила меня в тот момент, но я быстро вскакиваю и бегу на дорогу. Ловлю тачку. Зачем-то показываю фак своему другу-бомжу и прыгаю в открывшуюся дверь. Поехали!
  В машине сидит только водила. Он какого-то психованного вида и едет с бешеной скоростью. Может быть, думаю я, вся эта скорость мне кажется от того, что я в жопу нажрался. Но эти мысли быстро отпускают меня, я не помню сказал ли я ему куда ехать. Но он куда-то едет. Меня, наверное, не волнует ничего, я просто опускаю голову и катаюсь по салону как неваляшка. Лишь иногда поднимаю её, чтобы посмотреть, но я всё равно ничего не понимаю. Иногда я как-то мельком вспоминаю бомжа, и откуда он знает моё имя. У меня перед глазами встаёт его пьяная рожа, но ничего больше. Я снова забываю его. Потом пытаюсь вспомнить как я ушел из бара, а после забываю и то что был в баре. Я так пьян, что не могу сказать ни слова. Вместо этого изо рта вылетает какая-то дрянь. Я оставляю все попытки сопротивляться этому опьянению и снова засыпаю.
  Водила привёз меня почти до самого дома. Я вытащил из кармана бабки, отдал, и, перекинувшись с ним парой слов, пошел домой. Вёз он меня около часа. И я уже порядком протрезвел. Во всяком случае говорить уже мог. Сразу после того, как я вылез то подумал, что чувак, который меня привёз сильно напоминал мне таксиста из дебильного кино с Бадровым. Зачем и когда я смотрел эту муть не знаю, но тот придурок мне точно запомнился очень хорошо. На районе уже видимо было утро и всё вокруг было тихо. Я посмотрел на небо. Там ничего не было видно. Сраный туман, подумал я. Но тут же вспомнил про пыльную бурю из Китая и день мой начал немного проясняться.
  Короче всё моё фуфловое состояние я донёс до дома и уронил в кровать часам к пяти утра. Перед этим я, конечно, снял с себя свою красную китайскую куртку, панаму, ботинки и прочее. Иногда я задумываюсь над тем, что если бы не фуцыны китайцы, то мне бы пришлось ходить голым. Хотя мне совершенно пофиг, что носить и кто это сшил. 90% населения нашей страны, наверное, одеваются у китайцев. И ничего с этим не поделаешь. Ещё меня колбасят всякие уроды, которые кричат что типа наше самое лучшее. Нифига такого я не знаю. И буду ездить в корейском автобусе. Эта тема вообще чаще других меня выводит из себя. Обидно конкретно от того что нихрена у нас нету и никогда не было. Я вообще, смотря на Россию, думаю, что убогости здесь больше чем чего либо. И каждый раз, когда думаю об этом, я думаю, что это уже даже не конец, это конец конца. Я сейчас не знаю ничего русского, что может быть мне полезно и чем бы я мог гордиться. Остаётся гордиться только реальным словом «Россия», которого у нас никто не отнимет. Слово это прикольное и я бы даже гимн по утрам пел, если бы не просыпался в час дня. Сказать по правде в конце конца жить клёво, вокруг полное дерьмо творится, мы тут как-то крутимся. Я думаю, мне было бы скучно жить где-то в устоявшемся местечке типа старушки Европы. Тут у нас гнилья столько, а мы червячки жрём его, и перевариваем.
  Видимо у меня уже начиналось похмелье. Я лежу на кровати и смотрю обычно, в потолок. Мне вспоминается надпись «здесь были скинхэды» на лавочке. Тогда, днём, она меня никак не затронула, а сейчас я думаю о том, что с радостью бы дал в морду каждому баклану из этих бритых. Ещё бы с удовольствием дал в табло всяким уродам типа «идущих вместе». Говнюков развелось в нашей стране дофига, думается мне. Мне в общем-то пофиг на всякие политические игры. Это дело отстойное. Хуже рома. Но смотря на них просто зло берёт, а я вообще нейтральный человек. А между тем законы природы действует и в нашей стране. Основная масса и здесь находится в тёмном веществе. Вроде бы снаружи тоже говна много, но я даже представить боюсь сколько его в этом самом тёмном месте. Эти мысли совсем одолевают меня, и голова начинает болеть, я проглатываю пять колёс элениума и, наверное, засыпая, вспоминаю, что панаму я всё-таки сегодня не потерял.
  От элениума я проспал весь день. Чёткие колёса, особенно, когда по делу их глотаешь. Впервые их попробовал я ещё в школе, классе в 6-ом. На уроке труда под партой сожрал с соседом целую упаковку. Потом весь день меня носили по школе, и, что удивительно, никто ничего не заметил. Но больше для кайфа я их никогда не глотал, продукт уж очень нужный. Да и лучше выпить пива. После этого мы с тем парнем ещё раз хотели нахлабучиться, но только уже тареном. Я где-то прослышал что от него будут крутые глюки. Мы тогда были ещё совсем малые и нифига в общем-то не соображали. Позвали, значит, мы ещё двух перцев, надыбали фистулу с тареном и пошли ко мне домой. Я глотать их, правда, не собирался. О вреде подобной дряни я как-то понял сам собой ещё в раннем возрасте. Но зато порядочно уже ужрался с пива и дома завалился спать. Чуваки тоже долбанули по бутылочке и начали будить меня, чтобы спросить, по сколько колёс надо жрать. Не знаю какой чёрт меня дёрнул. Я долго не хотел просыпаться, и чтобы они отвалили злобно крикнул им, что глотать  надо по пять. Они бакланы и проглотили. Я в общем то и сам не знал по сколько надо. Но потом слышал что 3 – смертельная доза. А им дуракам повезло. Говорят он просроченный был, раз они не сдохли. Ну и вообще их не вставило никак. А может фистулу не ту взяли, я даже не знаю. Думаю, если бы они все у меня дома подохли от передоза, чего бы мля было тогда. Фигня какая, чё б я штрихам сказал?
 
  Миновав три дня жизни, я решил начать её снова. Плохо то, что этот процесс был циклическим. Я точно знал, что в конце я снова напьюсь, а после буду бросать. Но подобные действия всё-таки несут в себе полезную нагрузку профилактики. Так, я надеюсь не стать алкоголиком хотя бы в молодости. Во время воздержания я, конечно, буду пить литрами кефир, от чего у меня будут проблемы с мочеиспусканием. После махну на всё рукой и упьюсь сильнее, чем раньше. Это в общем то обычный для всех людей круг. Я тут такой же, как все. Я вообще мало чем отличаюсь от кого-либо. Типичный такой тип. Круглые глаза, обычный рот, овал лица, волосы и прочее дерьмо. Всё на месте и счастья полные штаны. Смотрю на себя в зеркало и вижу этакого перца с идиотской улыбкой. Не знаю точно. Не уверен. Но возможно, если бы встретил себя где-то, то никогда бы не захотел иметь ничего общего с таким бакланом. Есть во мне что-то отталкивающее. Голову не мою неделями там, ногти не стригу и всё такое. Но мне в общем то на это пофигу. Сам с собой я как-то лажу и на остальных плюю давно. Девахи от меня прутся и, как мне предрекали ещё в детстве, я купаюсь в океане секса. В общем-то секс этот мне уже порядком наскучил. И я не знаю чем заняться ещё. Трахаться просто так уже нет никакого кайфа. Может в свои года ко мне уже фригидность подступает. Не знаю. Вроде ещё молодой и продуктивный.
  Между тем я выхожу из дома за кефиром. Солнце уже снова нормальное и на небе нет облаков. Вдалеке в бухте стоят ржавые мэрээски и прочие трухлявые кораблики. Глядя на них становится несколько грустно за всякие там патриотические чувства. Хорошо, что взгляд мой не слишком долго туда нацелен. Я поворачиваю и иду по обочине дороги. Мимо меня пролетают тайоты и компания. Воздух гадкий и задымлённый. Но всё равно, дышать уже намного легче, чем в те дни, когда была пыльная буря. Я шаг за шагом захватываю привычный загазованный воздух в свои чёрные лёгкие. Один мой знакомый врач сказал, что пофиг куришь ты или нет, всё равно лёгкие у тебя будут в городе чёрными. Я в общем-то не курю не из-за здоровья. Мне просто это не вкайф. Но всё равно как-то это несправедливо это, думается мне. Я иду и думаю, что в это всё так не по правде, так фальшиво, весь этот город с его гудением и прочей гадостью. Город – культурный апофеоз человечества, памятник нашему роду. Зачем нам людям строить его, для кого это нужно? Иногда, когда я смотрю на эти бесконечные дома, мне кажется, что вселенная просто смеётся над нами. Но я не знаю ещё никого, кто бы посмеялся над ней.
    Долбаные попы вечно ходят в парке. Там же валяются точно такие же нарки. Разница между ними только в том, что одни приносят вред окружающим, а другие нет. А если бы все были нарки? Этакий мир нарков, думаю, существовал бы очень неплохо. Как не парадоксально это прозвучит, но по-моему, лучше уж пусть они, чем добрые попы. Может быть, только так нам удастся разрушить главную проблему этого мира. Разворотить всю диалектику, во всём. От неё уже все устали, устали давно. Житья нет. Я читаю классиков, современников, я много читал, поверьте! Это всё так ЗАЕБАЛО! Тут нет ничего, в этом мире нет ничего, что можно было бы обсудить. По правде сказать, это моё повествование точно такое же дерьмо. Его бы не стоило писать. И я надеюсь, что никто никогда этого не прочтёт. Потому как истинная его ценность в том, что его нет.
  Я поворачиваю на тротуар и уже почти подхожу к магазу, там ждёт меня кефир. Я покупаю его. Пью по дороге домой, изредка замечаю потоки свежего воздуха. А пока я ходил снова вырубился лифт. И там кто-то стучит. У меня в этот момент есть жгучее желание перерезать трос. Но там есть какие-то вроде бы тормоза, и я сомневаюсь в исходе этого дела. Я просто захожу к себе домой. Мне приходит в голову мысль напустить в кабинку лифта газа и просунуть туда спичку. Не знаю зачем мне это нужно, может быть я хочу избавить кого-то от счастья быть живым. И я не хочу знать, хочет ли он этого. Его, человека в лифте, не было никогда, и его сюда ко мне никто не звал, мне хочется, чтобы его не было всегда, мне хочется скорее избавиться от него.
  Я бросаю кефир в помойку и напиваюсь к вечеру вдрызг. Меня куда-то влечёт, я иду мимо долбаных домов, от которых подёргивается моя левая бровь. Падаю. Скатываюсь в овраг, после выползаю на дорогу. Все руки ободраны, колени тоже. Но боль не чувствуется, а как-то дребезжит внутри. На обочине сухо и пыльно, а по дороге лишь иногда проезжают машины. Почему-то именно сейчас мне кажется, что я умру не от печеночной комы. Мне снова слышится звук машины. Я встаю на ноги и вдалеке, уже чётко различаю хрустальные подфарники сотого крузака. И я думаю, что это именно тот крузак.