Гильотина

Гильотина.
Казалось, что изнутри поле видимости глаз поразила молния. Что-то прояснилось. Он открыл глаза и поднял взгляд. По его спутавшимся, черным как смоль волосам  и лицу струилась солоноватая вода. Снизу водой размывало землю. Дождь мерно шумел. Сильно затекли шея и запястья. Он попробовал пошевелить головой. Разбухшая деревянная колодка, державшая шею, с нестерпимой болью вонзалась в нее. Натертые, скорее всего, до крови руки были связаны за спиной веревкой. Колени утопали в мерзкой, липкой, вязкой грязи.
Площадь была полна народу. Оборванцы–горожане, разодетые дамы и господа под зонтиками с любопытством смотрели на него и шумно переговаривались. Одна девушка в стороне, чье платье промокло до нитки и облегало чуть заметный выпирающий животик, а бывшие только что искусно завитыми локоны прилипали к мокрому от дождя лицу, то промачивала глаза вышитым платком и смотрела на него, то подносила сложенные ладони ко рту и поднимала взгляд кверху, и непрестанно шевелила губами, точно повторяя какие-то слова. Ему вспомнилось, что где-то он уже видел и эти голубые, грустные глаза, и волнистые от воды волосы в прическе с длинными отпущенными прядями, и вышитый платок  со знакомыми инициалами. Рядом с ней в толпе стояли бледные скорбный старик и старуха, укутанная в черную траурную шаль, и такая невообразимо родная тоска читалась в их взгляде, но он никак не мог припомнить, кто они такие.
Где-то спереди-слева был виден массивный крест на каменном пьедестале, над которым кружили мрачные черные вороны. Взмахи их крыльев ощущались и над возвышением, на котором, преклонив колени, он сидел, ожидая своей участи. Участь виделась ему с той ясностью, с которой не виделось ничего теперь. А ждала его смерть.
Каждое движение головы давалось мучительной болью, но  он смог рассмотреть располагавшийся справа от него длинный стол, за которым восседали какие-то важные мужчины в камзолах и в париках. Рядом с тем концом стола, который был ближе к нему, стоял человек, читавший длинный свиток, то и дело бросавший на него полный пренебрежения взгляд. Остаются считанные минуты до конца. Это-то он знает точно. Кто те старик со старухой? А девушка? Почему такая странная пустота в голове?
Тут человек со свитком особенно громко произнес:
- … и поэтому осужден к высшей мере наказания – к смертной казни через отсечение головы. Через минуту приговор будет приведен в исполнение.
Человек еле заметно кивнул девушке.
 Девушка кинулась к колодкам, взбежала по ступенькам и рухнула на колени перед ним. Взяла платок с вышитыми инициалами и принялась вытирать им его лицо, гладя по небритой щеке, волосам, шепча что-то несуразное, как маленькому ребенку, в роде «скоро все закончится… потерпи… скоро… сейчас…», а когда тот человек снова так же незаметно кивнул, она спешно поцеловала его в холодные, черствые губы, вытерла глаза платком и сунула платок  между его недвижимыми пальцами. Он взглянул на стариков. Худые плечи старухи, отвернувшейся и уткнувшейся в плечо старика, содрогались от неслышных рыданий. Старик еще больше побледнел, а в его глазах кроме тоски, теперь читалось приободрение и даже немного гордость.
Вдруг его осенило той вспышкой невидимой, теплой молнии. Она была такая яркая, и такая емкая, так много было в ней, что казалось, что только ради этой молнией можно было сейчас погибнуть. Он посмотрел на животик девушки, а потом ей в глаза и выразил неслышно, одними губами все то о ней, что он увидел в этой молнии, ведь он вспомнил эту девушку, это была ОНА, та самая-самая любимая; она посмотрела на него, протянула к нему пальцы, силясь запомнить навеки, и положила их на свой живот. Он посмотрел на стариков, ведь он увидел в молнии и их, вспомнил и склонил голову в великом почтении перед своими родителями. Он посмотрел на толпу, и все, кто видел тогда его  взгляд, запомнили его навеки, то был светлый взгляд мудрого человека.
Он сжал пальцами платок.

Холодное лезвие упало.