Океанический этюд

«Где куклы так похожи на людей…»
А. Макаревич

Признаюсь, что я не очень сознательна и мыслю по преимуществу аналогиями. Не знаю, насколько впечатлительна я сейчас по отношению к тому, какой была четыре года назад. Но впечатлительность и сравнение как прием мысли сделали свое дело в мои шестнадцать лет, в Австралии.

Австралия для меня – это, в первую очередь, океан. Мои шестнадцать, как я понимаю их теперь, – это, в первую очередь, максимализм. «Я была на Черном море!» – возмущалась я. «Черное море – это лужа!» – возмущалась бабушка. Я фыркала, задирала нос и уходила на скалы. Скалы Сиднея запечатлел Том Круз в «героико-патриотическом» фильме собственного изготовления «Миссия невыполнима – 2»: подружка спасителя человечества и борца за мир, субтильная испанка, выходит к ним топиться. Оператор снял камни с «уровня Сиднея» – сверху: дорожка, по краям которой цветы и мягкая травка, внезапно обрывается в пучину пенящихся волн.

Со скал хорошо виден океан – если вздумается наблюдать за ним. За Ним. Я ходила туда почти каждый день: мне не нужен был университет, музеи, библиотека, интернет, город. Океан каждый день менялся – а я хотела запомнить Его. И запомнила. Нечто, порождающее ужас, счастье, вдохновение и покой. Свобода. Океан являл мне урок свободы. Свобода против вседозволенности – скажу я сейчас, - свобода против хаоса и беспорядка, и подтверждение я нахожу ежеминутно. Бескрайняя наполненность жизнью против ее распыления: океан против пустыни, жизнь вечная против вечности – свобода своеволия против законченной безжизненности совершенства. Это был урок быть собой, быть собой как океан есть – против «быть собой довольным» (пустыня), или «недовольным» (пустынность).

Урок жизни (потому как свобода есть жизнь) давался мне, покуда я хотела его брать, находясь возле. Не только когда я смотрела на океан сверху: в ожидании солнца, непогоды, китов… Но и когда бродила по камням внизу, у самых волн. Если был макромир – какой не охватит взор, то был и мир в миниатюре: водоросли, крабы-привидения, пингвины, пичужки, осьминожки, ракушки… маленькие озерки-океаны в углублениях камней подножия скал. Осьминожек нельзя трогать – их укус приводит к параличу дыхания, то есть в ситуации одиночества смертелен. Осьминожки маскируются под водоросли, значит, трогать водоросли тоже нельзя. Можно смотреть. И смотреть за этим миром можно часами. Можно стать камнем, то есть частью окружения. Этот мир так мал: от силы 20х20 сантиметров, - в него надо вглядываться. Этот мир очень хрупок, неосторожным движением можно полностью разрушить его, посему: не кормить птиц, не собирать раковин, не наступать на крабов и в озерки… На камнях небезопасно: волна может выйти сквозь трещину и вернуться в океан уже с тобой, а ты уже можешь не вернуться – напоминание о Сотворившем сие.

Кроме созерцания было и действие – если передвигаться, карабкаясь где-то между подножием и вершиной. Между – значит то там, то там, а в общем – нигде. Не избежать мокрых ног, и не всегда можно выбраться на дорогу. Тоже опасность: сорваться с мягких известковых краев пещер (создатели – буря и ветер), или с шаткого камня – вни-и-из… страшно, но становится понятна уникальность жизни, и от этого - сознаешь себя свободным творить свою жизнь: все зависит только от по-ступ-ка – решения ступать. Но чтобы решение могло быть принято, на периферию сознания приходится отстранить эмоции и рассудок, оставляя чувство: относительной прочности почвы, силы ветра, направления волн.

Стихия пугает, потому что не идет на компромисс, но дарит счастье, потому что и человек – стихия. Человек свободен, своеволен и таит в себе миры, и сам ответственен за происшествия, в коих он со-творец и со-участник. Океан еще научил меня быть вместе – как не научило меня Черное море, когда я глядела на него с Аю-Дага: маленькое, светлое, застывшее и далекое – чаша; как не научил Лермонтов: «Синие горы Кавказа, приветствую вас…». Я не поклонялась, не молилась, не язычествовала. Я была с океаном: в момент ли прилива, в момент ли падения камня из-под ног, когда я цеплялась руками за осыпающийся край, в часы ли надвигающейся бури, тогда ли, когда другой соучастник встречи китов, сверкая зеленью глаз, указывал мне на зелень океана и, смеясь созвучию, почти пел: “You see – sea, sea…”