Эстафета

Чешская стальная птичка, занимающая первое место по воздушным катастрофам, как люди говорят, глухо зачирикала и сдержанно затряслась, ожидая полного разогрева. Брюшко её было заполнено удручёнными провинциальными артистами. Администрация областного театра направляла их на заработки по местностям, где театров не было. Но удручённость пассажиров происходила не от многоликости периферийного творчества.

Вчера вечером умер артист. Красивый, яркий мужчина пятидесяти лет. Случился третий инфаркт. Когда его нашли, лежащим на снегу, пульс ещё бился, но не было никого, кто бы узнал актёра, почти каждый вечер играющего для обожаемой публики. Умирающий потому и умирал, что принимал близко к сердцу критический настрой зрителей и мучился, что его театр не дорос до кипучего времени.

Время, время... Всю ночь оно тикало, а тело бывшего актёра в морге  провожало свою душу. Жена умершего думала, что любимый решил отдохнуть от быта, а театр вообще не думал в этот день и в эту ночь – он набирал силы на вечное творчество.

Утро перед отлётом. Кто-то уже знал, кто-то узнавал. Уже его роли были трагически вручены другому артисту. Уже рядом со снятым из фойе портретом стоял бутафорский сосуд – урна для пожертвований. Коллеги делились воспоминаниями о трагических предчувствиях. Курили, всхлипывали, искали виноватых и убийц.

Задуматься над суетной временностью нашей жизни было некогда. Пришёл автобус в аэропорт. Седовласый директор, провожая  подчинённых, чутко заверил: «Похороним мы его хорошо, не волнуйтесь. Счастливых гастролей».

Самолётик дочёсывал воздушное пространство. Почти не трясло, и потому ближе к посадке стал раздаваться сдавленный, но искренний смех. Кое-кто, очнувшись от мистического общения с бывшим коллегой, вкушал анекдотическую радость жизни.

Посадка, вопреки многочисленным предчувствиям, оказалась мягкой, крылья не обломались, воздух деревенский разлил по городским организмам уют и надежду.
Деревянные бараки. Сосны, ёлки да берёзки на снегу. Кирпичный дом культуры. Вонючая двухэтажная гостиница. В номерах – по пять человек, не считая крыс.

Два часа этого же дня. Дети. Гомон. Сказка. И дебют тридцатилетнего артиста. Это третий профессиональный театр в его жизни. Он ввелся на роль старого колдуна, и произносил ещё чужие слова, думая о смерти.

Дети смеялись – им всё нравилось. Взрослые люди, их родители, говорили «спасибо».