Хвост эйнштейна

Язык великого ученого видели все более-менее образованные люди. На фотографии. Есть, наверное, кто-то, видевший этот язык живьем, но я с таким не знаком. А вот с тем, кто носит в душе шрам от «хвоста» Эйнштейна, мне доводилось встречаться в тысячу девятьсот… девятьсот... «да лет десять будет назад тому»... в прошлом веке.

Хвостик предыдущего предложения заимствован у великого Николая Васильевича Гоголя из «Сорочинской ярмарки». Умышленно. Предложение не из лучших» но... мысль о том, что это предложение не мое, сбивает авторскую спесь: «Эх-хе-хе» Конечно, многие просто не обратили внимания, что я стибрил половину предложения у гения, а иным, вообще начхать на мои попытки отобразить нечто с помощью слова. Ну, мне-то не все равно, а даже наоборот сильно хочется поведать о том, что я знаю. Пусть даже никто и читать не будет, но я буду чувствовать себя радостно оттого, что на пространстве белого листа пытался определенное время отражать мгновения жизни моего Генки. А теперь вот стоит перед очами незабвенный образ любимого писателя, то приближается, то удаляется, то печально кривится в улыбке, то брови насупит над своим гениальным носом. Только что язык не показывает. «Дорогой Николай Васильевич, пожалуйста, отдалитесь на дачу какого-нибудь знаменитого писателя и позвольте мне, своими средствами, на моей скромной кухоньке написать о Геннадии». Нет ответа. Говорили мне умные люди: «Не читай много, особенно, классиков, писать не сможешь, будешь только читать, читать...»

«И-и-и-и-й-и-й-и-и-и-и-и-х!»

Поверь, читатель, этот звук я слушал секунд тридцать, и в голове такой хаос, будто мимо промчался сверхскоростной поезд. Спасибо! Впереди я вижу четкое установившееся пространство... ГЕНКА!

Весенним утром, пока дети учились в школе, супруги с десятилетним стажем, мирно сидели за столом и поздно завтракали. Это было счастливое, но редко выпадающее время, когда они могли побыть одни.

– Е-эх, мать моя родная, родила, да не облизала! – вскрикнул неожиданно Генка и сбросил на стол, словно козырную карту, небольшого формата журнал – Смотри! Вот!
Людмила обмерла, а из ее прибранных волос выскочила испуганная прядка.
– Вот!!! – Застучал муж по журналу, словно упрекая кого-то: вот, я же говорил. – Восемнадцатое апреля тысяча девятьсот пятьдесят пятого года!
Люся согласно кивнула:
– Ну?
– Ну, ну! Баранки гну! Чье это фото? – стал он яростно тыкать пальцем прямо в фотографический язык старика.
– Сам знаешь, – по-партизански ответила жена.
– Эйнштейн!
– Ну и что?
– Как что?! Умер он 18 апреля 1955 года.
– Ну, умер...
– Понимаешь?!
– Понимаю...

Генка схватил Люсю за руку, и, сшибая все, что искривляло его путь к цели, помчался в кладовку, где были свалены вещи, привезенные давно из города и до сих пор не понадобившиеся в хозяйстве. Там, пока жена терла и слюнила ушибленную ногу, он сбрасывал с полок книги, старые журналы, запылившиеся игрушки, и судорожно покрикивал:
– Ну, ты посмотри! Чувствовала моя душенька, чье сало съела!
– Какое сало? Чье сало?
– Чье сало?! Не свиное, конечно! Это я образно выражаюсь, неужели не понятно? Ты из моего стола все забрала?
– Кажется, все.
– А! Вот оно.
Геннадий выхватил из-за узла с тряпочками старый школьный портфельчик из кожзаменителя, чпокнул замочком и достал кипу школьных тетрадок.
– Вот оно. На, читай!
Люся неохотно протянула руку:
– Ген, а, может, сначала докушаем макароны, задубеют же, ты ругаться будешь?
– Какие макароны!? Неужели не понимаешь? Я же тебе о тайне, о судьбе толкую, об Эйнштейне!
– О тайне, я понимаю, но ты же голодный.
– О, Господи! С кем же поделиться открытием? Ведь не в клуб к старушкам бежать! Вот моя жизнь - а не старушки. Кто я? Местечковый шоу мен. Никто, никто!
– Тебя все любят!
– На безрыбье и рак - рыба! Велико достижение - бабок веселить. А ведь вот, было! Ведь не зря все это! Генка потрясывал тетрадями над головой, из них вылетали какие-то исписанные листочки, промокашки, жена ловила, поднимала их.
– Ты думаешь, что это судьба моя с женщинами репетировать, да спонсорам на гулянках музыку играть? Я ж мог стать ученым! Эйнштейном!
– Ген, ну зачем тебе – Эйнштейном, миленький, родной, я тебя люблю, не сходи с ума...
Людмила начала хныкать, Геннадий чуть-чуть утих и спокойно заявил:
– Ну, так читай, раз любишь. Удивляйся ходу мысли. Это мои ночные мысли. Не о макаронах, а о душе, о времени, о пространстве.
Он открыл верхнюю тетрадь и стал читать:
– Вот…. О единстве времени и пространства... Рождение мировой души в сотворчестве человека времени и пространства. О конечном времени и о вечности. Понимаешь...? Время и пространство, в конце концов, сливаются, и душа, в этом конце концов распята на точке пересечения бесконечного... И только эта точка - жизнь! Понятно? И Генка запел звонко, с природной вибрацией:
– «Есть только миг между прошлым и будущим...»
Люся, словно бросившись на помощь человеку идущему под поезд, заголосила:
– «Именно он называется жизнь!»
И в унисон, со слезами на глазах они пели дальше:
– «Вечный покой вряд ли в жизни обрадует...»
Потом, переполненный каким-то космическим понимаем, Генка схватил жену в охапку и сжал с такой силой, что она чуть не задохнулась:
– Пойдем, Геночка, кушать, макароны стынут. А я потом все прочитаю, – жалостливо выдавливала женщина.
Геннадий сложил свои ученые опусы в портфель, и, как сдутый шарик, тихо вернулся к столу. Ковыряя любимой серебряной вилкой привычную пищу, бубнил:
– Я ей о судьбе, а она об этом... Оголодала что ли? Слабо?! Слабо понять гения, да?
– Я понимаю тебя! – вдруг четко, почти по слогам пробасила жена. – А ты понимаешь, каково мне с таким гением? Слабо?! Ели себе спокойно и вдруг подскочил! Может, ты чокнулся, может тебя давно лечить надо, а я все себя успокаиваю, что ты гений! Гений. Того и гляди, макароны швырнешь, и будешь орать, что стеклянные подала.
– Да когда это я на тебя орал, макаронная ты душа?
– Нет не макаронная! Я может, артисткой мечтала стать, может, я Снегурочку хочу сыграть, а ты меня заставляешь сваху какую-то... Да я бы и стала артисткой, если бы не ты, у меня талант был, я лучше всех плясала и пела, а теперь детей наших палкой читать заставляю, да пою романсы твоим спонсорам! Тоже гениям.
– Э-эх, твоим...
– Я город люблю и театры! А из-за твоих гениальных идей прозябаю в глуши, и дети...
– Детям на природе лучше. В городе наркомания.
– Чего?! Я стараюсь тебе не противостоять, что б семья... И детки, слава Богу, понимают. Не знаю, скажут ли потом спасибо за избавление их от городских соблазнов. Сдаем квартиру, любимую мою, на растерзание каким-то иностранцам, а сами, как негры! Хоть бы денег много выручили, а то... Ты бы съездил, может, уже от квартиры ничего не осталось.
– Ну, ладно, съезжу, съезжу, пока – некогда.
– Мне тоже некогда, детей наполовину самой учить приходится. Так что я гений – а не ты.
– Ну, ладно, ладно. Дурак я, а не гений. Просто, как ошпарило. Ты ж сама журнал подсунула. Вот я и стал статью читать про Эйнштейна.
– При чем тут Эйнштейн?
– Как при чем? 18 апреля 1955 года он умер.
– Ну?
– Вот дура, а я – родился в это же время. Понимаешь? Время и пространство нас относительно пересекло. Он умер – я родился. Такой вот круг-оборот. Каким-то образом меня народившегося коснулись мысли умирающего гения. Ничего случайно, а иначе как? Отчего все это? – Генка опять схватился за портфельчик. – Может он лично мне язык свой показывает: на, мол, хвостик моей энергии, мысли моей, цепляйся! Может и у меня здесь открытия записаны, но только я их пока понять не могу?!
– Людмила бережно забрала у него бумаги:
– Я постараюсь все понять. Гена. Как же до меня сразу не дошло? Ведь это чудо какое-то: он умер, а ты родился. Только мне не нравится, что он язык показывает. Ведь это печально, что в один день туда и оттуда... Давай в твой день рождения поставим свечку за Эйнштейна, помолимся за него, а он поможет нам расшифровать твои записи. Знаешь, а я когда-то очень любила физику и даже помню формулу: Е=mc2. А ты помнишь, что она значит?
Генка уперся взглядом в остывшую пищу, словно искал в ней ответ.
– А у тебя макароны задубели.
Ну, вот и все, время рассказа подходит к концу. Мне осталось сообщить тебе, любезный мой читатель, что с основными трудами. А.Эйнштейна можно ознакомиться, при желании, в научной библиотеке городов Москвы, Санкт- Петербурга, Нью-Йорка и др.
А основной труд Геннадия имеется только у Людмилы и у меня (ксерокопия). Будьте здоровы и читайте Гоголя.