Лама на табуретке

У Димы заболела мать, сначала вроде бы немного прихворала, прошло пару дней, и все прошло, а потом ей вдруг стало совсем плохо, никто не мог понять, что же именно случилось, предположений была масса, как обычно, - одно мрачнее другого. Он стал все реже и реже появляться дома, а если и приходил, то уставший и злой, не реагирующий ни на тепло, ни на нежность, отвечающий на все неизменным раздражением и фразами, чтоб его оставили в покое.
Так, очередной одинокой ночью, я улеглась уже спать, завернувшись в одеяло, и смотрела в полутемное окно, размышляя о том, почему все так происходит, почему, когда, казалось бы, счастье вот-вот наступит, оно ускользает, а вместо него наваливаются одна за другой проблемы, и растут, как снежный ком, который грозит еще немного и задавить это так и не родившееся счастье. Как вдруг услышала приятный голос из угла комнаты:
- Радуйся, пока одна! Потом наступят семейные заботы, каждую ночь он будет спать рядом с тобой до глубокой старости, изо дня в день, из года в год, из десятилетия в десятилетие, скоро у вас появятся дети, и больше ты уже никогда не сможешь вытянуться на своей постели, лениво, как кошка, спать на ней беззаботно, никому и ничем не обязанная. Ты свободна сейчас, а это такое редкое счастье, и его осталось совсем немного, последние дни детства в твоей уже взрослой жизни.
Я не испугалась, но изумилась: в углу моей комнаты на табуретке сидел собственной персоной Втулку-Ринпоче, которого я сразу признала по непринужденно сложенным в лотосе ногам и восточному лицу с хитрой улыбкой.
- Я не устала настолько, нервного потрясения у меня не было, нарушения психики - тоже, галюциногены не пью, травку сегодня не курила, пила только пиво и то немного, - перечислила я вслух, сосредоточенно глядя на него.
Но он лишь добродушно усмехнулся:
- Конечно. - Потом, помолчав, добавил. - Знаешь, как выглядит мир сверху? Черным, коричневым, бурым и серым.
- Почему? - с детским любопытством спросила я. Мне стало так смешно, все это было слишком несуразно: его присутствие здесь и сама беседа, и то, что он рисует мир четырьмя красками, словно это мазня современного художника, и одновременно непонятно, почему же так мрачно.
- Черное - это зло, - продолжал Втулку, - коричневое - это ненависть, злоба, жадность, бурое - низменные желания, животные страсти, а серое... серое - это самое светлое, что есть в человечестве, его грусть и вечные поиски счастья... Как на черном - так белый, как на белом - рябой, - пропел он себе под нос, - как говорил один из наших братьев.
- Золото на голубом... да, слыхала, - ответила я и расположилась поудобнее, чувствуя, что беседа затянется. Но мысли мои невольно опять вернулись к матери Димы, ее болезни и его отсутствию.
- Вот я и говорю, - продолжил Втулку, - серое - самое светлое, все тоской испаскудили, и чего? Вот лежишь ты на своем диване и думаешь о том, какая ты несчастная, как тебя все покинули, никому ты не нужна на всем белом свете, в пору разрыдаться, да и только. И разрыдалась бы, - взглянул он на меня с упреком, - пятью минутами, тридцатью секундами позже. - Потом сделал глубокий вдох, отчего слегка приподнялся над табуреткой и словно повис в воздухе. - А он, Дмитрий твой, думает, какой он несчастный, как проблемы ему одна за другой на голову валятся, как мать его болеет, как он ей помочь ничем не может, хотя и пытается, как тебя мучает, оставляя одну долгими ночами и себя лишает простых радостей жизни. А мать его думает, какая она несчастная, как сын ее несчастен, как ты несчастна, как второй сын ее несчастен, и как все кругом несчастны, включая пенсионеров и государственных служащих.
- Какой ужас... - проникшись всей этой эпопеей, пробормотала я.
- Ужас только в том, что все вы думаете не о том. - Спокойно констатировал Втулку. - В чем ваше несчастье? В том, что вы думаете, что несчастны, непрестанно. Нет бы подумать о чем-то хорошем! Белом или голубом, или вот розовом, - и он замер в задумчивости, видимо предсталяя мир сверху в радужных оттенках от наших светлых мыслей.
- Вы правы, - сказала я, - я согласна, что моя грусть почти беспричинна, да мне, впрочем, уже и не так грустно, - улыбнулась я ему.- Но вот например болезнь его мамы - это же факт, и совсем невеселый, и никуда от этого не деться, больница - это больница, как ни крути.
- Да, с поспешностью запроторил ее в больницу. Ну и зачем? - спросил меня Втулку.
- Как это зачем?
- Пока он продолжает играть роль сына больной матери, она продолжает играть роль больной матери своего сына.
Я передернула головой, потому что ничего не поняла:
- Как это? - глупо спросила я.
- Очень просто, - ответил Втулку, - пока ты исполняешь свою роль, спектакль продолжается, и все остальные исправно исполняют свои роли, но стоит тебе выйти из игры, как роли становятся ненужными. Нет страдающего сына, не знающего какой диагноз поставить своей матери, - нет больной матери, не знающей каким еще диагнозом порадовать своего сына.
Я продолжала недоумевающе и немного ошарашенно смотреть на Втулку:
- Так что, если бы он не обращал на ее болезнь внимания, все было бы иначе? Она была бы здорова?
- Нет, не не обращал, а дарил любовь, но без тени страдания, беспокойства и поиска в ней недугов. Если б смотрел и видел везде светлое, а не темное. Не ждал бед непрестанно. А жил счастьем, каждой минуты жизни, настоящего момента.
- А, да, я это где-то читала, - припомнила я, - кажется, у Вас.
- Третий том или первый, - уточнил Втулку, - я там вкладывал разные значения.
- Э-э... там вообще одна книжка была, - замялась я.
Втулку призадумался, но потом махнул на это дело рукой и лишь произнес:
- Сказанное - уже не есть истина, а написанное - и подавно.
- Аминь, - закончила я и мысленно прикоснулась ладонью ко лбу, устам и сердечной чакре в поклоне.
- Ом, - в унисон отозвался Втулку.
- Мы сами - причина своих несчастий, а счастье - изначально в нас. - Осенило меня.
Втулку довольно глядел на меня, паря над табуреткой.
- Болезней тела не существует, есть лишь болезни души. И бесполезно лечить тело, когда больна душа.
Втулку согласно кивал головой.
- Уныние есть великий грех потому, что оно губит счастье, изначально заложенное в нас. А жизнь - так удивительна и прекрасна...
В комнате, казалось, стало светлее. Грусть моя полностью прошла, и во всем существе моем ощущался радостный подъем, почти отрывавший меня от дивана вверх, к легкому парению рядом с Втулку-Ринпоче. Он добродушно протянул мне руку, усмехаясь и качая головой, мы поднялись с ним выше, к потолку, потом над домом, к ночному звездному небу, и затем еще выше и я увидела мир сверху: общий фон черного, коричневого, бурого и серого прорезал яркий белый луч!
- Что это? - спросила я Втулку, заранее наполняясь радостью от красоты увиденного.
- Ты вышла из игры. - Ответил он.