Бриллианты бабы Маши Навеяно Х. В. Зайчиком

Баба Маша без всякого зазрения совести каждый день собирала бутылки в ближайшем общественном парке. Не то, что бы она жила бедно или того хуже нищенствовала. Дочь помогала ей деньгами, сын продуктами. Памятуя о кризисах, баба Маша переводила свою пенсию в доллары и сохраняла не то для лучших времен, не то для похорон. Просто общественный парк и сбор стеклотары почему то был ей более приятен, чем сидение на лавочке.
Каждодневно, невзирая на погоду, бедная баба Маша обряжалась в теплое пальто, оставленное ей по наследству подругой-соратницей, и двигалась между лавочками и мусорными бочками. На вырученные деньги, бедняжка покупала в частном гастрономе любимую ливерную колбасу. И в этот день все было бы как обычно, но маршрут  Бабы Маши строго выверенный годами пролегал по запрещенной территории. Освобожденная от жильцов пятиэтажка уже года три, по плану местного архитектора, должна была подвергнуться принудительному разрушению, но что-то задерживало рабочих, а потому, свободолюбивый народ без всякой инородной помощи сломал строительные ограждения и проложил тропу до пивного ларька, а оттуда в парк, украшенный статуей Надежды Константиновны. Именно из-за Крупской, а точнее, из-за ее лошадиной физиономии, в народе парк нарекли конским.
Баба Маша двигалась под окнами опустошенного пятиэтажного строения хрущевского типа, задумчиво семеня ножками по лубочным деревянным мостикам. Мостики являлись необходимостью, так как земля весной превращалась в топкую жижу. В некоторых местах доски, для удобства передвижения, прилегали почти к стенам.
И так, держась за вымышленные перила, аккуратно, сохраняя собственное достоинство, баба Маша вдруг остановилась и замерла. С небес, а точнее откуда-то сверху, то ли со второго, то ли с третьего этажа, доносились голоса. Какая-то женщина, сильно картавя, отдавала распоряжения и одновременно оправдывалась:
- Я не помню точно номер квартиры, но попробуй вскрыть этот подоконник!
- Женская логика, - раздраженно парировал мужской голос, - ты хоть подъезд-то помнишь?
- Я тебе говорю, - настаивал женский вокал, - номер квартиры я не помню. Это ж было почти сорок лет назад.
Немолодой, видимо, мужчина, отчаянно крякнул и, судя по звукам сверху, принялся отдирать подоконники.
- А ты уверена, Сара, что никто еще не нашел твои бриллианты?
При слове «бриллианты» у бабы Маши наступил ужасный ступор, и если бы дом сейчас рухнул, она бы не двинулась с места. А картавый еврейский говор вперемешку с неизвестным Бабе Маши языком, выдал такую словесную тираду, что случись сейчас апокалипсис, старушка бы и не отреагировала.
- Я тебе говорю. Тире, лифней ше анахну насану ле эрец Исраэль, аба спрятал бэтох а Тора коль а яалумим. Ве ани хошевет, шэ брилиантим до сих пор под подоконником!
По окончании монолога, Баба Маша услышала грохот и радостный вопль. Задрав голову с целью определения, откуда же проистекают еврейские крики, старушка ровно на одну секунду задумалась о неожиданной прибыли в виде бриллиантовых сережече-к, которые ей подарят очень нежадные люди, ради сохранения собственной тайны, как вдруг неожиданно ей прямо в голову полетела здоровенная толстая книга с непонятными иероглифами на обложке. Рифленый переплет пришелся бабе Маше ровно по лбу, и она, от неожиданности взмахнув руками, словно крыльями, камнем полетела в лужу.
Через какую-то минуту Маша очнулась, но мир для нее навсегда стал другим. Как обычно, сильно утрируя, баба Маша поняла, что в луже она пролежала не меньше часа и злополучных евреев с их немыслимым богатством она явно уже не догонит. Поднявшись и отряхнувшись от сырой земли-матушки, она, отпихнув ногой толстую книжку с удаленными из середины страницами, побрела в Конский парк для собрания очередной коллекции пивной посуды. Принципиальность с годами превратилась в часть личности и характера, так что о возврате домой без палки ливерной не могло быть и речи.
По выходу на Ленинский проспект, старушка натолкнулась на указатель, который гласил:
«Улица имени Иуды Искариота». Ниже красовалась красная черта, указывающая направления.
«Совсем рехнулись, безбожники! - подумала баба Маша, - ишь, как улицу переименовали, ироды!» Перечитав богохульства, старушка перекрестилась и вошла сквозь чугунные ворота Конского парка имени Крупской. По середине парка ее ждала удивительная по своей необычности статуя. Вместо обрюзгшей физиономии Надежды Константиновны, возвышался приличный камень, из которого торчал мраморный нос с горбинкой. Невесть откуда появилась толпа пионеров во главе толстозадой тетки. В довершение всей композиции, тетка начала вещать резким пронзительным голосом:
- Мы с вами находимся в центральном еврейском парке имени Иуды Искариота. Великий деятель в начале первого тысячелетия раскрыл заговор с целью свержения Римской власти в Иудее. За тридцать серебряников, то есть почти безвозмездно, то есть почти даром, он сдал властям гипнотизера и экстрасенса…
- Господи! – испугалась баба Маша и заголосила в слух, - да что ж это такое!
Развернувшись на сто восемьдесят градусов, она со всей мочи бросилась бежать из парка, по пути соображая, что попала явно не туда, куда шла. Со всей мочи, невзирая на возраст и, поддерживая двумя руками полы теплого пальто, баба Маша бежала в обратном направлении. Выбежав из бывшего конского парка, бабка понеслась в сторону хрущевской пятиэтажки, как вдруг натолкнулась на рабочих, устанавливающих рекламный планшет. Приостановив движения, старушка разглядела алую надпись, которая гласила: «Переулок Трах.Маразмы» Строительство ведет агентство имени царя Соломона». А ниже, чуть более мелкими буквами от руки было начертано: «Установление и размещение Пизанских, Эйфелевых и Останкинских башен на вашей территории! Наши телефоны: 01, 02, 03!» Баба Маша замерла, ни жива ни мертва. Увидев ее замешательство, один из рабочих, улыбнувшись, крикнул во все горло бабе Маше:
- Шабат шалом!