История моего рождения

 
Дон Алехандро Орса медленно поднял глаза – мало кто мог выдержать этот холодный и пронизывающий как осенний ветер взгляд, обычно человек, попадающий под этот взгляд, ощущал свою смерть в чужих зрачках.
Гонец, тяжело дыша и пытаясь справиться с собственным ужасом, еще пытался что-то сказать, лишь бы этот длинноволосый сеньор с голубыми  ледяными глазами перестал так угрожающе подниматься из-за столешницы, опираясь на рукоять шпаги.
- Оно просто исчезло из реки! Мы уже неделю пытаемся найти крупицу хотя бы размером с пшенное зерно, но точно дьявол забрал себе золото обратно! Эти язычники утверждают…
Дон Алехандро тщетно старался выслушать трясущегося мокрого человека, рука мечтала вырвать из ножен оружие…
- Что они утверждают? – свистящим шепотом спросил он; те, кто слышал такой тон, обычно уже чувствовали звук стали…
- Что золота не будет! Боги не вернут нам его назад, их боги…
Последнее путешествие в этот мертвый край длилось уже более года –  Орса наизусть знал уловки и хитрости этих проклятых язычников, лишь бы утаить в пользу своих ненасытных чудовищных идолов золотые пески. Но он еще не видел, чтобы его собственные люди говорили про чужих богов и верования полудикого племени с такой уверенностью.
Всему виною эти недельные дожди… эти зловонные испарения от жирных, напитанных кровью и водой растений… эти молчаливые смуглые люди, за туповатостью и ограниченностью которых скрываются коварство и изощренная, первобытная жестокость.
Кончик шпаги, невидимо чиркнув в воздухе, оставил на дернувшейся щеке гонца красный иероглиф… не царапину, а изящный орнамент (дон Алехандро был лучшим фехтовальщиком Кордовы)…
- Ваш страх неуместен. Безусловно, данная новость весьма огорчила меня, но исключительно не вашими действиями, а вашими размышлениями. Если так беспокоят отношения с так называемыми чужими богами, то почему вы не удосужились отслужить мессу над водами реки? – голос Орсы стал флегматичным и отчасти скучающим, как если бы уставшему от скуки сеньору доложили о сгоревшем сарае.
- Ночью после этого… - гонец не смел вытереть даже стекающие бисеринки крови – священник сбежал в джунгли, оставив все свое облачение в хижине. Дождь размыл следы, и мы не смогли его найти.
- А как же собаки? – Орса, сумевший подавить первый приступ бешенства, теперь снова начинал леденеть от гнева. Он самолично отдал пять свирепых горных псов для охраны прииска.
- Сеньор, - гонец сглотнул тяжелый ком в горле – две собаки сдохли, а остальные псы потеряли нюх и разум – они жмутся к ногам индейцев и скулят как щенки.
- Как много ужаса для одного небольшого поселения… - губы дона Алехандро зазмеились нехорошей усмешкой. Он провел пальцем по деревянной столешнице – влажное атласное дерево, гладкое как стекло, благовонная древесина, такого стола никогда не будет в Испании, хотя, наверное, когда приплывет корабль…
- Если скажешь здесь хотя бы слово о том, что творится у реки, я самолично перережу тебе глотку, - он долго посмотрел на гонца своим осенним тяжелым взглядом – и  знал, что  тот никогда не сможет забыть этой секунды. Гонец медленно кивнул и, мгновенно поймав отпускающий кивок головы сеньора, вылетел из хижины.
Где-то рядом долго и насмешливо заржал Храбрец – чавкающая под его копытами грязь и храп напомнили дону Алехандро, что он сегодня собирался проехаться верхом вдоль озера. Храбрец был вороным крупным жеребцом андалузской крутобокой породы, норовистым и горячим как южный ветер. И, наверное, это было единственное существо, которое дон Алехандро Орса любил на всем белом свете.
- Пиола! – он рявкнул, как мужлан, зовущий служанку – Пиола, чертова кукла!
Он машинально прикоснулся к черному  крестику на груди, помянув нечистого, и треснул кулаком по столу… гладкая древесина, запах благовоний, скоро придет корабль…
- Пиола!!!
- Да, сеньор, - Пиола вынырнула бесшумно как смуглая рыбка – черноволосая, стройная, с плавными водяными движениями и гибким станом, как водоросли местного озера. Потупленные глаза, невысокий рост, губы уголками вниз, грубая холстяная рубаха в очередной раз повязана как-то варварски, с листьями, обвивающими грудь и спадающими до бедер.
- Вскипяти воды и разогрей ужин к моему приходу, - он процедил этот почти сквозь губы, но знал, что Пиола все услышит и сделает. Он помедлил несколько секунд возле нее, только для того, чтобы поправить складку на камзоле и ощутить чужой горячий запах… сущее язычество, он вышел прочь. Его встретил Храбрец, гордо вскинул голову и заржал, приветствуя хозяина -  комок нервов и мышц, готовый к битвам и скачкам. Орса взлетел в седло, ни на кого не глядя, и стиснул повод – Храбрец под его рукой тут же перешел на церемонную рысь, словно танцевал перед окнами сеньориты в далекой Кордове.
Орса поискал, прищурясь, гонца, но не увидел его ни в толпе солдат, играющих в карты под платаном, ни среди индейцев, таскающих камни от озерного храма, где надсмотрщики лениво поругивали солнце и жевали местные листья, вызывающие прилив бодрости и веселья. Он подъехал к колокольне, где отец Оттавио что-то втолковывал повару.
- Падре, - Орса не удосужился покинуть седла и только чуть благостнее склонил голову – Вам надо немедленно  выезжать с отрядом к поселению у реки; местный священник тяжко болен и язычники, впрочем, как и добрые католики, нуждаются в утешении духа. Боюсь, что по моим сведениям, там начинается какая-то болезнь. И в наших интересах быстрее выяснить подробности.
Отец Оттавио, кроткий и тихий, как ангел божий, испуганно кивнул, он не выносил высокомерного и язвительного дона Алехандро, но вынужден был подчиняться его приказам, как и всякий в этом лагере. Но он знал, что когда придет корабль…
- Жара невыносимая, падре, думаю, вам надо двинуться уже сегодняшним вечером, - Орса оставил приказ в воздухе и галопом вылетел за пределы лагеря, направляя послушного коня к озерному берегу.
Прогулка принесла ему облегчение и мрачное удовольствие; тяжелые прелые запахи колыхались в воздухе, над озером трепетал туман, сползаясь к центру, как в ведьмином котле – по поверьям, именно туда спускалось одно из многочисленных божеств, чтобы отведать жертвенную пищу из груженной фруктами лодки. Храбрец обгонял дурные мысли и в голове трепетал только мираж огромной каравеллы, которая вспарывает боками океанские воды и готовиться зайти в бухту. Завтра или послезавтра, но корабль придет.
Когда дон Алехандро вернулся в лагерь, обдумывая план перемещения солдат на реку, то понял, что гонец проговорился, и рассказал все в гораздо более мрачных тонах, чем отважился доложить господину. Лагерь гудел как растревоженный улей,  новости обрастали фантастическими подробностями и легендами, даже индейцы утратили свою обычную замкнутость  и горячо спорили между собой на крикливом наречии с бесчисленными « - тль, - татль, - аль». Орса бросил поводья у хижины, шагнул в сумерки, ощущая запах жаркого из оленины с соусом чили; мимо него, тихо как мышка, постаралась проскользнуть Пиола. Он поймал ее за локоть, чересчур грубо стиснув в своей ладони.
- Что произошло в мое отсутствие, дитя? – свистящим от бешенства шепотом спросил он. Он никогда не стал бы делать больно ей там, в свете жаркого солнца и под взглядом своих солдат. Пиола была дочерью вождя и в том, что она была с Алехандро, были свои политические мотивы. Для себя он называл это династическим браком. И он никогда не стал бы избивать ее перед индейцами – не из-за опасений бунта, а из-за того, что дочерей любого вождя не стоит унижать… просто не стоит.
- Боги прокляли вас, - она не подняла глаз, даже когда через полсекунды рука в черной кожаной перчатке ударила ее наотмашь. Орса удержал ее за плечо, чтобы она не вылетела наружу.
- Просто в одной из подчиненных нам территорий бесследно исчезло золото, очевидно даже дары этого щедрого края не беспредельны… Данное обстоятельство не имеет ничего общего с теми идолами, которые заведуют реками и драгоценными камнями в вашем пантеоне! – он договорил это и удовлетворенно отшвырнул ее вглубь хижины.
Орса вышел наружу, как ни в чем ни бывало снимая перчатки и оглядывая спорящих солдат; жестом подозвал капитана и велел найти гонца, а также приготовиться к выездке. Капитан нахмурился и пробурчал что-то о проклятьях, золотом прииске и гонце, которого загрыз ручной леопард. Орса флегматично взглянул на изуродованное тело – только по утренней царапине от собственного клинка он опознал гонца; вырвавшийся леопард был уже водворен в прочную клетку и слизывал кровь с усов.
- Слишком много всего, - Орса покачал головой в легком неодобрении  и отвернулся
Если корабль придет, и он не сможет предоставить полный отчет обо всем происходящем, не видать ему Испании, еще один год в этих джунглях, в этих леопардах, старых богах Нового света…
И никогда не увидеть Исабель…
- Мне нужно, чтобы эта чертова река снова начала плодоносить, - он пробормотал это себе под нос, и еще раз повторив, что отряд должен убраться до заката, ушел ужинать.
Этой ночью дон Алехандро, как и много ночей до, лежал без сна; на пятнах звериных шкур мелькали длинные тени костров снаружи и иногда тяжелые блики луны падали в сумерках на оскаленные клыки и устрашающие морды в изголовье. Пиола молча и покорно скользнула к нему и как много ночей до этого, просто лежала рядом – худая, смуглая, с некрасивым лицом подростка-цыгана. Она смиренно принимала его руки и иногда поцелуи, но чаще просто лежала рядом с ним и видела в его глазах тяжелые сумеречные своды незнакомого храма, отблеск солнечного луча в чаше со святой водой и белое, как молоко, лицо холодной молодой женщины с коварным именем Исабель. Это лицо проплывало по сновидениям дона Алехандро, окруженное серебристым кипенем мантильи, его руки на мгновение касались ее тонких пальцев, с кольцами старинного рода; суровые губы ее в ответ никогда не просветляла улыбка – только то отчужденное выражение, когда он увидел Исабель на службе в церкви Святого Семейства, когда их пальцы встретились в чаше со святой водой и когда он понял - во что бы ни стало бедный идальго добьется благосклонности ледяной девы с вереницей прославленных мертвых предков. И ради этой цели он поедет на другой континент, лестью, шпагой и самим собой заслужит титул и страх окружающих, заменит умершего при странных обстоятельствах командора, которого найдут с такой филигранной раной, что трудно будет сказать, какая мастерская шпага сделала это, он заработает себе славу и золото. Достаточно золота, чтобы никто не смел упрекнуть бедного идальго в том, что он когда-то был беден.
Теперь никто не мог упрекнуть его в этом, пока не приплыл корабль. Люди повинуются ему, и реки исправно дарят золото.
Пиола уже год разделяла с ним бессонницу как домашний зверек, вслушивалась в его кошмары и молча принимала ласки – эти ласки не могли относиться к донне Исабель, просто плотские желания здорового мужчины.
Иногда он жестоко избивал ее, когда она сквозь уютный сон осмеливалась заговорить с ним на собственном языке – казалось, что в хижину заползала обольстительная змея-язычница, намеревавшаяся похитить или затмить образ Исабель в его глухом темном сердце.
В эту ночь, слушая тоскливые песни, которые он разрешил петь у костров, Орса впервые заговорил с ней так – он спросил, за что гневаются ее боги. Пиола, ожидая насмешки или удара, подобралась на лежанке, но он действительно ждал ответа, потягивая черное как деготь вино. Он был уже довольно пьян, но даже в хмельном состоянии дон Алехандро не терял способности здраво мыслить и размышлять над тем, что делать, если правы эти чертовы индейцы и больше ни крупицы не найдут они в этих водах. Можно перетаскать их всех на дыбу, но толку от этого будет мало.
- По нашим верованиям, господин мой, - Пиола подбирала выражения, ее испанский еще оставлял желать лучшего – глава племени, великий вождь… то есть ты, господин, должен отдать богам озера самое ценное, что у него есть, самое дорогое его сердцу, самое возлюбленное, чтобы они оценили тяжесть и красоту принесенной тобой жертвы.
Дон Алехандро невесело усмехнулся и поднялся с ложа, набросив плащ на голое тело; он подошел к окну, вглядываясь в завитки далекого тумана на середине озера.
- Когда корабль придет… - донеслось до него обрывок фразы кого-то из охранников.
- …нужно будет рассказать об этой выдре, не удивлюсь, если она склоняет его к своей вере…
- Она заложница…
- Но он обязательно что-нибудь сделает…
Сами того не зная, они подтолкнули его к новой мысли. Отец Оттавио благополучно покинул лагерь и сейчас едет к той самой мертвой реке…
- Пиола, дитя, мне нужно обговорить с вашим жрецом тонкости одной церемонии, - странный тон в его голосе испугал ее больше, чем сталь. Пиола бесшумно скользнула в темноту – как и многие его повеления, этот приказ был тайным, и жреца следовала привести незаметно… И незамедлительно.
Исабель, Исабель… Корабль плывет к тебе, и на воде чайки ткут твое имя, и я своим дыханием раздвигаю легкие парусов, и я гоню бурями и штормами это судно к райским берегам, чтобы ты ощутила запах кофе и пряностей, почувствовала, как сок приторного манго стекает по ладоням и птицы размером с бабочку поют внутри цветов только одно сочетание звуков «и-са-бель»… Одинокий голос молодого каталонца разрывал ночную тоску, гитара пела нежно и тревожно, резкий перехват грифа пальцами – и все стихло, будто кто-то зарезал песню.
Дон Алехандро Орса мертвецки спал.
Нож вычерчивал круги и спирали по мышцам спины… внутри сновидений проносились золотые орлы и клевали его грудь… золотой орел со змеиной головой раскидывал крылья на его животе, с которого Пиола стирала кровь… черные шипы, приносящие синий цвет и облегчение от боли, впивались в позвоночник, рисуя великую битву… Пиола смотрела в закатывающиеся глаза и полуоткрытый от молчаливой боли рот… тяжелые лианы обвивали запястья черными плетьми и дон Алехандро выгибался на ложе под руками жреца, повторяя за ним еле слышные страшные слова клятвы, которые раскатывались как камешки по речному дну… На одну секунду дольше черный жертвенный нож замер напротив сердца… Пиола перехватила взгляд жреца и только очерк губ, ее рука замерла рядом и почувствовала, как чужое сердце прильнуло к грудной клетке в одном-единственном ударе и в ужасе отшатнулось, замерев. Пиола медленно покачала головой и снова склонила голову к покрытой бисеринками пота коже… Потом Алехандро целовал ее темные, пахнущие озером губы, жрец что-то шептал им, сплетая их длинные волосы в узел и Пиола говорила на чистейшем испанском, с тем характерным призвуком, который отличает Кордову, а Алехандро отвечал ей на незнакомом языке с «тль и татль»; потом оба застонали от резкой боли и по пальцам побежала татуировка обручения, оплетая и связывая навеки… И тогда впервые дон Алехандро Орса не увидел во сне строгую и недоступную Исабель, только ароматы джунглей, выкрики птиц и ночные запахи диких зверей стлались в его снах поверх чужого женского тела, которое он сжимал в объятиях в отчаянье и любви…
Утро началось с боя тяжелых барабанов; сурово замолкли колокола маленькой походной церкви, зато вовсю трещали свирели с хриплым нотами фальши, сплетались гирлянды белых и красных цветов, а по лицам индейцев мелькали тени испуга и странного восторга. Испанцы хмуро наблюдали за чужими приготовлениями, им с восхода солнца было запрещено нарушать ход местного обычая, и ослушаться они не смели. Солдаты даже не пошевелились, когда по приказу жреца – сухонького старичонки с шакальим бегающим взглядом - выволокли одну из лодок, стали натирать ее соком каких-то трав и грузить фруктами и внутренностями животных.
Дон Алехандро молча слушал у себя завывания песнопений, иногда рассеяно крестился своим мыслям, и рука нечаянно вырисовывала завитки и арабески по гладкой, чуть влажной столешнице, те, что он видел во сне… он отказался от завтрака и запретил Пиоле выходить из дома; он вслушивался только в нервную дробь копыт и жалобное ржание Храбреца.
Единственное достояние, за которое платится чистым золотом… во всей Кордове нельзя найти более могучую стать и чуткую рысь, во всей Кордове ни один идальго не может похвастаться подобным воплощением огня и зверя в таком красивом совершенном теле…
Пиола робко косилась на него и перебирала веревочные сплетения пояса, иногда сама пугаясь звяканья амулетов.
Он никогда не вернется в Испанию, если эта чертова река будет также бесплодна и пустынна. Он помнил, как совершенно немой стоял на ее  берегу и видел, как между камней на мелководье блестят россыпи желтых звезд, а в пальцах, когда разожмешь горсть, остаются медовые монеты – плоские золотые камни. Он не мог ответить гордым и благостным индейцам, отчего его люди также потеряли дар речи и разума. И вот теперь, когда он готов вернуться с несметными сокровищами, с забавными попугаями и прирученным леопардом, сильный и надменный… теперь он борется не с предрассудками глупых варваров, а с природой. Или происками дьявола.
Когда солнце достигло раскаленной точки, он приказал привести двух старух для переодевания и вышел наружу, оставив Пиолу в хижине одним только ледяным взглядом.
- Я понимаю, что то, что я делаю, может вызвать ропот и негодование у добрых католиков, каковыми вы и являетесь. Но, не отвергая канонов Матери-Церкви и благости небесной, я принимаю участие в обряде гнусных язычников. Ибо мне важно, чтобы вы вернулись с дарами, достойными Испании и вас!
В голосе дона Алехандро Орсы не было ни тени сомнения – только решимость и ярость. Ветер трепал его плащ и длинные волосы. Солдаты отчужденно смотрели на него, на всякий случай держась за оружие. Таким дона Алехандро видели его люди, когда он жестоко расправлялся с противниками и непокорными племенами, когда он заслонял собой во время охоты молодого испанца от клыков оцелота, и когда делал самые страшные поступки в своей жизни. И таким его успели узнать за год их общей отчаянной жизни в этом краю.
- По обычаю той страны, гостями и хозяевами которой мы являемся, вождь в обмен на счастье своего народа должен отдать самое дорогое своему сердцу.
Индейцы, разукрашенные цветной глиной и перьями, молча окружали лодку. Долго и пронзительно заржал в своем загоне Храбрец, тщетно молотя копытами по легким прочным жердям.
- Самое возлюбленное своей души!
Храбрец снова закричал, перекрывая гул испанцев.
- То, чего труднее всего лишиться. Покуда нет корабля, я ваш вождь и командир. Но я же отвечаю за вас перед Господом и не хочу, чтобы меня обвинил Он в том, что я не смог отдать за своих людей половины того, что отдали они за меня в самых кровавых схватках, в штормах жестокого путешествия, в борьбе с этим солнцем и этим адом.
В гробовой тишине Храбрец снова ударил копытами в загон.
Орса окинул взглядом толпу.
- У меня будет одна половина сердца, пока я жив. Вторую я отдаю озеру.
Он протянул руку.
Храбрец издал далекий горячий всхрап, будто кто-то разом ударил его в грудь.
Она не могла говорить или двигаться – стояла как статуя, завернутая в разноцветные покрывала и только беспомощные глаза обегали ряды собравшихся людей. На пороге, впервые красивая и недоступная, стояла языческим божеством Пиола.
Дон Алехандро смотрел на нее долго и отважно, как дуэлянт, а потом кивнул сразу посеревшему жрецу в сторону озера. Звонко ударил топор, проламывая нос лодки, и несколько индейцев почтительно приблизились к девушке, готовые нести ее силой.
- Я отдаю Пиолу, дочь вождя, согласно обычаю ее племени!
Дон Алехандро сам шагнул к ней под гудение жертвенных барабанов и поднял на руки, как жених невесту. Она была совсем легкая, будто хворост, и еще этот запах сладости и иноземства… Она чувствовала, как вытатуированный на его груди и животе орел впился жалом в его сердце, а великий змей скрутил кольца на его спине. Вождю всегда должно быть больно отдавать свое сердце. Или даже просто его половину.
Когда ее ступни коснулись дна лодки, она еще не верила, что дон Алехандро отпустит ее,  ведь лианы на его запястьях вздувают перетянутые вены…его руки чуть дольше положенного задержались на скользких бортах, а потом жрец, завыв какую-то ноту, продолжил обряд.
Орса смотрел на нее без любви и ненависти.
Где-то вдалеке пронзительно закричал Храбрец, и он на секунду вздрогнул.
Половина сердца.
Пиола закричала.
В ту же секунду Орса почувствовал, как жар пробежал по вспотевшей спине и что-то накрыло сердце бешеной болью. Ослабевшие руки выронили какую-то жертвенную тряпку.
Испанцы отшатнулись от берега.
Лодка легко скользнула по мерцающим водам, устланными цветами. Пиола продолжала кричать.
Храбрец бесился в загоне, раздрабливая дерево и собственные копыта.
Орса комкал на груди камзол, ему казалось, что волосы сейчас скрутятся от этого огня, бегущего по коже.
Лодка без принуждения плыла по безветренной глади к туману в центре озера. Пиола скинула накидку и теперь, беспомощная и жалкая, стояла струной, глядя в толпу. На ее груди и животе раскидывал крылья орел, на плечах отсвечивала голова великого змея, и запястье обнимали черные лианы.
Храбрец хрипел от бешенства.
Опасные щупальца тумана в центре озера обернулись, чувствуя добычу. Вот одно из них скрутилось спиралью, как анаконда перед захватом жертвы…
Испанцы и индейцы онемело смотрели вслед, кто-то шептал молитву, кто-то начинал истерически посмеиваться…
Орса, в голове которого гудели один за другим барабаны, перед глазами которого полыхали огненные кольца удушья, сумел сохранить бездумное и чистое выражение лица и последнюю тень улыбки на устах – той самой, с которой минуту назад отпускал в последнее путешествие собственную жену.
Потом он с трудом распрямил горящую спину и заставил себя смотреть, как вдалеке начинает замешиваться на гладкой воде озера первый водоворот, утягивающий в кипу тумана кричащую фигурку.
Дон Алехандро знал наверняка одно…
Храбрец взвизгнул, обдирая шкуру о разломанные брусья.
Что Пиола не умеет плавать.
- Надеюсь, что ваши боги по достоинству оценят тяжесть моей жертвы, - голос дона Алехандро звучал как медь. Он отодвинул от себя охрану и пошел к дому. Только Пиола могла бы отгадать в его нарочито вытянутой спине и чеканном шаге чудовищную боль – когда циновка загородила свет солнца за ним, Орса рухнул без сознания на пол.
И крик над водой стих.
 
Вороной жеребец стоял и недоуменно фыркал, разглядывая разломанные им стойла и испуганных лошадей, жмущихся прочь; два пса, мирно отдыхавших в тени, отбежали в сторону и завыли до того жалобно, что Храбрец пнул одного из них в гневе. Волкодав не подумал даже отомстить или защититься – он заскулил и отполз зализывать лапу. Храбрец уныло оглядывался и вострил уши, ожидая прихода хозяина.

Дона Алехандро уложили в постель старухи, которые помогали с ритуалом, они же скрыли от посторонних взглядов кровоточащие запястья и укрыли полумертвое тело шкурами диких зверей. Испанцы только выставили охрану около его хижины, никто не знал, как относиться к тому, что произошло этим утром.

Пиола пришла глубокой ночью на третий день -  как всегда, она скользнула на лежанку рядом с доном Алехандро. Только теперь с ее волос стекала вода, а бедра украшала юбка из шевелящихся змей, в запавших глазах было спокойствие и отрешенность. Она говорила по-испански.
- Обряд не завершен, - в ее голосе не было мести или злобы, только одна беспросветная озерная печаль, – и ты сам это знаешь. 
Орса не мог пошевелиться, и губы пытались припомнить хоть одну молитву, изгоняющие дьявола. Пиола смотрела на него и не исчезала.
- Ты солгал во время обряда, Алехандро.
- Я сделал это для людей, за которых отвечаю перед командором и богом!
- Да, но ты не отдал за это половину своего сердца. Я имею право потребовать его сама.
- У меня ничего нет взамен, Пиола!
- Я заберу сама то, что считаю нужным.
И смуглая рука, с пальцев которой стекала вода, протянулась грудной клетке дона Алехандро.

Каталонец – охранник вбежал в комнату, когда услышал дикий крик. В свете очага он увидел вскинувшегося на лежанке сеньора и гибкую черную тень на стене.

Исабель, бледный и строгий ангел, шла по древним плитам собора, молочным ручьем за ней стлался свадебный шлейф. Где-то пел хор, и в витражах искрились лучи утреннего солнца. Она подняла голову и сказала «да» священнику. И чужак с лицом старика, изуродованный шрамами, поцеловал ее, скрепляя венчание.
Когда первые зернышки риса взвились в воздух, приветствуя молодых, Орса закричал так, как никогда не кричал в своей жизни – будто у него вырвали половину сердца.

Бернардо в ужасе смотрел на дона Алехандро Орса, чью голую грудь и плечи покрывала замысловатая иноземная татуировка, блестящая от масел и благовоний; такие украшают тела великих вождей и язычников. И сеньор так кричал…

Исабель поцеловала чужие губы, уколовшись о жесткую ниточку усов, улыбнулась французскому посланнику и навсегда забыла молодого идальго, чьи пальцы коснулись ее руки в соборе Святого семейства в день Успения год назад.

Дон Алехандро Орса вскочил на лежанке, вырвав из-под шкур шпагу. Он смотрел в глаза Бернардо бешеным слепым взглядом, от которого бессмысленно спасаться или кричать. Каталонец сумел сделать только один выпад в сторону языческого вытатуированного орла, похитившего душу их господина. Мимо него метнулась сталь в легком обманном приеме и когда глаза, против воли проследили ее полет, шпага сеньора с размаху вошла в незащищенное горло. Последнее, что видел Бернардо, были разноцветные фигуры мифических зверей, пляшущих от дыхания дона Алехандро по его телу и слезы. Он никогда не видел, чтобы дон Алехандро Орса, продавший душу дьяволу, плакал.

- Он пытался убить меня, - Орса застегивал тугой камзол, отвернувшись спиной к онемевшему от ужаса капитану; в комнате царил беспорядок, ложе было залито кровью,  у очага лежал молодой каталонец, игравший по ночам такие чудесные серенады и тоскливые песни. В его руке была шпага.
Чтобы Бернардо пытался убить бредящего больного человека на его постели и чтобы этот человек, впавший в беспамятство, теперь спокойно надевал свои любимые кольца и пил залпом подогретое вино…  Капитан запрещал себе даже мысли.
А дон Алехандро Орса всеми силами старался не выдать, как трясутся его руки и губы. И как татуировки выжигают его изнутри.

- Беги, дон Алехандро! – Пиола стояла, прислонившись к косяку, чуть более насмешливая, чем обычно. – Мало времени, иначе тебя растерзают твои собственные люди…

Сеньор вышел из хижины; пока никто из охраны не сумел опомниться, он уже направился к конюшням. Но Храбрец не ответил ему приветственным ржанием.
Дон Алехандро смотрел на черного жеребца, который не узнавал своего господина и трусливо жался в стойле прочь от его рук. Ему казалось, что вороны разрывают его сердце на куски.

Когда капитан решился на арест своего сеньора и командора, Орса перемахнул через ограждения в сторону ночного леса, награждая ударами стека храпящего от злобы коня. Еще никогда на загривке дона Алехндро не сидел Страх, но теперь в самую глубину джунглей его гнал смертельный ужас.
В ту же секунду в берег ткнулась носом тяжелая лодка с прорубленным носом – когда часовые осветили ее факелами, то не поверили своим глазам. Жертвенная лодка была полна до краев золотым песком. И где-то на берегах от грохота проснулись отряды и индейцы высыпали из хижин – огромная великая река теперь несла мимо воды расплавленного горячего золота, будто боги открыли свои плавильни и выпустили в мир пышущее жаром богатство. Отец Оттавио радостно молился, наблюдая за просветленной от блеска полночью. Никто больше не вспомнил о беглом доне Алехандро. Только капитану казалось, что он видел на запястьях сеньора татуировки черных лиан, впившихся в кожу.
А оттуда, откуда всегда курился туман в центре озера, в небо выплеснулся огромный фонтан раскаленного золота. И пока дон Алехандро мчался в глубины ускользающих из-под копыт джунглей, бугрящихся от подземного хохота, пока конь перемахивал через новые овраги и дымящиеся расщелины, в лагере любовались диким взрывом. А потом и река и озеро развернулись навстречу смеющимся лицам и накрыли их огромных расплавленным покрывалам.
Дон Алехандро Орса загнал Храбреца к утру, но после безумия ночи, когда взбесились небо и земля, ему было наплевать на издыхающее животное. Они оба рухнули на побережье, где утренние волны прибоя уже отступили, оставив песку и чайкам добычу. Дон Алехандро выпутался из стремян и бросил всхрипывающее животное; он брел к воде, смеясь и плача одновременно. Он вглядывался в далекий ослепительный горизонт, не покажется ли там тугой парус Его каравеллы, где будет еще одна надежда… Он знал, что корабль придет.
Он с размаху бросился в волны, смывая липкую зелень и грязь; он смеялся и рассыпал брильянты брызг вокруг, он отмывал с лица царапины от веток и пыльцу диких цветов, он искал глазами благородные контуры корабля.
Внезапно налетевшая волна отшвырнула его к берегу и Орса, поднявшись с колен, снова рухнул в пену, споткнувшись обо что-то под водой. Когда волна схлынула, он увидел изящное лицо…
Деревянная русалка с пустыми глазами и сведенными назад руками…
Дон Алехандро Орса стремительно вскочил, ошпаренный ее видением. И увидел, как волны полощут грязные тряпки растерзанных парусов, а вдалеке на рифах гордо возвышается изломанный остов огромного судна…
И тогда дон Алехандро Орса не смог закричать так, как кричало его сердце. Он смотрел на ясный мир, украшенный голубым океаном, соцветиями дивных цветов, белым песком с замысловатыми раковинами, на прыгающих вдалеке дельфинов, на стрекот пестрых птиц в глубинах зеленых джунглей, на белые росчерки облаков, похожих на свадебную мантилью Исабель и молчал. Молчал, покуда застывали золотые реки на месте его конных вооруженных отрядов, молчал, покуда беглый священник таскал бревна для хижины аскета в сердце дикого леса, молчал, пока умирающий Храбрец отдавал свою могучую душу конному Богу, молчал пока на месте большого лагеря разливалось желтое роскошное озеро, поглотившее расследование о применение древних обрядов у христиан, дело об убийстве молодого музыканта-каталонца, молчал, пока сама мысль о доне Алехандро Орса забывалась джунглями. Ибо жизнь здесь стремительна и тщетна, каждый, кто успел ее получить, отдает ее так же быстро, и также быстра сама память исчезает из этих краев, оставляя только легенды, как пищу для следующих поколений.
Дон Алехандро Орса больше не существовал на свете. Только какой-то человек, оглянувшийся на залитый желтым светом край, назвал его по-испански «Эльдорадо», тут же забыл этот язык и название. И силой, которой не бывает у обычных людей и богов,  раздвинул просеку между деревьями, чтобы уйти в золотой край и стать его единственным хранителем и божеством. И просека заросла через минуту за его могучими плечами, украшенными татуировкой великой битвы с самим собой.


2001-09-15
13.47