Запор, или Жестокий ответ

У Никодимыча третью неделю длился запор. С ним такого никогда еще не бывало. Сия сторона его бытия всегда работала исправно, поэтому он был сильно напуган и чрезвычайно удручен случившимся. Тут ему позвонила его давняя знакомая Власьевна. Эта особа увлекалась сочинением всяческих замысловатых стихотворно-прозаических опусов. Время от времени Никодимыч удостаивался чести прочесть очередные ее произведения а, прочитав, неизменно недоумевал: "И чего ей неймется? Пишет и пишет. Да все как-то с вывертами, со всякими архаизмами да неологизмами". Вот и давеча прочитал он нечто подобное. Власьевна ему была симпатична во многих отношениях, только вот это ее пристрастие к сочинительству Никодимыча смущало и обычно он старался высказываться осторожно, дабы не навредить. Но тут прочитал и не удержался от давно вертящегося на языке вопроса: "Зачем ты все это пишешь?". Власьевну скривило как от зубной боли. Она надолго задумалась. Никодимыч сразу же пожалел о том, что не сдержался. Писателям опасно задавать такие вопросы. Они же все болезненно самолюбивые. Им ведь кажется, что они строчат непременно только шедевры. А, может быть, им кажется еще что-то? Пока Никодимыч сожалел да горевал, Власьевна вышла из своей мучительной задумчивости и даже стала неподдельно улыбаться. Она даже пригласила своего незадачливого собеседника в гости. Никодимыч, чтоб окончательно ее не огорчать, согласился и пришел. Его ждал роскошно накрытый стол со всякими редкостными яствами. О литературе они почти не разговаривали, все больше о еде да о еде. Он так и не понял тогда чего ради такое пиршество затевается. Еда была вкусной, вот он и ел. После сытного обеда они пошли прогуляться, а потом Власьевна внезапно вспомнила, что ей куда-то срочно надо и они расстались. После этого они не встречались и не созванивались. Теперь, вот, звонит. Опять, небось, чего-то сочинила. Настроение же у Никодимыча было прескверное и он очень опасался, что может наговорить ей чего-нибудь резкого и грубого. Оказалось, что она находится неподалеку и спрашивала только разрешения навестить Никодимыча в его жилище. Конечно, Никодимычу как раз такой встречи только не хватало, особенно когда он уже вторую неделю почти ничего не ел, а воспоминания о Власьевне были теперь прочно связаны с изысканной едой, вызывавшей теперь почти неистребимую ненависть. Поначалу он хотел и даже пытался решительно воспротивиться, но она так упорно настаивала на своем, что Никодимыч согласился. Иначе бы он ее начал обзывать всякими плохими словами, потому что терпение его в ходе телефонного разговора стремительно иссякало.
-Ты неважно выглядишь, - сказала она едва переступив порог.
-У меня запор, - сказал Никодимыч и понял, что началось то, чего он всячески старался избежать, а именно, собственных грубостей.
-И тебе, наверно, хочется освободиться? - сказала она почти по-матерински озабоченно.
-Мне хочется ... Да, мне хочется освободиться! - ответил напрягшись всем своим существом Никодимыч, воображая себя летчиком выводящим самолет из безнадежного штопора. Он все-таки не произнес столь естественных, в его теперешнем состоянии, грубых слов.
-А ты пробовал экстракт сенны?
-Пробовал - бесполезно.
-А пурген?
-Не помогает.
-Мне кажется, теперь ты близок к тому, чтобы меня понять.
-Чего?!
-Ты ведь как-то спросил меня: "Зачем ты все это пишешь?"
-Спросил. Сделал глупость.
-Ну вот, тебе же теперь, наверно, не важно как и куда освобождаться?
-Чего?
-Не покажется ли тебе глупым и издевательским вопрос: Зачем тебе освобождаться?
-Уж не хочешь ли ты, паскуда, сказать, что это по твоей милости я третью неделю..., - Никодимыч отчаянно пытался выглядеть галантным молодым человеком, потому лихорадочно искал подходящие синонимы. И вот, почти гордясь собой он произнес, - не знаю свободы!
-О! - изумилась Власьевна, - в тебе просыпается литератор!
-А ты знаешь, как мне хочется тебя при..., - Никодимыч еще не решил обижаться ли ему на замечание Власьевны, потому и не знал: искать ему синонимы или ляпнуть все как есть. Власьевна ему помогла:
-Придушить, прикончить, прибить! Но прежде, чем ты сделаешь это, позволь мне передать тебе один маленький, но очень ценный для тебя предмет. - Власьевна достала из сумки крохотную таблетку, - это аналог вдохновения, после которого у всякого творца начинается свобода.
Никодимыч схватил таблетку и мгновенно ее проглотил. Потом стал метаться между кухней и туалетом, видимо, не зная запивать ему таблетку водой и если он решит запивать, то успеет ли в туалет. Власьевна тоже не знала что ей делать, потому что метания изможденного запором собеседника вызывали в ней то смех, то сострадание.
-Как скоро это начнется? - спросил, наконец, благополучно запивший таблетку Никодимыч.
-Минут через десять- пятнадцать. Я, пожалуй, пойду. Чтобы не спугнуть твоего вдохновения.
-А что, ЭТО может не начаться?
-Начнется. Непременно начнется.
Власьевна решительно шагнула к двери и вышла на лестничную площадку. Лифта дожидаться она не стала и воспользовалась лестницей. Выйдя из подъезда она, оглядевшись, стремительно направилась к ближайшей свободной скамейке, расположившись на которой тут же достала из сумки тетрадь и быстро принялась в ней что-то записывать.