Осторожно! Дети!

Солнце греет землю, которая мягко обжигает голые ступни. В руке палка с колесом, и слово маятник на часах, он ездит от одного конца двора до другого, а там где в глубине воспоминаний дед, вернее уже даже не дед, а всего лишь его улыбка. Постепенно всплывает, что это он смастерил эту палку с колесом, турник. А потом все воспоминания кончаются. Дальше почти физическое ощущение дождя, малознакомые лица, все вокруг грустные, хотя плача не слышно: звук запоминается хуже, чем образ. Возможно, после «атональной гитары второго плана» Летова, битлов, кримсона и еще целой горы нескончаемых звуков, вспомнить как плачет мать на похоронах деда очень трудно, даже  невозможно.

Снежные сугробы вдоль дороги размером с двухэтажный дом. И большой автобус везет его и других таких же подростков в Прагу. Впервые они покидают знакомый мир палаток, жвачек Дональд, красной площади, мумии Ленина, грубый мир реальности, когда старшеклассники их обворовывают, иногда бьют для того, чтобы, напившись, ворваться в кабинет директора и, схватив слабохарактерного старика, выкинуть его на улицу. Они покидают его, ради мира сказок, где святые оживают и исполняют желания на перилах Карлова моста, где их ослепляет золотая комната собора св. Витала. Мир романских костелов, готических соборов, мир доктора Фауста, иезуитов, совершенного стекла – к этому надо лишь прикоснуться. Но, въехав в этот город, они мгновенно выросли. Им не нужна сказка, они вместо экскурсии по Старому городу выбирают дешевый пивной бар и тратят там почти все карманные деньги. Они уже взрослые, они счастливы, несчастия еще впереди.               

Ночь, на верхней палубе парохода, у кормы он целует ее. Они только сбежали от ее мамы. В его мыслях не отражается огромная желтая луна, она отражается в черной воде, которую неумолимо разрезает нос парохода. Он не слышит ее голос, поющий о зеленой карете.  Он даже не видит ее блестящих и влажных глаз. Он целеустремленно смотрит в одну точку, в его голове только одна мысль: «…интересно, а  как расстегивается ее лифчик?». У них потом  будет ночь, когда он с трудом, но все-таки сделает ее женщиной. Но при первой возможности он бросит ее. Луна, глаза девушки, ее голос и даже расстегнутый лифчик, - все это вместе, в одну ночь, будет позже.

Под вечер туман окутал огромный мегаполис, где два человека, выкурив травы, идут к границе этого Третьего Рима. Потом они медленно забираются на мост, соединяющий рай неоновых проспектов, дорогих ресторанов, пивной молодежи и ад заброшенных деревень, паленой водки и бесплатных женщин.   И вот они, свесив ноги с крепостной стены, молча, каждый думает о своем. А мимо, словно стаи светлячков, выныривая и снова исчезая в тумане, несутся машины. Я не знаю, о чем думал один из них, возможно о том, что окружающая его гармония иллюзорна, и что она испарится, как только он совершит последний выдох канабиса, но мне точно известно, о чем думал второй:   

В общей последовательности всего того, что происходит со мной, я слишком несерьезен для взрослого, но уже давно не беззаботен как ребенок.