ИУДА

Под музыку Грига он писал ей письма. Не потому что любил, а потому что жалел и боялся греха. Боялся сделать ближнему больно. Это началось в страстной четверг и продолжалось целую вечность. Если бы тогда он не побоялся согрешить и не ответил на очередное ее восторженное признание, сейчас, наверное,  это был бы уже не он, а совсем другой человек. Может статься, веселый и жизнерадостный. Но он не мог быть таким, потому что не мог не писать.
Он стал одиноким стариком. Одиноким не потому что считал женитьбу предательством  своей адресатки,  а потому что просто  знал: если женится, надо будет перестать писать ей… Перенесет ли она это? Тем более теперь, когда это продолжается уже столько лет. Ему было противно читать ее письма, они были приторными и безвкусными. Она делала грамматические ошибки, и ему, профессору филологии, было особенно трудно перенести это. Он щурился, но писал ей неуклюже – нежные слова, потому что боялся: без них письмо будет черствым, и она испугается. Вдруг она поймет правду… А этого никак нельзя допустить. Ведь в конце каждого письма она пишет: через столько-то часов и столько-то минут я получу твой ответ на это мое письмо, я живу от одного твоего письма до другого… Ему было противно читать это, но ведь нельзя не читать – не о чем будет писать в ответ. Он ненавидел вечера, когда приходил с работы в свою холостяцкую огромную квартиру. Вечерами приходилось заниматься перепиской.
Он сам не заметил, как перестал верить в Бога. Просто однажды она попросила:  милый, расскажи мне про своего Бога и как это ты в Него веришь. Он не смог, потому что знал: она не поймет абсолютно ничего, а обыденным, понятным ей языком говорить о своем Боге он отказывался.
Больше он не хотел жить, потому что чувствовал в своем мозге постоянное зловоние. Дурной запах пошлого бескультурия на каждой странице. Как многих он любил раньше! Боже мой! Он взахлеб, часами мог говорить о Блоке, читать стихи и в каждой строчке находить ту мощь, без которой он не ог проживал ни дня.  Бытие в каждой строчке.
Она тоже писала стихи. Первый раз, прочитав эти столбцы из букв (не слов – потому что слово – это уже дар), он зарыдал, готов был разорвать себе глотку… Он чувствовал, что  предал их всех –  Блока, Гете,   Тютчева,  Верлена. Одно прикосновение глазами к ее строчкам он расценивал как подпись под смертным приговором  им,  тем великим,   которыми он жил раньше. Он убил спасавших его. И избранный способ смертной казни казался ему особенно позорным и жестоким. Он видел, как их убивают. Толпа гогочет и вопит в восторге, а он должен стоять в первом ряду и наблюдать, как  ломают кости его богам и плюют в их лица.
Постепенно она отнимала у него всё, ради чего он мог жить.
Он ненавидел себя, потому что знал, что она все время о нем думает. От этого он казался себе грязным и три раза в день принимал душ. Однажды она написала ему восторженно в постскриптуме, что побрила на днях ноги, они покрылись колючками, и теперь она – ёжик… Он не мог больше смотреть на женщин.
Его не радовала весна. Этой весной любовалась она – писала стихи про клейкие листочки и ветерок свежести, радующий общественность…
У него не осталось ничего, кроме музыки. Но вот однажды он нашел в своем почтовом ящике  извещение. Пошел на почту и получил бандероль. Внутри были две аудиокассеты и записка. Она писала, что неожиданно для себя стала композитором и сочинила ночью под луной две премилые вещицы, которые и посвящает ему, своему любимому. Пусть он пришлет ей свой отзыв. Ему наверняка понравится, ведь она думала о нем, когда сочиняла…
Он пришел домой и, не раздеваясь, зашагал по коридору. Он больше не мог мыть руки и лицо, сглатывать протухшую от отвращения к своей жизни слюну, он хотел просто исчезнуть. Он вспоминал, как первый раз услышал танец Анитры Грига, первый концерт Чайковского, симфонии Рахманинова. Отдать и это! Но это последнее. Слезы толстенными уродливыми лупами наворачивались ему на глаза. Лучше бы он предал ее тогда. Но он так боялся, что Бог накажет. Он так хотел быть счастливым. У него было столько стремлений и надежд… А что теперь? Всё равно ничего  не осталось. Что ж, он отдаст и Грига. Разожмет руки и отдаст.
Ему казалось, что по квартире разбросана его судьба, она разлагается и гниет в каждой щели. Он задыхался от смрада и писал восторженные рецензии на ее какофонию. О мозг разбивались ступеньки, по которым он от смертельной своей усталости не успел подняться. «Твой второй такт -  как перезвон серебряных монет», - написал он и отшатнулся. Серебряники… Нет, он не согрешил тогда, в страстной четверг, он не предал. В своей жизни он не предал только двоих людей – ее и Иуду.
Он сам был Иуда.