Пьяно

Казалось, лицо его в такие минуты становилось особенно жестоким. Глаза мутными и равнодушными, скулы острыми, подбородок выдавался вперед, и губы подбирались. Но это только казалось. Жестокость была просто залихватски вывернутой наружу изнанкой беспомощности. В такие минуты он просто был пьян.
Он пил, чтобы стать счастливым, но в качающемся мозге счастья не находил. Он искал его за закрытыми веками, но видел там только себя, вращающегося, как космонавт в невесомости. Невесомость оказывалась очень тесной, и он задевал за нее ногами и руками. Ему хотелось схватиться за что-нибудь, и тогда он открывал глаза, пытаясь сконцентрироваться на одной точке. Точка двоилась. Получался отрезок. Потом прямая. Прямая двоилась. Получались две параллельные. Потом они пересекались сразу в нескольких местах. Не двоилось только счастье. Нечему было. От этого он становился еще несчастнее. Несчастнее вдвойне.
Наутро у него никогда не болела голова. Она перестала болеть с тех пор, как он потерял память. Ему рассказали, кем он был раньше. Давали послушать записанный незадолго до аварии концерт для фортепиано с оркестром. Когда ему объясняли, кто сочинил эту музыку и кто исполняет главную партию на фортепиано, он кивал и рассеянно разглядывал свои руки. Выворачивал их ладонями вверх, медленно сгибал и разгибал пальцы.
Потом его оставляли одного. Поначалу большую часть времени он проводил на диване. Наверное, думал о чем-то. Жил прошлым. Иногда приходил соседский мальчик. Вместе они смотрели мультфильмы. Чаще всего те, что без слов.
Через пару месяцев он начал кое-что вспоминать – брата и бабушку, свой старый двор, велосипед. Вспоминалось все, что произошло с ним до десяти лет. Дальше было пусто.
Каждый день он подолгу сидел у рояля. Сперва не решался поднять крышку, а когда поднял, долго удивленно смотрел на клавиатуру. С той поры он мог смотреть на нее часами, не касаясь клавиш. Ему очень хотелось дотронуться до них, но он боялся. Своих рук, а потому изо всех сил прижимал их к груди, только чтоб они не упали. Он слушал свой концерт, улыбался и жмурился до слез, стараясь следить за руками. Следи за руками! – вспоминал он слова своего первого учителя музыки. Он следил – вдавливая в душу крест, оставляя на ключицах синяки…
Но однажды не выдержал и уронил. Вздрогнул от первого прикосновения, но отнять уже не мог. Только крепче жмурился и подбирал губы. Подушечки пальцев плющились, извлекая звуки из костяшек клавиш. Он играл то, что вспомнил. Гремел его последний концерт – из стереоколонок. Он играл. То, что вспомнил. Рыдая играл. Собачий вальс. А когда открыл глаза, увидел глухого соседского ребенка, приложившего ухо к стенке рояля. Он стоял задумчивый, тихий с видеокассетами под мышкой и восхищенно улыбался.