Купола и дырки

Смотрю на купола. Из креста, как из трубы, валит дым. Закат кумачовый. Тебя убили. Пытаюсь плакать. Нету. Иду в Шведский тупик. В проходном дворе на снегу ты. От заката снег кумачовый. У тебя дырки в ладонях. Прострелены. Ты смеешься, сгребаешь снег в горсть и кидаешь в меня гранатовые снежки. Ему было больней. Здесь свинец, там - ржавое железо тупых гвоздей. Сажусь рядом, хохочу и под варежками чувствую в ладонях резь. Стемнеет, и на белой поляне появится черное пятно. А утром поменяют декорации и все засыпят песком. Загремит доспехами, закружится женственный вальс. А я пойду смывать со щек и губ твою кровь.
Спустя год - сумею вырваться из любого кошмара. Засну, надеясь успеть проснуться. Распознаю кумачовый сон с первых секунд - с куполов. Это просто – спастись; главное уверовать, что солнце зашло и не расплескает больше по небу свои закатные бурые мозги.
Уже темно. Громадная пастила храма Христа Спасителя светится сахарной пудрой в московском черном небе. Два куска с отпечатками рельсы на каждом сползаются, как ртутные шарики. Становится теплее, и в белках глаз улыбаются отраженные кресты. Эх ты, жареная медвежатина моей души! Знаешь, вчера я разглядела твои морщины у себя на лице. Тебя это смешит?
Скоро Пасха. Уже нет того снега, но все еще воет собака. До хрипоты. И представляешь себе ее разинутую, сведенную судорогой пасть и дрожащие плешивые колени. Она где-то внизу, далеко. Я со своего последнего этажа ничем не могу ей помочь. И ты не можешь помочь оттуда - сверху, только прислушиваешься, стоя у распахнутого в небе окна, и щуришься на скользящее мимо рыжее облако. Даже оно не в силах защитить тебя, заслонить тебя от моего крика. Прости. Тише не выходит. Тише не молчат. Тише только - стоят у распахнутого в небе окна и щурятся на скользящее мимо рыжее облако.