Уход на сцену

Только с первых четырех рядов партера можно было разглядеть, как она не умеет играть. С остальных мест ее вообще не было видно. Она уходила со сцены второстепенным персонажем, который заедался в буфете бутербродом с ветчиной. Она не умела играть. Можно было бы съязвить: "На ней природа отдыхает". Отец - большой актер, известен каждому, а она, если бы не отчество и потрясающее внешнее сходство, - однофамилица. Она не умеет играть, отсюда редкие странные роли. Самоубийца, кричащая рваным шепотом: "Потому что жить - больно". Она и мокрые швы слез на щеках, не исчезавшие до самого конца. И когда она в пятый раз выходила на аплодисменты зрителей, адресованные не ей - другим, державшим ее за руки, - то не кланялась, а ломалась пополам. И лицо еще долго было мокрым и завораживало тех, кому было дано это разглядеть. Так не уметь играть, как она, никто не умел, и от этого пересыхало горло. Издевательски наступить на свою жизнь, выпороть из нее клок и втоптать в сцену, мертвую для всех, кроме случайно попавшихся таких же, как она, ненормальных, припечатанных ужасом к коричневому креслу в центре четвертого ряда. Это умеет только она. Не играть, а оставить после своего ухнувшего вземь поклона мертвую сцену с кровоточащей заплатой своей жизни. И после участия в этой трансплантации можно только забиться в красный угол и заорать: "Не дай сойти с ума!" Только не это. Можно позволить себе умереть, но только не потерять рассудок.
Иначе - конец. У сумасшедшего нет тормозов, он не ужаснется никогда ничему и даже себе, говорящему: "Бог умер". А что еще остается, когда нет больше сил наблюдать с четвертого ряда невысыхающие швы? Забыть. Эту сцену и очутиться в то же мгновение в центре своей. Стоять на ней, не сутулясь и смотреть с высоты помоста в уходящие спины. Потому что не можешь вот так уходить сам. Черт возьми! Повернуться и сделать шаг. От этого плавится почва под ногами, подошвы влипают в асфальт, трещат кости, сводит скулы. Каждая перестановка ноги - последний отрывистый писк кардиограммы, а потом начинается непоправимое, вечное, триллионождытактное ми. Когда так уходишь, появляется чувство, будто внутри все мертвеет, как будто это уже не ты сгибаешь колени, как будто превращаешься в колумбарий и забит по самую глотку фарфоровыми урнами... Колумбарий не стена - сцена. Вертикальная сцена. Надмостки.