Последний звонок

Баррикаду решили возводить около спортзала, в закутке, которым оканчивался длинный многоокончатый коридор. Место, на мой взгляд, опасное – никаких путей отхода, но, готов поспорить, ни у кого в тот день и в мыслях не было отступать даже перед превосходящими силами противника. Напротив, все мы - я и семеро моих одноклассников - испытывали какое-то наркотическое воодушевление и с азартом рвались в бой. Выцветшая солдатская форма, которую мы впервые надели прошлым летом в военном лагере, делала нас немного взрослее сверстников и создавала перед решающим и, возможно, последним сражением праздничную атмосферу. Мы весело таскали из классов исписанные парты и стулья, выносили предварительно освобожденные от книг и прочего отработанного дидактического материала шкафы, загромождая путь врагу.

Баррикада росла на глазах и выглядела почти неприступной, когда вернувшийся от Михалыча Тимур Темучин, наш командир взвода, вдруг с усмешкой заметил, что мы составляем столы так аккуратно, будто осенью снова собираемся заносить их в классы. «Как раньше уже не будет», - веско закончил он, и возбужденные голоса на мгновенье притихли. Его слова вернули нас к реальности, где шла война, а не кино, как воспринималось все происходящее до сих пор. И, может быть, только тогда я осознал, что автомат, оттягивающий мое правое плечо, не учебный, вдоль и поперек изученный на уроках НВП, а настоящий и заряжен боевыми патронами. Лева Геббель (по прозвищу Геббельс, естественно), нарушив молчание, предложил принести «клятву верности и дружбы», и все мы, взявшись за руки, в смущении, но, как могли, торжественно  пообещали умереть за товарищей и держать оборону до последнего человека. «Того, кто струсит, я расстреляю лично», - мрачно добавил Темучин, и никто не смел возразить ему. Снова подняв головы, мы посмотрели друг на друга глазами уже зрелых мужчин, связанных страшной клятвой, и затухший было огонь войны, с новой силой разгорелся в наших сердцах. Мы были еще слишком молоды, а потому самонадеянны, иногда жестоки, но искренне жестоки! – не знаю, достаточное ли это оправдание; мы не считались с собственной жизнью (что уж говорить о чужих) и мысленно торопили со звонком, хотя все знали, что он будет последним для нас в стенах этой школы и, самое главное, он будет сигналом к началу боя.

Темучин подошел к нашей баррикаде и ударом ноги, обутой в высокий армейский ботинок, обрушил несколько парт.
- Эх вы, духи! – сказал он, отступив назад. – Нас же как баранов перебьют за такой этажеркой! Складывайте их, как попало, мы не к ремонту готовимся. Это война!
Мы с воинственными криками последовали его примеру и быстро превратили наш деревянный бастион в ощетинившееся облупленными углами парт месиво. Темучин сказал, что теперь шансов выжить у нас прибавилось, но по кислому выражению его лица было ясно, что их по-прежнему мало.
- От пуль мы более-менее защищены, - рассуждал он с видом знатока. - Гранаты из другого конца коридора они не докинут – потолки слишком низкие, а близко мы их не подпустим. Но если из базуки жахнут – нам п…ц.
- В прошлом году, говорят, без базук было, - осторожно вставил Денис Калинкин, мой школьный друг.
- Кто это тебе сказал? – недоверчиво покосился в его сторону Темучин.
- Михал Михалыч, - стушевался Денис и обвел нас всех  виноватым взглядом.
- Первый раз слышу, - фыркнул Темучин. – Ты что, Михалыча не знаешь, что ли? Он тебя, дурачка, пожалел, а ты и рад, уши развесил. Даже не заговаривай об этом больше. Это приказ. Все должны быть готовы к базукам. Вопросы есть? Заканчивайте укрепление и сразу занимайте свои места, скоро уже начнется. А я на пять минут поднимусь к Михалычу, - Темучин сердито глянул на Дениса: - Чего встал? Помогай остальным!
Скоро его башмаки застучали по каменным ступенькам лестницы.

Я вздохнул, потому что мне стало жаль Диню, и снял с плеча тяжелый автомат. Я знал, что и меня Темучин держит за хлюпика, но сегодняшняя клятва и испытание, ожидавшее нас впереди, должны были все изменить. Я шепнул об этом Денису, чтобы подбодрить его. Он прислонил свой «калаш» к стене рядом с моим и пробормотал:
 - Он думает, что я трус, но мне плевать. Я не собираюсь ничего доказывать.
Однажды он сказал так на геометрии. Настоящий джедай - не то, что некоторые.
- Что-то горит, - вычленив, наконец, диссонирующий элемент обстановки, сказал я. -  Чувствуешь дым?

Это на школьном дворе сжигали наши трупы. Вернее, это было первое, о чем я подумал. Теперь понятно, почему каникулы всегда казались мне суррогатом вечности, неприступным фасадом рая. Ведь радость, которую они обещали, на деле оборачивалась этим самым дымом осенних костров. Каникулы! На много лет вперед они тяготили ожиданием, предвкушением себя, но, едва свершившись, вскоре заставляли искать сомнительное утешение в буднях нового учебного года. И то лишь потому, что где-то вдалеке за его мрачным зданием вновь маячил воздушный, знакомый до скуки замок лета. В последнее время заманчивый призрак этот, впрочем, как любая фантазия, был для меня гораздо менее ценным, нежели реальная близость перемены и суета школьной столовой с ее ежедневной чередой маленьких, но заранее оплаченных удовольствий. Отдаленные же события не волновали меня по той простой причине, что за любым расстоянием всегда скрывалась некая, совсем не условная граница, к которой всем нам - каждому в свое время - с неизбежностью предстояло подойти. Поэтому с некоторых пор я, набравшись книжной мудрости, ставил себе целью не спешить и жил сиюминутной, насколько это мне удавалось, слабостью. Минуты, наслаиваясь, создавали пласты часов и дней, и, если не вдумываться, то вполне можно было принять толщу лет за непрерывность мира - мира, лишенного белых пятен. Но, увы, то была только стена, от которой давно, уже очень-очень давно начался мой путь в следующее лето.

- Пахнет горелой травой, - вздохнул после долгого молчания Диня. – Похоже на сигнальный костер или на сон.
- Вот и ты заговорил, как поэт, - сказал я. - Это из-за дыма, дым тормозит сознание.
- Что дым? Я знаю средство получше, - невесело заметил Диня. – Помнишь, на НВП: загнать патрон в патронник и… Пока не прозвенел этот fucking звонок…
- А утром тебя разбудит будильник, и ты снова пойдешь в школу.
- Это было бы слишком жестоко, – покачал стриженной головой  Диня. – Хотя меня устраивает и такой вариант.  Понимаешь, я не то, чтобы боюсь, просто мне так все здесь надоело!
- Можешь не объяснять - это из-за дыма, - повторил я с непогрешимостью врача. – Пойдем таскать парты - на нас уже смотрят, как на дезертиров. К сожалению, иной реальности у нас сейчас нет.
- И, возможно, не будет, если только все это не сон какой-нибудь легкомысленной бабочки, - заключил Диня, готовясь вставать. – Идем!

Мы одновременно поднялись с корточек и пошли к распахнутой двери кабинета литературы, посторонились, пропуская Кормчего с Псаломщиковым, тащившим письменный стол.  Псалом неожиданно затянул «Another Brick In The Wall», под которую мы маршировали в военном лагере год назад. Все, кроме нас с Диней, начали подпевать, и работа заспорилась. Перекрывая дурашливые голоса, я посетовал на то, что жутко хочется есть, а столовая закрыта. «Там банкет», - сказал Диня. Я подумал, что он шутит, потому что какой, к черту, банкет, когда идет война!

Hey, Teacher, leave the kids alone!

Дальше никто не мог вспомнить слов, и снова наступила гиблая тишина, прерываемая иногда скрипом перетаскиваемой мебели. Диня молчал и больше не улыбался.

Нам досталась самая дальняя парта, стоявшая у окна на “камчатке.” За ней я просидел целых два года, учась в гуманитарном классе, и, разумеется, оставил пару пиктограмм в память о себе. Не хочется верить, но не позже, чем через месяц, уж я-то знал, мой бестолковый след навсегда исчезнет под слоем синей нитрокраски, уже заранее заготовленной неким гипотетическим учеником, дышавшим мне в спину последние десять лет.
- Ты после школы на “эконом” вроде собирался? - зачем-то спросил Денис.      
Я шел впереди, спиной к нему. Нас разделяла плоскость стола.
- Ну да, - бросил я через плечо немного удивленно. - Я до сих пор собираюсь - ты будто не знаешь?
- Знаю, только… По-моему, рано ты. 
- Ты о чем? – я повернул шею, насколько мог, и с удивлением посмотрел на него.
- У тебя дед с войны вернулся?
- Да ты что, Диня! – закричал я. – Это же не такая война! Мы не умрем, нас нельзя убить!
- Да? А «калаш» у тебя, что, игрушечный? Пистонами заряжен? – съехидничал Денис. – У них, между прочим, такие же будут. И никаких запасных жизней! Дошло, Duke Nukem ты наш?
- Постой-ка, - сказал я в смятении, уже не слушая его, - а где наши автоматы? Мы ведь здесь их оставляли.

Мы с грохотом уронили парту на пол и стали обшаривать глазами залитый послеполуденным солнцем коридор. Мое беспокойство все росло. Еще бы! Потерять оружие накануне боя! Я стянул с головы пилотку и дважды провел ею по вспотевшему лбу. Катастрофа! Диня беспомощно шмыгал носом.             Из расспросов выяснилось, что, как всегда, никто ничего не видел. Я произношу эти слова здесь с нескрываемым раздражением, потому что меня просто взбесило это болото, motherfucker! Еще я подумал, что нас разыгрывают, и заподозрил в дурацкой шутке Гарика Секача, но он в ответ так смертельно обиделся, что я понял – на этот раз Секач не врет.

Я ходил вдоль стены – три шага вперед, три обратно - и держался за голову. Денис был расстроен не меньше моего, и вместе мы едва не плакали. Что теперь от нас толку? Страшно подумать, что сказал бы (и ладно бы, только «сказал» – сделал!) Темучин, будь он сейчас здесь. Я представил, каким станет лицо нашего лютого командира, когда он узнает, что мы с Диней натворили, и с тревогой огляделся. Вокруг стояли наши товарищи по оружию и, то ли сочувственно, то ли предосудительно молчали. Между тем, время уже подходило, и злосчастный звонок мог прозвенеть с минуты на минуту, поэтому наше вынужденное расставание с отрядом вышло довольно кислым, хотя мы и обещали быстро возвратиться назад. Натянув пилотки и рассыпаясь в извинениях, мы со всех ног бросились на лестницу.


На площадке между вторым и третьим этажом я на секунду задержался у распахнутого окна. Меня поразило, что жизнь снаружи ничуть не переменилась и течет так же спокойно, как в мирное время. Прогуливаясь, неторопливо шли с пляжа люди в цветных футболках, по улицам сновали машины и троллейбусы, стучали о рельсы трамваи, работали магазины и летние кафе, а со стороны парка доносился приглушенный смех – казалось, никому нет дела, что идет война. Нelp! Мне вдруг стало нестерпимо обидно за нас, за то, что мы обречены погибнуть в этих душных, похожих на джунгли, школьных коридорах, защищая тех, кто не видел нас ни разу в жизни, и, конечно, не поверит, если ему когда-нибудь расскажут об этой войне. Меня захватило упоительное, порожденное сентиментальностью плаксивое чувство, но Денис настойчиво окликал меня уже откуда-то сверху. Справившись с мороком, я последовал на его зов и вскоре стоял на площадке последнего, четвертого этажа рядом со своим другом.

Диня шепнул мне (соблюдая осторожность, мы переговаривались шепотом), что знает, где раздобыть оружие и указал рукой дальше по коридору. «Ты в своем уме?!» - покрутил я пальцем у виска и недвусмысленно дал понять, что не пойду туда. Любому первокласснику было известно, что там находится кабинет директора. «Я знаю, что делаю, - обиделся Денис. – Пошли, не бойся». И на цыпочках мы двинулись в другое крыло здания. Диня шел первым, я в трех шагах за ним.

Дверь директорской была раскрыта настежь – может быть, нас уже «ждали». Выскользнув из-за угла, мы подкрались поближе, и Диня заглянул внутрь, потом жестом предложил посмотреть мне. Теперь отказываться было бессмысленно. Перед телевизором, спиной к нам, сидел в глубоком кресле пожилой человек. Над спинкой торчала лишь загорелая лысина, обрамленная клоками седых волос, но и этого было достаточно, чтобы признать в старике нашего школьного вахтера Серафима. Было совершенно непонятно, кто его сюда пустил и зачем. Он не шевелился, возможно, спал или делал вид, что спит. Я перевел недоуменный взгляд на Дениса. Он  как-то агрессивно толкнул меня, я в ответ – его, и, больше ни о чем не сговариваясь, мы ринулись в кабинет. Диня обхватил вскочившего Серафима сзади за шею и деликатно, но решительно прикрыл ему ладонью рот. «Не бойтесь, это мы. Нам нужно кое-что взять, а потом мы все вернем, честное слово, хорошо?» - тараторил на ухо старику Денис. Серафим испуганно таращился то на меня, то на телевизор и в знак согласия энергично кивал подбородком и мычал. Он без сопротивления отдал нам ключ от сейфа, в котором я нашел два стартовых револьвера, переделанных под стрельбу мелкашкой. В барабанах не хватало по одному-два патрона, но мы с Диней все равно были счастливы. Правда, пока мы связывали немощного старика, меня не покидало тяжелое чувство, что расплачиваться за это преступление нам придется не одним и не двумя годами мытарств по всевозможным чистилищам.

 «Теперь скорее к нашим!» - сказал я, крепко сжимая в ладони пластмассовую рукоять револьвера. Лестница начиналась через туалет от директорской. Мы побежали вниз, перепрыгивая через две ступеньки, и уже проскочили один пролет, как вдруг налетели на каких-то поцов, стоявших на площадке 3-го этажа. Мы были слишком возбуждены, чтобы соображать, и, отпрянув назад, сразу же открыли огонь. Зазвенело стекло, поцы внизу завопили и кинулись врассыпную, один из них упал. «Стой! - закричал я Дине. – Это же 11-й «А»!» Но тот и так уже не стрелял.

Направив на нас черные стволы и матерно ругаясь, «ашки» стеной приблизились к нам. Мы, на всякий случай, не двигались.
- Е…ть вашу мать! Совсем ох…и, что ли! – показывая на раненного и пробитые пулями стеклянные двери, заорал Никита Гайдуков, их командир взвода. – По своим стреляете! Совсем уже крыша съехала!
- Не ори! - побледнев, парировал Диня. – Это вы виноваты.
- Вот именно! – смело вставил я. – Какого хрена тут делаете?
- Что-то борзо отвечаете, козлы, – угрожающе выступил вперед Леха Касаткин – агрессивный малый, бивший меня в младших классах. – А ты, фуфло, заткнись, понял? - поднес он к моему носу большой кулак и взялся за Диню. – Вы сами чего тут делаете, уроды? Может, смотаться хотите, а, 11-й «Б»?
Его перебил разгневанный голос Гайдукова:
- Если с ним что-нибудь случится, отвечать будете вы! - кивнул он на Севу Лукина, которому кто-то из нас всадил пулю в бедро. – Уроды! Пошли вон отсюда!
Спустившись на площадку, мы извинились перед Севой, но, похоже, что за своими стонами, он нас так и не услышал. Матерясь вполголоса, Гайдуков приказал отнести страдальца в медпункт, а мы, тем временем, коротко посовещались и решили попасть в наше крыло через третий этаж. Не теряя более ни секунды, мы покинули место инцидента, провожаемые увестистыми пинками Касаткина.


К нашему изумлению, в коридоре оказалось полно людей, среди которых мелькали и совсем незнакомые лица. Толкаясь и тесня друг друга, все сновали из кабинета в кабинет с кипами бумаг и стопками учебников, о чем-то громко спорили, курили, сидя на подоконниках, и отпускали на ходу безобидные шутки. Мы с Диней изумленно переглянулись и втиснулись в толпу, аккуратно двигаясь и приветствуя по пути любимых учителей. Однако времени на расспросы у нас не было. «Не понимаю, почему все в школе? - идиотски смеясь, спросил я Диню. – Они что, совсем не боятся?»  Диня пожал плечами и сказал: «Они уже сделали свое дело, теперь все зависит от нас». Мы остановились возле запертой двери каморки Михал Михалыча, нашего военрука. «Зайдем, узнаем», - обречено вздохнул Денис и постучал костяшками пальцев. «Открыто!» - раздался за дверью прокуренный голос. Диня, как бы, нехотя потянул за ручку, и мы вошли внутрь. За столом у противоположной стены, увешенной стендами по строевой подготовке,  Михалыч с Тимур Темучиным пили чай.

- Почему покинули пост? – плохо скрывая изумление, произнес Темучин при нашем с Диней появлении и даже привстал со стула. – Я спрашиваю, кто вам дал разрешение покинуть боевой пост?
- Тимур, у нас оружие украли, - виновато пролепетал Денис. - Но мы уже раздобыли себе, вот.
Он достал из брюк свой маленький револьвер. Темучин мрачно посмотрел на Михалыча, потом снова перевел взгляд на нас.
- Вы что наделали? – проскрежетал он зубами. – Вы… Михал Михалыч!
Михалыч отхлебнул из кружки и затянулся папиросой.
- Сейчас не досуг разбираться, пока бегите, - сказал он, выпустив дым. - Сейчас я Тимура к вам пришлю. Давайте, давайте!
- Ну, в чем проблема? – рассердился Темучин. – Сказано «бегите»!
- Михал Михалыч, - выдавил я с большим усилием, - вы нам поможете?
 - Не боись! - засмеялся тот. - Свои же люди! А теперь «кругом» и марш отсюда! Живо!

Мы попятились и, захлопнув за собой дверь, снова очутились в людном коридоре. Здесь я чувствовал себя в безопасности, идти никуда не хотелось, но мы дали клятву и нам нужно было пробиться к своим. Мы уже почти достигли поворота, за которым лежал путь на лестницу, когда высоко над нашими головами, вдруг противно зазвенел, как сработавшая сигнализация, злосчастный звонок, имя которому Последний. Задрожав, я выронил револьвер и обеими руками заткнул уши. Кажется, я кричал: «Нет, не сейчас! Пожалуйста, еще немного!» - в общем, всякие глупости, но, к счастью, очень плохо слышал собственный голос. Наконец, я разжал веки и со страхом, будто ожидая увидеть нечто, огляделся.

Дениса нигде не было. Людей на этаже почти не осталось, двери классов поспешно запирались изнутри. Боясь опоздать, я метнулся к ближайшей – это был кабинет математики (ненавижу!) – и изо всех сил рванул за ручку, но дверь крепко держали с той стороны. Заклацал торопливо вставляемый в скважину ключ. Этот звук моментально пробудил во мне остервенение, на меня нашел настоящий «псих», многократно усиленный надвигающимся ужасом. С небольшим опережением я дернул проклятую дверь на себя еще раз, и мне удалось просунуть в образовавшуюся щель носок сапога.  Скривясь от боли в расплюснутой стопе, я стал умолять, а потом кричать, требуя немедленно впустить меня. Я угрожал, что буду стрелять, но долго вытерпеть этой пытки не смог и отступил, чуть не разревевшись. Отпущенная мною дверь с размаху впечаталась в стену и осыпалась мне на руки колючим инеем прошлогодней краски. Я, понял, что опоздал.

Обернувшись по зловещему наитию, я заметил неподалеку от себя четырех жуткого вида типов со штыковыми лопатами наперевес и, спохватившись, быстро поднял с пола оружие. Меня насторожили их темно-синие зековские телогрейки и особенно лица, напоминавшие уродливые орочьи морды. Но вначале я внушил себе, что это какое-нибудь ополчение. Пока я мялся на одном месте, они приблизились ко мне почти вплотную, окружили со всех сторон и прижали к стене. «Что вам надо?» - проглотив комок в горле, просипел я. Тогда один из них, белобрысый, ухмыльнулся и, приставив лезвие лопаты к моему горлу, сказал: «А ты не догадываешься? Я ведь тебя, козел, целых четыре года искал». До смерти испугавшись, я чуть не брякнул: «Зачем?», но на красной испитой морде и так было черным по белому написано: «Чтобы убить!»

 “Денис! - заорал я и нырнул в сторону, на ходу выхватывая из кармана револьвер. – Стоять! Назад!» Увидев, что я вооружен, зеки растерялись, но не отступили. На счастье, откуда-то появился Диня с револьвером в вытянутых руках, и все четверо, побросав лопаты, и исчезли на лестнице.  С трудом, чтобы не выказать волнения, я перевел дух, и мы с Диней первый раз в жизни обнялись. Так получилось, не специально. Я все думал, кто они такие, эти зеки, что я им сделал, и что, если они знают теперь, где я живу. Динино ухо было возле моих губ, наши сердца бились в каких-то сантиметрах друг от друга, и, Слава Богу, что нас никто не видел.

В это время снизу раздались автоматные очереди. «Звонок прозвенел, - сказал Диня еле слышно. – Надо идти». Я видел, что ему не хочется - так же, как и мне. Мы топтались перед закрытыми стеклянными дверьми, ведущими на лестницу, но ни я, ни он, не решались выйти наружу. «Сколько у тебя осталось патронов?» - покраснев, спросил Диня. Мы оба понимали, что просто тянем время. Мы уже не были воинственными юнцами, мечтавшими о подвигах и красивых шрамах. Я откинул барабан и похолодел: оказалось, я расстрелял там, на лестнице, все три патрона, что у меня были. Ё-мое! Если бы не Денис, зеки превратили бы меня в фарш своими лопатами. У Дини оставалось еще два патрона, и он поделился со мной.
Стрельба на втором этаже все усиливалась.
 «Ладно, пошли», - нащупывая ручку, сказал я, в глазах рябило. «Вперед, 11-й «Б»!» - прошептал Денис, и с неуверенным «ура» мы выбежали за дверь.


Ощущение было такое, будто в уши налили воду. Диня тоже остановился и, поковыряв пальцем в ухе, озадаченно посмотрел на меня.
- Не понял, – сказал я, мотая головой. – Сначала такой грохот, а потом…
- Все стихло, - сказал Диня. – Все-таки, я оказался прав насчет базуки.
- Что?! Но тогда… Неужели их всех там?.. Господи, но ведь этого не может быть!
- Мы должны пойти туда.
- Давай, подождем немного!
- Нет, надо посмотреть, что там стало, - как робот повторял Диня.

Держа револьверы наготове, мы бесшумно спустились на площадку второго этажа и снова прислушались. Из-за прикрытых дверей не доносилось ни шороха. «Что бы это значило?» - почесал лоб Диня и припал к узкой щелочке, потом сделал ее чуть пошире, а затем просунул в дверь голову.
- Осторожно, - предупредил я его.
- Здесь никого нет! – ошеломленно обернулся Диня. – И наша баррикада куда-то исчезла!
- Как исчезла?! – не поверил я.
Мы с опаской вошли в двери. Этаж был абсолютно пуст, никаких следов боя. Баррикады, которую мы строили с десяти утра, тоже как не бывало.
- Тсс! – вдруг прошептал Диня. – Ты слышишь?
- Дискотека? – удивился я.
- Ага, в спортзале, - мрачно подтвердил Диня.
Из распахнутой двери в уши нам ударила мощная волна звука. Все получилось так неожиданно, что мы невольно отступили назад. Огромное полутемное помещение спортзала мерцало разноцветными бликами лампочек и движущимися пятнами прожекторов. Из колонок, пробирая до внутренностей, вырывалась оглушительная трансовая музыка. У противоположной от двери стены был сооружен помост для ди-джея, но за пультом никого не было.

Опустив револьверы, мы очень медленно вошли в зал. На скамейке слева от входа я краем глаза заметил чей –то силуэт и вскинул револьвер.
- Колодин! – вглядевшись, как следует, вскрикнул я. – Смотри, это же Колодин!
Артем Колодин сидел, придерживая голову упертыми в колени руками и не подавал никаких признаков жизни. Невероятно, но когда я видел его перед нашим с Диней уходом, он был в форме, а теперь на нем были брюки от костюма и цивильная рубашка с коротким рукавом.
- Тёма! – завопили мы, подбежав к Колодину. – Что случилось? Где все?
Он поднял на нас мутные глаза, но похоже не узнал ни меня, ни Диню. От него разило спиртным.
- Тёма, это же мы! Чего ты молчишь? – чуть не плача, взмолился Денис. – Отвечай!

Колодин привстал. Он с трудом держался на ногах, и мы помогали ему сохранять равновесие. Внезапно он с силой оттолкнул нас от себя и, прокричав: «Эх, Рассея!», пустился плясать «яблочко». При виде его безумного танца я почувствовал окончательное поражение и бессильно завыл сквозь зубы. Мы бросили наши маленькие револьверы на пол и расплакались, как потерявшиеся в чужом городе дети. Колодин продолжал выделывать пьяные кренделя, и смотреть на  него было невыносимо горько и больно. Всхлипывая, мы быстро зашагали прочь из темноты спортзала и с размаху захлопнули за собою дверь, так, что посыпалась штукатурка с потолка.

Слепой от слез, я не заметил, как оказался на первом этаже, и едва не столкнулся с потоком людей, выходивших из столовой под красивое хоровое пение. Я встал, как вкопанный. Сзади мне в спину ткнулся Диня и тоже замер. Мужчины и женщины, одетые по-летнему, неспешно шли мимо, на ходу беседуя между собой и смеясь, а когда замечали нас, с интересом начинали рассматривать нашу пожелтевшую форму и заплаканные, опухшие от слез лица. Это были родители.

Тут я увидел Диану Диогеновну, маму Дениса. Она помахала нам букетиком тюльпанов.
- Отличный вечер! – с восхищением сказала она, подойдя к нам. – Всем очень понравилось, а хор из «Дела веры»… Нет слов! Вот только, говорят, Колодин ваш опять напился.
- Он всегда напивается, - сказал Диня.
Вдруг букетик в руке Дианы Диогеновны медленно опустился и коснулся лепестками каменного пола.
- Денис, что с тобой? Ты плакал?
- Мам, знаешь, я так зверски устал, - уныло протянул Денис и взял ее под руку. – Пойдем домой.
- Бедный мой мальчик, - вздохнула Динина мама и с сочувственной улыбкой посмотрела на меня. – И ты тоже?
- Не знаю, по-моему, так было здорово, - пожал я плечами.
- Пойдем, - настаивал Диня, теребя ее за палец.
- Ладно, приходи в гости, - сказала мне Диана Диогеновна и промокнула глаза платком.  – Мы всегда тебе рады, приходи.
- Ближе к осени. Во всяком случае, после вступительных экзаменов, - ответил я.
- Тогда пойдем прямо сейчас.
- Не могу. Сейчас я больше всего на свете хочу увидеть своих родителей, объесться чего-нибудь вкусного и спать до осени.
- Зачем дожидаться осени? - удивилась Диана Диогеновна. - Она и так придет. А ты приходи сразу,  как проснешься. Договорились?.
- А когда проснусь я, - вставил Диня, - то стану бабочкой. Причем такой беспечной, что хуже некуда!
- Ох уж этот дым, – покачала головой Динина мама, - никуда от него не деться!
- Вот и я говорю, - подтвердил я. - Все из-за него.
- Я уже засыпаю, пойдем, - простонал Диня. - Звони, - мы вяло пожали руки. – То есть, я хотел сказать, никаких больше звонков. Приходи так, come as you are, стучи и тебе откроют.

Попрощавшись со мной, они обнялись и направились к выходу. Я немного поискал своих родителей, а потом решил тоже выйти на воздух, в надежде найти их там.
Папа с мамой ждали меня у крыльца школы. Я увидел их, и тут до меня, наконец-то, дошло!
- Папа, мама! – закричал я, с удивлением первооткрывателя ощупывая свои руки, ноги и голову. – Я живой! Я живой! Я буду жить дальше! Ха-ха-ха-ха!
- Поздравляю, сынок, - сказал папа и с уважением, как взрослому, пожал мне ладонь. - Мы очень переживали, но сейчас, я вижу, что все хорошо. Какая у тебя красивая форма!
Он похлопал меня по спине:
- Ну, как ты?
- Нормально. Просто раньше я думал, что все будет как-то иначе в этот день – может быть, страшно, жутко, но не так, как сейчас. Нет, вы не подумайте, мне радостно, просто мне радостно по-другому. Просто я жив и не знаю, нужно ли что-то еще! Я жив! Все так просто, папа!
- Чем теперь будешь заниматься? Отдыхать?
- Сначала буду спать три дня и три ночи, а дальше, если честно, даже не хочется думать, па.

- Хватит издеваться над ребенком!
Это наступила очередь мамы. Она поцеловала меня в лоб, похвалила, конечно, и сказала:
- А дома нас ждет торт. Надеюсь, ты не забыл, что сегодня твой день рождения?
- Не забыл, мама! – заорал я так, что вокруг стоящие заоборачивались, и соединил наши руки. – И вы тоже не забыли! Ура! У меня лучшие родители в мире! Папа, мама, давайте, скорее, пойдем домой, я такой голодный!

Обнявшись, мы пошли к трамвайной остановке. Господи, это был бы идеальный happy end! No more tears, forever young, endless summer и так далее в том же духе. А в белоснежную арку летнего сада тем временем вливалась новая колонна одетых в хаки безусых юношей, и шагавший во главе строя, очень похожий на меня парень с гитарой пел, и ему вторили десятки ломающихся голосов:

We don` t need no education
We don` t need no thought control

«Конечно, это не школа, не школа виновата…», - думал я с тяжестью на сердце, и ничто больше не напоминало о войне в тот счастливый день, когда мне исполнилось семнадцать. Я только что расстался со школой, я по-своему любил этот мир, и мир теперь открывался мне в измерениях, отличных  от строгого пространства классных комнат и тетрадей в клетку, где рождались в муках мои ожидания Великой Перемены. Теперь я знал, что хотя перемены бывают большими, ни одна из них не станет вечной, даже тогда, когда раздастся тот звонок, после которого уроки истории уже никого и ничему не научат. Вслед за ними из расписания исчезнут все сопутствующие предметы с их глубинной сутью и связями. Потеряет смысл и само расписание, и осень навсегда захватит наши дома, но, возможно, дома уже будут оставлены нами ради чего-то большего.
 
Пока же не истекла отсрочка, даст Бог, еще тысячи, может быть, миллионы звонков будут отмерять наше время здесь, но какой-то из них окажется последним. Какой? Время его до сих пор не определено, и вряд ли имеет смысл заниматься пророчеством того, что неотвратимо и недоказуемо, как сама смерть. А потому, хотя лето только началось, мы уже стоим на границе осени, жжем костры и, очарованные перманентностью бытия, не хотим думать о том, что будет дальше.