Тебе семнадцать

                Дефолт был не в августе-98, а 1.08.2000

Оседлали скамейку. Бутылки ставим напротив друг друга – тюк. Ты прошелся зажигалкой по пробкам – чпок, чпок – зашипело. Теперь включается автоматика – рука с бутылкой – вверх, рот наполняется – глоток, рука с бутылкой – вниз, на скамейку.
Наш разговор тесно сращивается дымом и пеной. Что я тут делаю, с тобой? Зачем я здесь?  Зачем ты? Как ты мог? Почему тебя не было раньше? Почему ты не остался в темноте чужих лиц? Нет, ты не мог не появиться. Начало  весны. Ты нагрянул, как первый мартовский насморк - затяжной и противный. Пьяный, в обнимку с моей же гитарой, поссорившись с драгоценным ребром. 
Помню, все помню, март тогда был отвратительный, он был частью умирающей зимы, а все гниющее – противно. И был никому ненужный авитаминоз. Морда круглая от постоянных макарон и пива. Это у меня. И все были бледны облезшим загаром.
Ну, понятно, мы – племя первокурсниц, доверчиво-циничное, тянущееся ко всему высокому, красивому, с намеком на опыт, как шелудивая собака к луне. А тебя-то что прикалывало в нас? Что ты хотел получить, болтая с нами и заставляя свое старое, красиво-рисованное ребро нервно присматривать за тобой? Зачем ты орал в коридоре выходящие в тираж песни? А после шел трахать разозлившееся ребро… Мы не знали… Ты сам рассказал, пьянея еще больше от страха того, что ты  никогда, никогда не будешь с нами наравне. Ты – устарел. Твой кошмар, твой комплекс, твой невроз – старость.
А потом "мы" закончились, осталась – я. Чем для тебя была наша с тобой почти ежедневная ехидная пикировка – упражнением остроумия, разминкой. Скорее всего. А для меня – критерием дня – удался, не удался. А еще ты часто ссорился со своей girlfriend. И я ужасно боялась, что вы окончательно разбежитесь. Да, боялась. Потому что тогда – все, тогда - больше не придешь, тогда – песни точно выйдут в тираж, тогда… Но скоро я поняла, что ссоры и оскорбления для тебя такая же разминка, только – в жестокости.
У тебя нет недостатков, ты лишился права на них, когда я тебя увидела. Ты мужик-постер, мужик-картинка. И я не хочу, чтобы вблизи ты оказался плоским, как все в этом странном объемном мире.
Покинута скамейка с пустыми бутылками, оставлено в злом недоумении ребро, под ногами - балконная плита, под локтями – перила, в руке – сигарета.
- Я ждала тебя два с половиной года, - во рту сухо, язык шуршит.
- Если чего-то очень хочешь, обязательно получишь, - ты смотришь не на меня - на засыпающий город. Я знаю, ты сейчас с насмешкой сузил глаза под темными овалами очков.
Ты быстро поворачиваешься:
- Ты хочешь?
- Да, - отвечаю после паузы. Хотя чего мне еще хотеть, когда ты и так рядом.
- Чего ты хочешь?
Я с удивлением обнаруживаю, что ничего не хочу. Вернее, хочу вот так стоять, курить, трепаться. Меня пугает твоя перемена в голосе, выражении лица. Это означает, что ты сошел с постера и стал просто мужиком. Это означает, что ты такой же… Такой же, как все простые люди. Справедливости ради, надо заметить, что ты никогда и не настаивал на своей недостижимости. Это я тебя сделала высоким и сложным. А ты всегда хотел быть простым, обычным ровесником. И в том, что ты упал виновата я. Так что придется доигрывать начатую роль. Придется поднимать тебя снова…
- Тебя…- шепчу я. "Не верю!" – истерично вопит голосом Станиславского мое истоптанное сердце. И я твердо говорю: - Тебя хочу!
- Но я рядом, - возражаешь ты. – Чего ты еще хочешь?
- Хочу, чтобы ты любил меня, - пристально вслушиваюсь в ответ.
Ты не соврал. Ты не сказал правду. Ты молчал. Эти несколько секунд, отведенные на ответ, ты молчал. А потом продолжил беседу, когда мы уже оказались в горизонтальном положении. Так что к моему пожеланию возвращаться было неуместно.
Дует из балконной двери. Подтягиваю ноги к груди, складываюсь, как ножик. Тоскливо. Ты пьешь пиво, глядя в стену. Думаешь о ребре? Обо мне? О себе?
Я пытаюсь заглянуть тебе в лицо, ты как бы случайно подносишь руку ко лбу. Я пытаюсь заглянуть тебе в глаза, ты небрежно вдавливаешь в переносицу дужку очков. Я пытаюсь поймать твою скользкую улыбку, но она пропадает в морщинках в уголках губ. В морщинках? Да ты стареешь… Ты стареешь! Мне становится очень жаль тебя. Мне становится страшновато в темноте пустой квартиры. И очень страшно в темноте пустой души.
- Идем курить? – полуспрашиваю я. Ты легко вскакиваешь. Выходим на балкон. Тепло. Фонари с улицы исправно бросают свет на твое бледное лицо. Ты в упор (мне точно не видно из-за очков) глядишь на меня и ухмыляешься:
- Ну что, хочешь еще чего-нибудь?
- Сними очки! – требую я.
Ты на секунду опускаешь голову, потом вскидываешь, отбрасывая волосы назад, резко сдергиваешь очки. Я приготовилась рассмотреть, что же ты прячешь под ними.
Смотреть было не на что. Под очками жили утомленные, испуганные и очень грустные глаза старика. С желтыми белками и красными прожилками. Под очками жила печальная потасканная старость. И все.
- А говорил, тебе семнадцать…
Я задумчиво плюю с балкона. Слов нет. Ты стал близким  - ты стал чужим, я тебя получила – я тебя потеряла. Только больше никогда не снимай очки – тебе семнадцать.
А я сохраню твою тайну и никому не скажу, что ты старик.
06.08-03.09.2000