Ирочка

 Волосы жесткие, не ласковые, больше нельзя обесцвечивать -вылезут. Вчера стриглась у подруги. Вчера пила коньяк с подругой, а после спала с ней. Но ночевала у себя. Квартира съемная, возвращаться в нее - ноги не несут, а смотри-ка, опять вернулась. По выключателю пальцами наконец то щелк, никак не привыкнет, где же он, выключатель. А как привыкнуть, когда все временное, не твое, очередное, не последнее... Зеркало в прихожей тусклое. Лицо в нем кажется серым. Никто не придет в гости. Адреса не знают. Но если по правде, то нет никого, кому адрес дать. Мебели мало, несколько стульев, стол, кровать железная, а комнат - две. Как мебель не расставляй - пустые комнаты. Покупать свое, когда нет дома? Перевезти то немногое, что где-то там, у родителей? Потом таскать за собой, с одной квартиры на другую...
Сегодня, когда так неприкаянно, - это кажется единственным спасеньем. Завтра - хлопотным и ненужным. Сначала ее звали Ирочка. Потом Ира. Несколько лет спустя - Ирина. Теперь все чаще - Ирина Сергеевна. Если сейчас ее тихонько окликнуть «Ирочка» - она заплачет.
 Утром проснулась от холода, поджимая колени к животу. В пижаме, под одеялом, знобит, глаза открываются больно. Свет яркий - солнце в окно - весна. Трамвай за окном звенькает, постукивает колесами, вагоновожатый, как будто ей, Ирине говорит: «следующая остановка Школьная». Каждое утро: «следующая остановка Школьная», перед тем, как идти на работу. Поставила чайник. Голова тяжелая, не хорошо, надо позвонить сменщице, сказать что заболела, что будет завтра, а лучше через пару-тройку дней. По радио: «температура воздуха плюс десять градусов», а у Иры на градуснике - тридцать девять и четыре. Сейчас забраться бы на руки к маме, пусть она укутает в колючее одеяло, прижаться горячим лбом к ее ладоням, затихнуть.
 Закрываются глаза, и кажется, кажется, кажется, поет мама песню, качает на руках свою дочку, поет мама песню. Никто кроме мамы не знает слов этой песни, а иначе, почему никто больше ее Ире не пел?.. Пахнет пирогами. Тоненький   детский голосок в голове, зовет жалостно, просит: «вернись домой, пожалуйста, вернись, вернись домой».
 Вечер. Светится желтым светом окно на втором этаже. Там мама и папа. Там недочитанная книжка лежит на стопке тетрадей. Скрипят половицы. Задернуты шторы. Мама гремит тарелками, печет оладьи, складывает их золотистыми стопочками. Папа только что пришел, повесил мокрый плащ, на папиных усах капельки - на улице дождь. Краска на двери в комнату потрескалась лучиками и если присмотреться, то увидишь, что кое где лучики подправлены, что кто-то, стоя в углу, царапал по краске, может быть булавкой, сначала причудливые узоры, потом человечков... Смотрят на тебя нацарапанные человеческие глаза, грустные, а все потому, что было грустно стоять в углу тому, кто их нацарапал. Оконные стекла запотели, все в ручейках. Дома тепло, на улице лужи, над домом тополя. Тополиные ветки качаются, лезут в окна, их тени ползают ночью по стенам, пугают. Утром от земли пойдет пар, солнечный мяч взлетит высоко в небо, дети в соседних дворах подбросят свои мячики вслед за ним, закричат: «калимбамба!», «на златом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич!».
 Пусть мама с работы придет пораньше, тянется ручонка к настенным часам, подвинуть стрелки вперед.
Нет защиты от любви. Забудутся мамины удары -- как попало, куда придется, и  пощечины, и ее крик, и перекошенное от злости лицо. Забудется, если она примет своего ребенка любым, обнимет молча, крепко, посмотрит в глаза всему миру, твердо, скажет ему, миру: «Я мать, а это мое любимое дитя». Чья рука тогда стиснет твою ладошку, кто тогда скажет: Почему ты так давно не подбегала ко мне со своими вечными вопросами, девочка моя?». Может быть, это будет папа?..
 Когда-то давно, много лет назад, Ира вдруг поняла, что мамы у нее больше нет. Ира уехала совсем ненадолго, на каникулы, а когда вернулась все уже изменилось. Как будто злая фея взмахнула своей черной волшебной палочкой. В дверях Иру встретила не мама -- женщина. С теми же родными чертами лица, но ярко раскрашенными, клоунскими. Если бы Ира тогда была постарше, она непременно спросила бы свою маму: «как получилось, что ты стала женщиной, почему ты сторонишься меня?». Почему больше нет времени для сказок на ночь? Почему мы с тобой мама больше не гуляем вместе, все порознь. Если  идем по улице, то не рядом, ты шагаешь на высоких каблуках впереди, не оборачиваясь на меня, я не успеваю за тобой... Ты стесняешься меня? Куда же мне теперь деться?.. Ты говоришь, что лучше мне и не рождаться бы совсем, а я люблю тебя, как и раньше. Ты говоришь, что это из-за меня ушел от тебя мой папа, что я плохая. Мне хочется исчезнуть, не попадаться тебе на глаза, потому что я очень похожа на моего папу, напоминаю тебе о нем...
 Это папа назвал Иру именно Ирой. Двадцать пять лет назад. Папа звал Иру Иришкой, иногда Ириской, иногда... Она всегда старалась не огорчать его и сейчас старается, если встречает папу - почти никогда не плачет, не обнимает его слишком отчаянно, когда расстаются. Ира знает, что не надо спрашивать папу о том, как у него с личной жизнью и папа знает, что лучше не задавать вопросов про личную жизнь Иры.
Когда Ира влюбилась, ей казалось, что это не пройдет, не исчезнет, что теперь у нее наконец-то будет свой уютный дом, что ее, Иру, будут ждать в этом доме всегда. Пусть Анжела младше на пять лет, пусть ей только двадцать, пусть ветер в голове, пусть. Однажды вечером Анжела не пришла. Ира оправдывала ее, ведь она еще маленькая, заигралась, она так быстро увлекается, она не знает как это, когда дом опустел, когда так хочется верить, что ты нужна, что обмануться так же страшно, как умереть, а может быть страшней. Они расстались через пол года.
 Потом была Алла. За два месяца обе устали от совместной жизни так, что возненавидели друг друга. Алла ушла не прощаясь - Ира вздохнула с облегчением. Как-то незаметно стали резче морщинки в углах рта.
Наташа не хотела вместе жить, говорила, что лучше встречаться по пятницам и вторникам. Почему именно в эти дни, Ира узнать не успела. Наташа перестала отвечать на телефонные звонки.
 Иногда кажется, что лучше не вспоминать всех, что однажды все переменится. С каждым годом все неуверенней. Если сейчас ее тихонько окликнуть: «Ирочка» она заплачет...
Сейчас забраться бы на руки к маме, пусть она укутает в колючее одеяло, прижаться горячим лбом к ее ладоням, затихнуть. Закрываются глаза, и кажется, кажется, кажется, поет мама песню, качает на руках свою дочку, поет мама песню. Никто кроме мамы не знает слов этой песни, а иначе, почему никто ее Ире не пел?.. Пахнет пирогами. Тоненький детский голосок в голове, зовет жалостно, просит: «вернись домой, пожалуйста, вернись, вернись домой»...