Я чувствую гарь, я знать не хочу
Ту тварь, что спалит это небо.
(“Наутилус помпилиус”)
Над полем плыл туман. Он словно мягким ковром застилал землю, огибая стволы деревьев и кустарники , осторожно вползал в лес. Было заметно прохладно, но все еще теплое, августовское солнце уже вставало из-за дальнего леса и готовилось разогреть воздух и прогнать белую пелену прочь. Где то недалеко были слышны удары металла по металлу, три удара, тишина, затем еще три-четыре удара, и опять несколько секундная остановка. В лесу прямо посреди деревьев, виднелись холмики из свежевскопанной земли, где побольше, где поменьше, а где и совсем низенькие, с проглядывающими под ней рядами уложенных бревен. Лес еще дремал, хотя хозяев многих подземных домиков уже не было на месте.
В землянку Андрея и Николая кто то быстро вбежал, сбивая хромовыми сапогами земляные ступеньки на входе.
- Алле, сони, совсем обалдели, через 10 минут сбор у командира эскадрильи. Подьем!
Хозяева землянки, к кому собственно и была обращена фраза, спали свернувшись калачиком под тоненькими солдатскими одеялами. Услышав команду они оба распрямились как пружины и сев на кроватях несколько секунд непонимающе смотрели перед собой. Затем тот, который выглядел капельку постарше и звался Андреем, видимо окончательно прогнав сон, вскочил на ноги стал быстро одеваться.
- Колька, блин, вставай, опоздаем же.
- Угу. – И второй паренек, выглядящий не старше 18 лет, с полузакрытыми глазами и покачиваясь из стороны в сторону, тоже стал торопливо одевать галифе и гимнастерку, не всегда попадая туда, куда нужно и путаясь в рукавах и штанинах. Однако через 3 минуты они были уже одеты, а через семь, уже плеснув себе в лицо водой и приглаживая на ходу растрепанные волосы, бежали к опушке леса.
Поле за лесом было достаточно большим, километра четыре в длину и почти столько же в ширину, километрах в двух по опушке, справа, сквозь дымку , виднелись крыши деревенских избушек и сараев. На краю поля, прикрытые ветками, стояли грозные штурмовики Ил-2, эти “летающие танки”, уже заслужившие в войсках прозвище “горбатые” за характерную форму кабины пилота, выступавшую сверху словно горб. Позади, почти невидимые сквозь кустарник, стояли несколько трехтонок ЗИС-5 с топливными цистернами в кузовах. Рядом , ровными рядами, находились бочки с маслом и аккуратно лежали баллоны со сжатым воздухом. На одной из трехтонок , в кузове, возмущенно чихнув, затарахтел компрессор. Вокруг всего этого хозяйства сновали механики и техники в промасленных, черных комбинезонах. Под деревянным навесом пожилой механик бил кувалдой по зажатому в тиски валу , и сделав несколько ударов, присматривался и что то измерял штангенциркулем.
Возле ближнего штурмовика, с цифрой один на хвосте, стояла группа офицеров и сержантов они о чем то беседовали, время от времени прерывая разговор громким смехом. Едва Андрей с Николаем подошли быстрым шагом к компании и открыли рот, что бы поздороваться, как из-за хвоста самолета вынырнул офицер с петлицами капитана. Тут же раздалась команда “Смирно” и все повернулись к подошедшему.
- Вольно .- капитан махнул рукой. - Товарищи летчики, только что получено сообщение, что возле моста через реку N, в квадрате Е-13, обнаружено скопление фашистской техники, они ждут восстановления переправы, что бы двинуться прямо на C-к.
Офицеры вставшие полукругом, достали карты и рассматривали обозначенный участок.
- Час назад разведчик от истребителей насчитал около полусотни штук средних и легких танков, плюс бронемашины с пехотой и автомобили. Мы вылетаем через, - капитан посмотрел на часы, - восемнадцать минут , ровно в семь ноль ноль. Задача - уничтожить, как можно больше техники и живой силы противника, первый заход атакуем танки и зенитные установки, затем- все остальное.
- Товарищ капитан, а сопровождение будет?
- Противодействие с воздуха не ожидается, но четверка ЛаГГов нас сопровождать будет, удалось их выпросить.
- Они что, хотят что бы нас опять, как уток в воздухе постреляли, ведь наученные на горьком опыте уже, ну сколько можно? – говорившим был старший лейтенант в выгоревшей, светло-зеленой форме. Отличительной особенностью его лица, являлось полное отсутствие бровей и ресниц, которые он потерял недавно, прыгая с парашютом из горящего штурмовика. К счастью, кроме потери волосяного покрова, других ранений он тогда не получил и удачно приземлился прямо за нашими окопами переднего края, где был радушно встречен пехотой, в подмогу которой и был совершен данный вылет.
- Ты, Степаненко, особо не возникай, хорошо летаешь, знаю, но у истребителей значит другая работа, четверку выделили и тому радуйся. Тебе сзади напарника зачем посадили, что бы он тебе песенки наигрывал? Вот и отбивайтесь если понадобится, механики зря работали что ли?
Командир говорил про добавочное место, для еще одного летчика- стрелка , который должен был прикрывать заднюю полусферу в случае нападения немецких истребителей.
То, что такая переделка необходима стало видно буквально после первых боев с фашистами. Штурмовик, как более тяжелая машина просто не мог быстро отвернуть от нападавшего сзади истребителя и тут не помогали ни бронирование кабины пилота и двигателя, ни феноменальная живучесть конструкции. Немецкие летчики, сев на хвост, расстреливали штурмовики пока те просто не разваливались в воздухе на части. Поэтому, не дожидаясь серийной двухместной модификации Ил-2, техники и инженеры авиаполков и эскадрилий в полевых условиях переделывали кабины, устанавливая в фюзеляже, позади бензобака ,еще одно место для стрелка и закрепляя пулемет. Сидеть стрелкам приходилось чаще всего на доске упертой в силовую конструкцию или просто на брезентовой лямке прибитой к бортам. При этом стрелок практически не был защищен от ветра и находился вне бронекорпуса, прикрытый только тоненькими фюзеляжными стеночками. И все же потери штурмовиков с подобными переделками заметно снизились, что дало повод применять подобное нововведение вплоть до поступления на фронт серийных двухместных машин.
- Все, разойтись, проверьте боекомплект. Да и еще, Касатиков, если опять будешь палить в белый свет, как в копеечку, расскажу особисту, он быстро к тебе подход найдет. Не умеешь стрелять, так учись, вон, товарищи всегда помогут. Сколько можно, что не вылет, так весь боезапас в “молоко”, никакой премудрости тут нет, книжки надо читать и тренироваться по серьезному. – Комэск глянул на Касатикова и было ощущение, что сейчас сплюнет от досады, но командир только развернулся и пошел к механикам в лес.
Касатиков, по имени его не называли из-за запоминающейся фамилии, был немного полненьким и с уже намечающейся лысинкой на голове, пареньком. Абсолютно неизвестно, как он прошел учебку и получил направление на фронт из Москвы, если летал он еле-еле, с огромным трудом удерживаясь в воздухе просто в строю, а уж про результаты его стрельбы командир точно высказался, на экипаж не было записано ни одной единицы уничтоженной техники противника за месяц напряженных, боевых вылетов. Если комэск выполнит свою угрозу, то последствия могут быть для Касатикова очень печальными. Особисты долго разбираться не будут – враг, изменник родины, или еще что то в этом духе, и тогда штрафбат будет лучшим вариантом наказания для летчика. Но даже несмотря на жестокость положения, другим пилотам было его почти не жаль, все летали, все рисковали своими жизнями по несколько раз в день, ежедневно недосчитывались экипажей, за месяц вчерашние дворовые пацаны превратились в умудренных мужчин, глядевших в глаза смерти каждый день, от эскадрильи осталась одна четверть всего за месяц, все делали что могли, что бы остановить немецкую железную лавину рвущуюся в центр страны, а Касатиков рядом с ними, не только ничего не делал, но еще и занимал боевую машину, которая в умелых руках уничтожила бы десятки единиц вражеской техники. И ведь предлагали ему помощь, даже покрывали его, первое время, считая – ну не везет парню, с кем не бывает, но Касатиков считал это обычным явлением, на занятиях был невнимательным, постоянно думая о чем то своем, далеком и приятном. Поэтому без капли сочувствия, летчики разошлись по стоянкам своих машин.
- А как же завтрак? – Николай не до конца еще проснувшись оглядывался на уходящих летчиков. Его сонный вид был незамечен комэском вероятно потому, что за стрелков отвечали и соответственно, должны были следить за ними пилоты, как командиры экипажей являющиеся еще и офицерами, а стрелковый состав подбирался из рядового состава.
- Все уже поели, вы бы еще дольше дрыхли, небось вчера полночи в морской бой резались. Не вопросительно, а почти утверждающе сказал Василий Терентьев, стрелок комэска и первый балагур эскадрильи. Отчасти он был прав, они не спали до трех часов утра читая книги. Николай читал не отрываясь “Капитана Сорви-голову”, а Андрей- “Из пушки на луну” Жюля Верна, при этом он как весьма образованный, вставлял свои замечания в техническое описание “ ..да их там отдачей расплющит…. Так это же как наводить точно надо…” Такое запойное чтение было вызвано наличием в деревне местной библиотеки в колхозном клубе. Клуб уже не действовал, самое ценное было эвакуировано, а оставшееся охранял одноногий инвалид-сторож, не жалевший для “солдатиков” ничего. “Вы, говорил он выдыхая слова вместе с махорочным дымом, только фрицев не пускайте , робятишки, а то ведь получается я зря ногу в 1915 потерял вас от него, супостата , защищая.” Слышать такие вещи было действительно обидно, причем не за кого то конкретно, потому что дрались изо всех сил, а просто горько и обидно задевали слова сторожа.
- О, смотри, баб Нюра с Машкой пришла.
Возле прицепа полевой кухни , на травке, подстелив рогожку, сидела седая бабулька, а рядом , зачерпывая из ведра половником молоко, разливала в солдатские кружки ее внучка, Мария. Разумеется так ее никто не называл, а звали просто Машей, потому что ей было лет шестнадцать. Бабушка с внучкой приходили на аэродром каждый день после утренней дойки коров и поили всех желающих парным, еще пахнущим сеном, молоком. Правда, разумеется всем не хватало, но оказавшиеся поблизости успевали получить по кружке этого невоенного напитка. Ребята поспешили к гостям проходя мимо самолетов.
Техника имела очень неказистый при близком взгляде вид. Все плоскости в заплатах разного размера и цвета, краска возле выхлопных труб и стволов пушек почернела от высокой температуры и пороховых газов. За рядом исправных и готовых к вылету самолетов, стояли четыре полу разобранные машины. Две из них были со снятыми моторами возле которых колдовали мотористы, пытаясь заменить разбитые снарядами детали, а на две, стоящие крайними машины было страшно смотреть. Предпоследняя была похожа даже скорее не на самолет, а на скелет самолета, сорванная с крыльев обшивка, сквозные пробоины в корпусе, отсутствующий элерон на правой плоскости, Пустота в крыле вместо левой пушки, сорванной прямым попаданием зенитного снаряда, размочаленные снарядами и воздухом остатки стабилизатора и рулей высоты. Пилот этого штурмовика был в лазарете, но отделался только легкими, осколочными ранениями. Когда он вернулся с задания, последним, многие увидев состояние самолета, сказали летчику –“Мда, Семен, однако в рубашке ты родился”. Сам Ермолаев Семен сейчас скакал на одной ноге по лазарету и упрашивал врачей снять шины, потому что нога совсем не болит. Но он мог не торопиться, самолетов не было. Буквально вчера двум пилотам, которые летали на штурмовку, были сбиты и удачно выбросились с парашютом, было приказано оставаться в пехотных частях и быть летными представителями до особого приказа. Это означало, что они помогали оформить заявки пехоты на огневую поддержку с воздуха, работали наземными наводчиками и наблюдателями. Зачастую из-за неграмотных или неточных указаний с линии фронта летчики боялись наносить удары на переднем крае, там где были особенно нужны, а штурмовали на несколько километров вглубь противника, что бы не попасть по своим.
Последний в строю самолет стоял на самодельных козлах из молодого сосняка. Шасси его было сломано, так же имелись повреждения и других частей, но самым жутким зрелищем была кабина. Весь фонарь был изнутри забрызган почерневшей уже кровью. Это была машина предыдущего комэска, которого убили четыре дня назад. После прямого попадания снаряда мессершмитта, пробившего бронеспинку сидения, в кабину, уже на пути домой, летчик смог довести машину до аэродрома, посадить ее на брюхо, и только после этого потерял сознание и скончался через полчаса по дороге в госпиталь. Все его туловище, руки и голова были изрезанны и пробиты осколками. Он летал без стрелка, зная, что спину ему прикрывают хорошие ведомые. Но те тоже были сбиты, минутой раньше, четверкой мессеров, прицелившихся именно на головные машины.
Летчики быстрым шагом подошли к старушке с девушкой.
- Баб Нюра, здравствуйте!
- А, здравствуйте , соколики. Машка , налей солдатикам по кружечке. Пейте, голубчики вы мои, пейте, молочко теплое еще, парное.
- Как дела, баб Нюра?
- Да как мои дела, помаленьку, полегоньку, вчера вот к соседке ходила в гости, у нее матка опоросилась, четыре поросеночка родилось, так что теперь при свининке будем на следующий год.
- Что то поздно она, а , баб Нюра? – подкалывал старуху Николай, при этом искоса бросая взгляды на ее внучку. Маша стояла опустив глаза и делала вид, что ее гораздо более волнует поздний цветок ромашки придавленный ведром к земле.
- Ну дык, они же животные, а не люди, как получилося у них, так и получилося. Бабка сказала это и в глазах ее мелькнули веселые огоньки. Даже под загаром было видно, как покраснела, бросив взгляд на Николая, Маша.
- Чего по радиву передают, побьем немцев или нет?
- Побьем, баб Нюра, побьем. Уже почти остановили, мы же, видишь, уже больше недели тут стоим. Не пустим его, не беспокойся.
- Ой, Бог с вами, робятки, молодцы вы. Молится за вас буду.
- Баб Нюра, ты это брось, бога нет. Мы летаем высоко и никого на облаках не видели ни Бога, ни ангелов. Это мы, бабуль, над вами летаем, правда крылья у нас не белые. –фраза эта явно предназначалась Маше. Коле очень хотелось похвастаться, и то что он был стрелком, было абсолютно не важно. Он Летал, да именно так, с большой буквы и если для Москвы это было не бог весть каким чудом, то для Архангельской области, откуда был родом Николай, это было уже сродни подвигу, и разумеется хотелось покрасоваться перед молодой девушкой.
Андрей, стоявший все это время в сторонке, выразительно кашлянул, посмотрел на часы и потом на Колю.
- Коль, пошли, время. Спасибо вам, баб Нюра за молоко. Маша, счастливо.
- До свидания. – это была единственная фраза произнесенная девушкой в их присутствии.
Быстрым шагом они снова прошли мимо самолетов, опять бросив взгляд на машину бывшего комэска и сразу же отвернувшись. Их Ил стоял предпоследним среди исправных штурмовиков, последней была машина Петрова, который уже сидел в кабине осматривая и проверяя перед вылетом приборы штурмовика. Его лицо как всегда было мрачно. Этого летчика перевели к ним в ШАП неделю назад. Первые два дня пилот совсем ни с кем не общался кроме особиста и комиссара, к которым его вызывали по несколько раз в день. Но потом, однажды задержавшись допоздна с механиком у самолета, рассказал ему под сигарету свою историю.
До войны Петров Алексей Дмитриевич был летчиком-истребителем, закончив в 1938 году десятый класс, он сразу пошел в авиационное училище. Прошел с отличием учебу и был оставлен инструктором, из нее был отправлен на курсы командиров звеньев и по окончании снова вернулся к тренировке курсантов. В конце весны 1941 приказом по училищу, он и еще два из пяти инструкторов были отправлены в действующую часть, в истребительный полк стоящий возле самой границы. Летать приходилось на самолете конструктора Поликарпова, И-16. Эта боевая машина была отличным истребителем, свою боевую карьеру она начала еще во время гражданской войны в Испании, советские летчики там показывали чудеса ведения воздушного боя. Их противником были помимо устаревшей техники и истребитель фашистской Германии “Мессершмит Bf-109”. Немцы поддерживали режим генерала Франко, а заодно и проводили полевые, так сказать , испытания своей техники. Эти две машины не раз сходились друг против друга в воздушном бою и, как выяснилось, их боевые характеристики практически не отличались, мессершмит немного выигрывал по скорости, а И-16 в маневренности и живучести и поэтому исход сражений зависел от мастерства пилотов. Как известно, наши летчики отлично дрались в южном небе , но все же пришлось отступить в связи с победой мятежников на земле, и вернуться домой. С тех пор И-16, который в частях ласково называли “ишачком”, сильно изменился, он получил новое оборудование, двигатель и мощное вооружение из двух пушек и двух пулеметов, что делало его вполне соответствующим своему времени, и грозным противником в небе.
В истребительном, приграничном полку, перед трагическими выходными проходила плановая работа. В последние дни было замечено значительное оживление на территории противника, немецкие самолеты-разведчики практически ежедневно пересекали нашу границу на разных ее участках, и поэтому в воздухе постоянно дежурили пары истребителей летая вдоль своего участка ответственности.
В субботу Алексей с другими, не дежурившими офицерами, ездил в райцентр за пятнадцать километров, сходить на рынок, купить свежие газеты и журналы, отдохнуть на берегу реки. Его очередной вылет был в воскресение во второй половине дня, и он мог расслабляться с товарищами хоть всю ночь. Они успешно посмотрели в третий раз комедию “Веселые ребята” и потанцевали с местными девушками на танцплощадке до середины ночи. Когда эксцесс с местными парнями был удачно улажен мирным путем и уже начало светать, он со своими приятелями отправился пешком в часть. Сначала их внимание привлек низкий гул идущий с Запада, а потом далекие раскаты грома и зарево над лесом по направлению нахождения их аэродрома. Сразу сообразив, что случилось что то страшное офицеры побежали изо всех сил по дороге. Спустя пять минут их догнала “эмка” заместителя комполка, когда они запрыгнули в машину, полковник повернулся с бледным лицом и сказал “Война…”.
В первом же бою Алексей сбил два бомбардировщика, а потом за первый день войны, еще и один истребитель, который уничтожил в последнем, шестом, вылете. Он летал, как заговоренный, не получив ни одной царапины и всего пару пулевых пробоин, он выходил победителем из боя с четырьмя мессерами, одного сбил, а у остальных кончились патроны и горючие, пока они гонялись за ним по головоломным виражам. Сам Петров не смог дотянуть тогда до аэродрома и сел на поле не далеко от своей части, а среди его темных волос появились серебристые проблески.
Так прошел месяц напряженных боев. В их полку сбитых было меньше, чем в остальных по причине того, что его состав был набран из инструкторов и лучших пилотов, но несмотря на это количество боеспособных экипажей неуклонно сокращалось. Командование зачастую требовало невозможного, приходилось ходить на штурмовки немецких колонн, которые были отлично прикрыты зенитным огнем с земли и истребителями с воздуха, возвращались с таких заданий далеко не все. Летали парой на разведку вражеского аэродрома, после чего убегали от шестерки немцев, что бы, во что бы то ни стало привести фотопленку. Алексей убежал, а его ведомого подвел мотор, от чрезмерной нагрузки и перегрева лопнул маслопровод и мотор задымил, самолет стал резко отставать, а затем его винт заклинило. Алексей, сделав вираж, видел, что напарник удачно сел, но произошло это, к сожалению, на вражеской территории. Вчетвером прикрывали девятку штурмовиков, цель защищали шесть мессеров и еще четыре подтянулись потом, вернулись только пять Илов и Алексей с ведомым.
В начале августа Алексею и его ведомому и еще одной паре было дано задание сопровождать дальние бомбардировщики ДБ-3. Их дальность намного больше, чем у истребителей, аэродром бомбардировщиков находился глубже в нашем тылу. Взлетели, встретили бомберов, сопроводили их, отбомбились. На обратном пути топлива явно не хватало , что бы сопровождать ДБ до их аэродрома, но так как уже внизу была наша территория и вероятность встречи с противником была низка, то попрощались, помахав крыльями, и пошли на свой аэродром. По пути домой истребителям встретилась четверка немцев, в бою было сбито два мессера, погиб один наш, из второй пары, а двое совершили вынужденную посадку по причине окончания горючего. Петров прикрывал их отход и пошел с фашистом в лобовую в которой оба противника дали залп одновременно. У И-16, как и у всех истребителей с моторами воздушного охлаждения, есть одна хорошая особенность - широкий “лоб” мотора прикрывает пилота при лобовых атаках. Снаряды фашиста, попав в двигатель, разбили цилиндры и картер, горячее масло сразу залило стекло кабины и брызги попали на плечи пилота, обжигая до судорог их сквозь гимнастерку. Винт, сделав несколько оборотов остановился. Перед самой землей, когда перестало течь масло, Алексей высунул голову из кабины и сумел приземлиться брюхом на недоспевшее пшеничное поле. А бомбардировщики на обратном пути тоже встретились с мессерами. Были сбиты все шесть ДБ.
Затем был арест, особист настаивал на расстреле по законам военного времени за невыполнение приказа об охране бомбардировщиков, комиссар говорил о справедливом разборе случившегося, командир полка заступался и доказывал, что Алексей не преступник и не дезертир, именно под это подводил особист, а герой. На войне все решается быстро, случившемуся было дано определение преступной халатности, старший лейтенант Алексей Петров был понижен в звании до лейтенанта, лишен всех наград и переведен в штурмовики.
***
- Романтика… какая к черту, романтика, в смерти, в убийстве? Романтика была , когда летал на планере, в окрестностях Дрездена. Когда чувствовал себя птицей скользящей по воздушным потокам вверх, к солнцу, когда несся вниз с облаков и ничто не заглушало свист воздуха рассекаемого длинными, тонкими, надежными крыльями. Романтика, когда видел с неба, как солнечные лучи пронизывают облака, дробятся и падают на землю, и когда оказывался выше облаков и плыл как над молочным морем, а воздух вокруг был кристально прозрачен, что становилось стыдно за себя нарушающего его покой и хотелось, что бы всегда он оставался таким чистым . Романтика была когда впервые самостоятельно вылетел на истребителе, в тренировочной школе, когда несся уже не по воздушным потокам, а рвал эти потоки поперек сильной, быстрой, верткой машиной, когда от перегрузок темнело в глазах, когда машина постепенно становилась продолжением твоего тела, когда ты чувствовал все ее желания и опасности, учитывал их и все равно заставлял машину повиноваться своей воле. Романтика была, когда после дня полетов еле живой от усталости доползал до дома, но был счастлив от достигнутого в этот день. Романтика была в соперничестве курсантов в летной школе между собой, когда каждый стремился стать первым, стать лучшим во всем, что составляло летчика-истребителя, лучшим пилотом, стрелком, штурманом. Романтика была, когда осваивал ночные полеты, когда над тобой бескрайнее звездное небо и земли не видно совсем, когда кажется, что ты летишь среди этих звезд и нет земли, нет притяжения и нет никаких сил и преград которые могут прервать этот полет. Романтика была, когда в учебном бою перехитрив соперника, перекрутив его на виражах, выдержав более жесткие перегрузки, заходил ему в хвост и выигрывал таким образом учебный бой. Романтика была, когда офицер отчитывал после полета за чрезмерный риск, а затем хвалил за находчивость и выдержку.
Затем настал черед отправки на фронт, их, молодых летчиков люфтваффе отправили в оккупированную Францию для подготовки к бомбардировкам Англии. Там тоже был весьма романтично, другой мир, другие страны, победоносное шествие немецкой армии, захваченные города и земли, веселая, если не сказать , разгульная, офицерская жизнь, тренировки, рассказы бывалых летчиков, французские ресторанчики с отличным вином. Затем отпуск домой, в Дрезден. Летчики всегда пользовались популярностью среди мирных граждан, а особенно если это молодые летчики, военные летчики, представители воздушной армии, которая блестяще поддерживала наземные войска при захвате Польши , Бельгии, Голландии, Франции, и которая безраздельно господствовала теперь в небе всей Западной Европы. Потом возвращение в часть, последние тренировки и наконец то, наконец то, сопровождение бомбардировщиков в налетах на Великобританию.
Поначалу это тоже было романтично. Теперь он знал, что против него воюют не товарищи по учебному классу, не соседи по аэродрому, которые сделав удачную на тебя атаку, отвернут, а вечером ты им купишь проигранную бутылку вина. Не друзья, которые помогут, подскажут, объяснят ошибки и просчеты, а враг. Враг, который сидит в другой машине, у которого другая была школа, и который если зайдет в хвост, то расстреляет без промедления, потому как в этой игре, были уже такие правила. И все равно, это воспринималось, как соревнование. Да, летали далеко, над Ла-Маншем, да с берега стреляли смертельно опасные зенитные батареи, да в бою мимо кабины проносились смертоносные снаряды, но все это казалось обычным риском, сопутствующим состязаниям, как у авто гонщиков опасность перевернуться или разбиться во время гонки. В этой грандиозной, воздушной многодневной битве, названной позже Битвой за Британию, он открыл свой боевой счет. Первой его победой стал зазевавшийся англичанин на “Харрикейне”, пристроившийся в хвост к Юнкерсу, для атаки, и не оглядывающийся по сторонам. Молодой Британский летчик, возможно, не понял даже, что произошло, когда его самолет затрясся и развалился в воздухе от сокрушительных разрывов пятнадцатимиллиметровых снарядов, и крылатая, ревущая, тень с черными крестами на крыльях, пронеслась над головой. Победа, после возвращения, была неплохо отпразднована, и он получил хорошую порцию поздравлений и от друзей и от начальства.
Потом пошли боевые будни, нет, он не потерял романтики в небе, просто теперь она опять изменилась и перешла в долговременное соперничество. Когда два борца с почти равными силами сходятся на ринге, то выигрывает тот, у кого больше выносливость, кто не сделает ошибку, кто сам не сломается от страха и не признает своего бессилия. Так и он, летал, оттачивал свое мастерство, изучал как бы дополнительные, но дающие преимущество в бою, науки: оптику, астрономию, физику. Он изучал психологию боя, наблюдал и анализировал как свое, так и противника, поведение в бою. За шесть месяцев войны, он сбил пятнадцать английских самолетов. Иногда это происходило, как то своеобразно, а иногда и абсолютно обыденно, бывало и в хвост зазевавшегося пилота, бывало и на крутом вираже с точным, подсознательно определенным, упреждением, во время боя с каким то бывалым летчиком. Бывало, сбивал англичан и на взлете, когда их самолеты еще не могли маневрировать, и только набирали скорость, оторвавшись от земли. Да, он понимал, что это не по джентельменски, но помимо личных целей и принципов, есть интересы “команды” и это приходилось делать, что бы прикрыть свои бомбардировщики то есть помочь своей “команде”. Бывало, попадал под вражеские пули и снаряды, но серьезных повреждений не было ни одного. Самым опасным случаем был близкий разрыв зенитного снаряда, который повредил водяной радиатор. От этого же разрыва он получил несколько пробоин в крыльях, а так же, сорвало с замков и унесло вниз часть капота двигателя. Командир приказал ему возвращаться немедленно домой. Вскоре, после разворота к дому, вода в системе охлаждения стала перегреваться и в конце, концов закипела. Тогда он первый раз серьезно испугался. Ночь, чихающий от перегрева двигатель, жар по ногам, проникающий даже сквозь противопожарную перегородку, вода под крылом, блестящая гребешками в свете молодой Луны. И он подумал, что может вот тут упасть в пролив, и его не смогут спасти и не будут даже искать, и никто не узнает места и причины его смерти. Родителям пришлют повестку, что пропал без вести, и они будут ждать и напрасно надеяться каждый день на его возвращение, потому как не будет даже возможности побывать на могиле сына, поплакать на ней и поговорить с ним. Пока летел, у него было время подумать и испугаться такого, весьма не героического исхода. Той ночью он дотянул и сел на побережье и утром был доставлен уже в свою часть. Тогда смерть ему улыбнулась и прошла стороной.
Потом были снова вылеты, бои, ночью, вечером, на рассвете, большими группами и один на один. Однажды он во время боя оторвался от своей группы, закрутившись в карусели воздушного боя, и остался один. Взяв по карте курс домой, он внезапно увидел на горизонте точку за которой тянулся густой дымный шлейф. Подлетев ближе, он разглядел сильно поврежденный “Cпитфаир”, который изо всех сил тянул к берегу. Он увидел испуганное, молодое лицо пилота в шлеме с поднятыми очками, его страх и безысходность, и не стал его сбивать, наоборот, пристроился рядом и сопровождал до самого побережья, где тот удачно совершил вынужденную посадку. Если бы его спросили, почему он так поступил, он не смог бы ответить, не потому что раненых не добивают, на войне добивают, и они становятся легкой добычей и еще одним крестиком в летной книжке. Не потому что пожалел, на войне не жалеют, и этот англичанин в аналогичной ситуации, может быть, добил бы его точным ударом. Он не знал бы что ответить.
Второй раз он увидел настоящий лик войны перед самой отправкой на восточный фронт. Над аэродромом пролетал разведчик союзников, что бы сфотографировать расположение и численность их войск, он сделал несколько проходов на большой высоте, а потом немного снизился, видимо обзору мешала облачность. Дежурная пара истребителей уже запускала двигатели, когда отличились зенитчики из охраны аэродрома. После второго залпа по разведчику, тот сначала беспорядочно закувыркался в воздухе, а потом выровнялся и по крутой спирали пошел вниз и упал на лес. Удар был сильным, но взрыва не последовало, и “опель” дежурного офицера сразу выехал на место падения. Через четверть часа он вернулся, и из кабины вывели пилота разведчика. Его лицо представляло собой красно-черную маску из сгоревшей кожи и засохшей крови, он вылез из машины удерживаемый от падения конвоирами. На него было страшно смотреть, на этом обожженном, уже не человеческом лице выделялись белые, как сварившееся яйцо, глаза. Они не имели ни радужки, ни зрачка, все превратилось в один мутно-белый цвет с черными прожилками. Видимо зенитный снаряд разорвался у самой кабины, и осколки разбили ее фонарь, а раскаленные газы выжгли все внутри. Этот бельгиец, как оказалось позже по документам, стоял, покачиваясь и держась за автомобиль, было видно, что он испытывает жуткую боль, но только из черных, сведенных стальной судорогой скул сочилась сукровица, а невидящие глаза были направлены в небо, которое уже никогда не увидят. Подошедший начальник штаба тут же разогнал всех летчиков подальше от пленного, а сам увел его в штаб и откуда разведчика отправили в госпиталь. Пилоты, которые это видели, в тот день ни с кем не разговаривали, а вечером, закрывшись в буфете, напились почти до бесчувственного состояния, только бы не вставал перед глазами образ сбитого бельгийца из королевских военно-воздушных сил.
Все это вспоминал лейтенант люфтваффе Пауль Ковальски, пока адъютантский “Kubelwagen” возвращал его в свою часть, подпрыгивая по петляющей между деревьями дороге. Свет фар, споря с солнечными лучами, выхватывал в утреннем тумане кусты по краям, и казалось, что многорукие чудовища из тумана тянуться поперек, пытаясь преградить путь ранним путникам. Маленький автомобиль кидало из стороны в сторону и это не давало заснуть лейтенанту, не спавшему всю ночь, он только временами проваливался в забытье и тогда перед ним вставали картины из его жизни, одна за другой, от самого детства и до войны. Сейчас Пауль возвращался из соседнего рабочего поселка, куда ездил в госпиталь навестить своего бывшего ведомого. Дорога туда была неблизкой, выехать пришлось только вечером из-за большого количества вылетов и постоянной боевой готовности, объявленной с утра. Пауль хотел узнать, как дела у друга и поддержать его, дела у друга оказались очень плохие.
Вчера, после обеда две пары истребителей “Мессершмидт-109” поднялись в воздух, что бы патрулировать небо над своими войсками. Русские самолеты постоянно делали попытки штурмовки немецких автоколонн, они подбирались и на рассвете и днем и даже поздним вечером, почти в полной темноте, они применяли для этого самые разные самолеты, и тяжелые бомбардировщики и фронтовые бомбардировщики, и различные истребители и даже устаревшие этажерки-бипланы. Ко всем этим самолетам русские приспособили реактивные установки, которые при удачном залпе по колонне на дороге, выкашивали солдат противника целыми взводами. Высшее командование из-за этого нервничало, давило на авиацию, что бы та не допускала появления русских самолетов над немецкими войсками. Поэтому в воздухе постоянно патрулировали истребители и в случае обнаружения противника, атаковали сами или вызывали подмогу. Пауль Ковальски уже четвертый раз проводил свое звено над зоной ответственности, когда увидел внизу, ползущие тени. Эскадрилья русских самолетов летела над самой землей, на бреющем, огибая весь рельеф местности и уже почти подобрались к цели, вытянувшись в цепочку, и как змея, была готова ужалить свою жертву. Пауль скомандовал атаку второй паре со встречного курса, а сам толкнул вперед до отказа рукоятку управления двигателем и отжал штурвал от себя вводя самолет в пикирование. Русские самолеты быстро росли в сетке прицела, стало видно, что это три тупорылых “крысы” и шесть их устаревших собратьев И-153. Бипланы уже стали поочередно пикировать на цель, когда Ковальски с предельного расстояния дал длинную очередь из пушек, что бы напугать противника, обратить на себя внимание и сбить их атаку. Один И-153 вильнул в сторону, но остальные, к чести их пилотов, остались на курсе и прицельно выпустили из под крыльев ракеты. Самолеты взмыли вверх, а дымные следы с огоньками на концах протянулись дальше и уткнулись в дорогу проходившую по полю. На дороге тут же расцвели вспышки разрывов, секундой спустя до самолетов дошли хлопки ударной волны , транспортные колонны остановились, машины стали разъезжаться в разные стороны, от них в рассыпную разбегались точки людей. Ковальски с ведомым молнией налетели на последний биплан, который натужно ревя мотором карабкался вверх для захода на новую атаку. Самолет представлял отличную цель, распластанные в стороны крылья, голова пилота запрокинутая назад, пытающегося разглядеть против солнца противника, звезды на крыльях и даже большую, темную заплату на правом стабилизаторе. После нажатия на гашетки Мессершмит вздрогнул от отдачи, и девять из двенадцати выпущенных снарядов на огромной скорости впились в верхнее и нижнее левые крылья И-153. Ковальски энергично потянул штурвал на себя, что бы вывести стремительно несущуюся машину из пикирования, и перед тем, как потемнело в глазах от сильной перегрузки, увидел, как у биплана отваливаются обрубленные под корень, оба крыла. Когда лейтенант вновь обрел способность видеть, то впереди, в пятидесяти метрах перед ним было голубое брюхо ведущего тройки И-153. Ковальски нажал на гашетки и тут же нажал на правую педаль и рванул штурвал вправо и на себя. Он не видел попал ли он или нет в цель, но в данный момент в голове была мысль не попасть под пулеметы этого самолета проскочив вперед. Затем он увидел протянувшиеся слева серые веревки пушечных выстрелов.
- Это Волк-2, я его сбил. – в наушниках раздался, сквозь треск, голос ведомого. Молодец напарник, не растерялся и воспользовался своим положением позади. Ковальски перевернул свой самолет на левое крыло и увидел сбоку падающий отвесно на землю биплан без хвостового оперения.
- Молодец Волк-2,отлично, так держать, не отставай.
Пауль стал оглядываться вокруг и увидел вторую пару мессершмитов атакующих ушедшую вперед тройку бипланов, за ними гнался, стреляя короткими очередями И-16, а другой пары “крыс” не было видно.
- Волк-4, Волк-4, у тебя на хвосте русский, берегись, у тебя на хвосте “крыса”.- Крикнув это Ковальски до боли в шее вывернул голову назад и даже прислонился щекой к холодному, вибрирующему стеклу, что бы заглянуть назад. Ведомого он не увидел, зато разглядел на фоне солнца заходящую на них, как на учениях, пару И-16.
- Волк-2, сзади русские,-с хрипом выдохнул Пауль и перевернув машину через крыло, плавно, но сильно потянул упирающийся штурвал на себя. Самолет перешел в пикирование, скорость быстро росла, вот уже прямо под капотом проносится поле, звук двигателя поднялся почти до визга, машина мчится отвесно вниз, увлекаемая силой тяжести и тягой мотора в тысячу восемьдесят лошадиных сил, в глазах опять быстро темнеет, но сквозь разноцветные точки стоящие перед глазами Пауль видит выплывшую сверху линию горизонта. Мотор звенит на высоких оборотах, и еще через секунду Пауль ушел на иммельман, что бы зайти в хвост русским. Перегрузки уже не так сильны, снова переворот через крыло и Ковальски видит летящего в крутом вираже напарника и стреляющий в него изо всех стволов русский истребитель. Волк –2 толи испугался на низкой высоте делать переворот, то ли растерялся от неожиданности, но сейчас его жизнь висела на волоске.
- Меня подбили…мама…больнаааа…, - Срывающийся с крика на животный хрип и затихший голос ведомого. Его самолет с дымом и черным шлейфом уходит вниз, перед самой землей выравнивается и с ходу падает на брюхо в поле. Видно как отлетают крылья, отламывает и отбрасывает в сторону мотор, и остатки фюзеляжа перевернувшись раз через фонарь кабины застывают на земле. Ковальски целится в отставший И-16 и нажимает обе гашетки, самолет два раза крупно вздрагивает от выстрелов пушек, а потом начинает вибрировать только от работы пулеметов. Русский, явно получив несколько попаданий, делает резкий вираж вправо, от кончиков его крыльев в воздухе вырастают белые туманные полоски, а затем самолет встает на дыбы и падает в штопор. Так как весь бой происходил на высоте ниже двухсот метров над землей то русский пилот, не успев выпрыгнуть, врезается в землю и его самолет взрывается. Ковальски в ярости, он абсолютно не думает, руки сами делают то что уже не раз делали в бою, а в ушах все еще слышится нечеловеческий крик ведомого. Второй, ведущий, русский пикирует вниз, может быть, что бы разглядеть место падения своего напарника, а затем идет вверх. Пауль дает длинную пулеметную очередь, дырявя фюзеляж И-16 от хвоста до мотора, и пулеметы тоже смолкают. В ярости Ковальски собирается идти на таран, но резко отворачивает в сторону поняв разумом, что на такой скорости, с ходу, погибнет от этого удара и сам.
- Я Волк-1, я Волк-1, идем домой. -враги разбегаются, русский уходит со снижением, налево, Ковальски – направо, в сторону своего аэродрома…
Поздним вечером приехав в госпиталь, Пауль нашел ведомого лежащим в отделении для тяжело раненых, у него были пробиты осколками обе ноги, компрессионный перелом позвоночника, и весь низ живота, бедра и ноги были обварены кипятком из системы охлаждения мотора. Фридрих находился в полубессознательном состоянии, ему каждый час делали уколы морфия, что бы хоть как-то уменьшить сильную боль в ошпаренном теле, даже если он выживет, то останется навсегда инвалидом, вряд ли сможет ходить, да и о женском поле тоже можно будет забыть. Пауль сидя возле друга вспоминал их отпуск перед отправкой домой.
Они познакомились на вокзале приехав в Дрезден перед отправкой на восточный фронт, ехали в разных вагонах, и выйдя на перрон, разговорились, а потом и подружились во время отпуска. Оказалось они воевали в соседних эскадрильях и теперь назначены в одну и ту же часть. Вместе разгуливали по городу, пили пиво в кабачках, знакомились с девушками. В одну из прогулок новые друзья познакомились с двумя хорошенькими танцовщицами ресторана, у Пауля это перешло в знакомство на одну ночь, а вот у Фридриха с Мартой, так звали вторую девушку, разгорелся нешуточный роман. Всю вторую половину отпуска они провели вместе, ходили в гости к родителям Фридриха, к родителям Марты, ездили за город на пикники, ходили в кино, в общем вели себя как все влюбленные, которые нашли свою половинку. Когда пришло время расставаться, Марта сдерживалась изо всех сил, что бы не расплакаться на вокзале при друзьях и родственниках, Фридрих тоже был печален, держал Марту за руку, и часто что то шептал ей на ушко. Потом он сказал, что скоро приедет в следующий отпуск, и тогда они поженятся. Марта улыбнулась, смущаясь родителей, поцеловала Фридриха в щеку и прижалась к нему.
И вот теперь такое ранение, бедный друг, бедная Марта. Да, во время воздушного боя, Пауль тоже часто старался попасть в кабину пилота, двигатель или баки. Это обеспечивало быструю победу, как удар козырной картой в карточной игре. Летчик никогда не задумывался о последствиях для сбитых пилотов, они были условными фигурами в игре, как будто и не было во вражеских самолетах людей, а сами машины, ожив, вели с ним воздушные бои, и он уничтожал холодный, бездушный металл.
Наконец лес расступился и “Kubelwagen” въехал в деревню. Раньше тут был колхоз, за деревней были колхозные поля, немцы, разровняв тракторами, превратили их в аэродром. В клубе разместился штаб авиадивизии, со здания был сорван красный, выцветший транспарант о коллективизации и на его место водружен фашистский флаг. По домам расквартировались летчики и солдаты БАО, из колхозной механической мастерской сделали ремзону мотористов, в пустом колхозном амбаре расположился склад боеприпасов. Пауль поблагодарил водителя, вылез из машины, и тяжелой походкой прошел в сени “своей” избы . Хозяйки дома уже не было, Пауль увидел ее работающей в огороде, она что то делала наклонившись между грядками. Хозяйке было около сорока лет, она одна жила в доме, но по отсутствию спрятанных фотографий в доме и по справному хозяйству, находящемуся в хорошем порядке, можно было сказать, что у нее точно есть муж, а возможно и сын, которые были мобилизованы в армию. Ковальски относился к ней хорошо, никаких притязательств или еще какого либо цинизма войны. Требовал только, что бы всегда можно было поесть, причем, когда вселился, отдал ей офицерский паек и приносил еще продукты, которые выдавались офицерам со склада. Впрочем издевательств с населением не было и во всей части, в первый месяц войны командир отправил в пехоту трех мотористов, которые напились деревенского самогона и пытались изнасиловать дочку крестьянина. Пожилой дед девушки, уж откуда только сила взялась, принес здоровый деревянный кол из сеней и приложил по спине двоих насильников, а третий успел выскочить и поднять тревогу. Командир части долго смеялся, когда ему доложили про этот инцидент, сказал, что это за солдаты, которые втроем не могли старика одолеть, но потом стал серьезным и наутро, перед строем зачитал приказ о переводе этой троицы в пехоту.
Пауль постучал согнутым пальцем по стеклу привлекая внимание хозяйки. Женщина распрямила спину, посмотрела в окно и поспешила в избу. Во время завтрака, Пауль вспомнил, как позавчера в штаб привели сбитого русского летчика, он выбросился с парашютом, и не очень удачно приземлился на лес, запутавшись в ветвях и стропах. Летчик ничего не понимал по немецки, и сначала был очень сильно испуган. Когда он понял, что его не собираются расстреливать, то заметно приободрился. Тем вечером отмечали второе рождение адъютанта командира группы, его на взлете атаковали русские ИЛы, самолет попал в воронку от снаряда, сломав шасси завалился на нос, двигатель вспыхнул, а через секунду загорелись баки, и начали взрываться боеприпасы. Спасательная команда боялась приблизится к костру на середине взлетного поля. Все успели подумать, что Гюнтер погиб, когда прямо из пламени, прикрывая рукавами лицо, в горящей куртке выскочил пилот, целый и невредимый. Русского привели на этот праздник, налили и ему, Иван сначала отказывался, но потом выпил, потом еще и еще. Через час переводчик стал не нужен, летчики понимали друг друга без слов, международные размахивания сложенными лодочкой руками, демонстрация виражей, петель и иммельманов. Еще через час все вместе сфотографировались на память, а спустя еще два часа все разошлись спать, русский, разумеется под охраной. Наутро его увезли в штаб армии на допрос. Жаль, подумал Ковальски, наверняка попадет в концентрационный лагерь, а ведь отличный парень, такой же летчик , у нас с ним гораздо больше общего, небо, техника, самолеты, возраст наконец, а разделяет всего лишь название страны и линия фронта.
За всеми этими мыслями Пауль позавтракал и на час до полетов решил прилечь прямо на лавке в горнице.
* * *
-Раз… раз… раз, два, три, уффф.
Михаил Поречников заканчивал утреннюю пробежку. Болела правая нога, но терпеть было можно и он упорно хотел закончить обычный кросс. Сегодня уже легче, вчера еле вытерпел, угораздило же подвернуть ее при приземлении, хотя не каждый день прыгаю с парашютом, да еще и ночью. Ну кто мог подумать, что ночью, уже над линией фронта, в истребитель, может попасть зенитный снаряд? Да никто, это вопреки любой теории вероятности, вот уж точно Суворов говорил – пуля дура… Прямое попадание в двигатель, кажется восьмидесяти восьми миллиметрового зенитного снаряда, почти перевернуло самолет в воздухе вокруг своей оси, двигатель сорвало с моторамы, Михаила с размаху ударило головой о прицел, правда разбившиеся очки и шлем сильно смягчили удар, и самолет закружился как осенний лист падая вниз. Пилот на ощупь открыл фонарь и преодолевая центробежную силу, вдавливающую в кресло и тянущую за парашют в кабину, перевалился через борт. Затем темнота, только светлое пятно купола парашюта над головой, и удар о землю.
Хотя, что значит подвернутая нога в сравнении с тем, что возможно он спас десятки наших солдат. Начало уже смеркаться, когда их аэродром посетил немецкий разведчик. Его квадратный силуэт на большой высоте прошел над аэродромом, развернулся и набирая еще большую высоту потянул к своему аэродрому. Весь летный состав части отдыхал после тяжелого дня и уже готовился отойти ко сну, самолеты еще не были готовы к взлету, не заправлены и не снаряжены боекомплектом. Эскадрилья полчаса назад вернулись с боевого вылета и механики только приступили к подготовке, и начали, разумеется, с командирской машины, поэтому была готова только она. Михаил накинул парашют, с ходу запрыгнул на крыло, вскочил в машину и нажал стартер. Механики уже оттаскивали тормозные колодки, мотор не успел остыть после предыдущего вылета, и как только давление масла подошло к норме, Поречников окинул взглядом приборы, дал газ и самолет подпрыгивая выскочил на взлетно-посадочную полосу.
ЛаГГ карабкался ввысь, шаг винта установлен минимальный, мотор работал на пределе, не помогали даже открытые створки радиатора, а стрелки температуры масла и воды подрагивали у границ красных секторов, от перепада давления кровь стучит в ушах и отзывается болью в затылке. Наконец точка немецкого разведчика опустилась почти до линии горизонта и советский истребитель начал стремительно догонять противника. Земля с этой высоты была темной, на ней уже наступили сумерки, а здесь, на высоте девяти тысяч метров, все еще светило висящее над горизонтом, солнце. Михаил усмехнулся мысли, что сумел посмотреть закат солнца в обратную сторону. Над головой на потемневшем небе, проступили звезды, на такой высоте они видны всегда, и днем и ночью, в любую погоду, потому что облаков и дождей так высоко не бывает. Наконец немецкий разведчик приблизился на дистанцию выстрела, это был Фокке-вульф-189, “рама”, так не любимая на всех фронтах и во всех родах войск, пролетала “рама” – жди артобстрел или, еще хуже, бомбардировку. От фашиста к истребителю протянулась ниточка трассеров, у немецкого стрелка сдали нервы, и он открыл огонь с максимального расстояния. Начало очереди ушло в сторону, но последние пули пролетели в опасной близости от ЛаГГа. Поречников практически не мог маневрировать, его самолет летел на предельной своей высоте, малейшее неосторожное движение штурвалом могло привести к срыву воздушного потока с крыла и падению в штопор, время от времени усилие на штурвале опасно уменьшалось и он начинал подрагивать, а сквозь рев мотора пробивался шелестящий шум завихрений воздуха на кончиках крыльев. Быть расстрелянным в упор при атаке, Михаилу совершенно не улыбалось, может фашистские стрелки и новички, но советский самолет неподвижно висящий прямо по центру задней полусферы, представлял собой отличную мишень и для непрофессионала. Тогда тщательно прицелившись, Поречников дал длинный залп из всего оружия по кабине вражеского стрелка, она тоже была превосходно видна, как блестящий в лучах солнца, вытянутый стеклянный аквариум висящий в конце кабины, между двумя рейками фюзеляжа. Он видел, что попал, в районе фюзеляжа мелькнула серия вспышек разрывов, и заблестели на солнце падающие вниз плексигласовые и дюралевые осколки кабины. Разведчика рвануло вверх, но его пилот сумел среагировать и выправить самолет. Нос ЛаГГ-3 отдачей пушки тоже подкинуло, и чуть было не свалило балансирующий на грани штопора истребитель вниз. Михаил стал осторожно приближаться к врагу, в каждую секунду ожидая встречной очереди, но фашист решил сделать попытку оторваться в пикировании и начал резко снижаться, что бы получить в плотном воздухе свободу маневра. ЛаГГ тоже спикировал и стал быстро догонять “раму”, наконец немец заполнил своим телом почти весь прицел и тогда капитан перевел прицел на правый двигатель и дал залп. Вспышки на крыле немца, черный дым из двигателя и быстро увеличивающиеся в потоке воздуха языки пламени, и разведчика стало заносить вправо. Скорость падения все возрастала и стала уже угрожающей, то ли фашист решил сбить пламя в пикировании, то ли его самолет был уже неуправляемым, но Михаил решил добить врага наверняка. Он явно не успевал прицелиться, немецкий самолет угрожающе приближался и заполнил уже весь обзор. Тогда капитан, что бы уменьшить скорость, рванул на себя рукоятку управления двигателем вместе с ручкой управления шагом винта. От этого весь истребитель затрясся крупной дрожью, грозя развалиться в воздухе, из моторного отсека потянуло горелой резиной и горячим моторным маслом, но это дало необходимые мгновения для прицеливания. Когда снаряды второго залпа рвали на куски левый мотор немца, Поречников увидел краем глаза, как от фюзеляжа Фоккера отделились две точки и промелькнули назад. После того, как истребитель вышел из пикирования, стало видно падающий отвесно к земле и разламывающийся в воздухе разведчик, а выше, на фоне неба, уже распустился один парашют с висящим под ним пилотом фокке-вульфа. Спустившись затем на высоту одного километра, ЛаГГ направился в сторону нашей территории, где его и настиг зенитный снаряд.
За такими мыслями Михаил оказался перед КПП аэродрома.
- Стой, кто идет? – из кустов раздался невидимый голос.
- Товарищ капитан, не признал, здравия желаю. – на дорогу вышел солдат в выгоревшей форме, в руках винтовка, глаза красные от бессонной ночи. Это был мужчина уже в годах, старшина из взвода охраны.
- Иванов? Молодец. Как прошла ночь?
- Отлично, товарищ капитан, все спокойно. Замерзли только под утро, холодает уже по ночам.
- Ну, это не самое страшное, зато не уснете. У бомбардировщиков, вон, диверсанты часовых спящими перерезали и склад боезапаса минировали, хорошо один техник ночевал в кабине самолета, заметил и поднял тревогу, а то бы все вместе с техникой на воздух взлетели.
- Да, хватает гадов, но за нас не переживайте, товарищ капитан, не прозеваем, вот только за молодых маненько волнуюсь, как бы с ними чего не случилось, мальчишки еще. Каждый час посты обхожу, начальник караула , он сам по себе, а я сам, тихонечко и без расписания, на всякий случай, пока не один не подвел, молодцы ребята.
- Ну и отлично, Алексей Евграфович, счастливо, мне надо спешить.
- И вам так же, товарищ капитан, удачи сегодня.
- Спасибо.
Михаил быстрыми шагами поспешил через кротовый городок к малюсенькой речушке протекавшей через территорию части. Там он скинул майку и осторожно, что бы не поскользнуться на глинистом берегу, спустился к воде. Меж берегов, над водой, стоял густой-густой туман. Спустившись вниз человек почти переставал видеть даже свои ноги. Словно не водой было наполнено русло, а молоком, и только разогнав его можно было увидеть блеснувшую под туманом темную воду. Плеснув на себя холодной воды, Михаил даже ухнул, когда она попала на разгоряченное бегом и физическими упражнениями тело. Холодным ожогом вода прокатилась по коже, заставив замереть сердце на долю секунды. Точно также как полтора года назад.
Он тогда летал на “Чайке”, одном из лучших истребителей Поликарпова , мощный мотор, убирающиеся шасси, биплан, превосходная маневренность и сильное вооружение. Зима, февраль 1940 года, Карельский перешеек, война с финнами. Летали в основном на штурмовку финских укреплений и сопровождение бомбардировщиков. Финны укрепились на своей линии Маннергейма, и наши войска были вынуждены каждый километр, даже не то что бы километр, а каждую сотню метров отбивать медленно, с большими потерями, буквально выковыривать финнов из дотов, блиндажей, бункеров, преодолевать противотанковые рвы, бетонные надолбы, минные поля. Наша авиация проводила бомбардировки линии обороны. Что бы пробить многометровые бетонные стены и перекрытия использовались тяжелые бомбардировщики ТБ-3 и средние бомбардировщики СБ. Финские же ВВС были укомплектованы самыми различными самолетами. Применялись машины: германского производства - Фокке-Вульф FW44J "Штиглиц" , чехословацкого - Аэро А-32 и Лeтов S-218A , английского и финского - Де-Хевилленд "Мот", Глостер “Гладиатор” , а также самолеты местной разработки..
Михаил проводил вылет на прикрытие бомбардировщиков. Шестерка СБ-2 шли низко над землей, даже на такой высоте холодный ветер проникал в щели, обдувал летчиков, не спасали ни теплые куртки, ни унты, ни шерстяные шарфы, а на высоте было еще холоднее. Металл самолетов замерзал так, что прикосновение к нему незащищенными участками тела оставляло на нем кусочки примерзшей кожи. Штурманы, пилоты, стрелки бомбардировщиков старались поменьше шевелиться, что бы сохранить под мехом курток, штанов и унт тепло, отодвигались от лючков и щелей, от бойниц пулеметов. Летчикам-истребителям приходилось перед вылетом намазывать лицо толстым слоем жира, что бы в открытых кабинах, которые были у И-153, “Чайки”, не получить обморожение. Только при приближении к цели бомбардировщики стали подниматься на высоту три тысячи метров, что бы оттуда, подобно хищным металлическим птицам, спикировать на свою жертву и нанести точный, разящий удар бомбами и пулеметами.
Поречников во время полета осматривал небо вокруг и проплывающую под крыльями землю, во время виражей она оказывалась сбоку и были видны покрытые снегом болота, темными пятнами льда выделялись карельские озера и прожилки рек и речушек. Белым мехом ,покрывающим землю, с высоты выглядел лес, черным подшерстком смотрелись стволы деревьев на болотах. Вся земля была белой, искрящейся в лучах зимнего солнца в морозный день. В воздухе не было ни облачка, видимость миллион на миллион, и пролетая мимо ползущих бомбардировщиков, Михаил видел сквозь стекла кабин, лица их пилотов, а в полукруглых носовых кабинах мелькали фигуры штурманов. Хоть финские ВВС были немногочисленны, но при встрече дрались сильно, смело, отчаянно, было видно, что они защищают свою землю, свою страну, и поэтому присутствие наших истребителей охранения придавало уверенности экипажам бомбардировщиков.
Показалась одна из очень немногочисленных в этих краях, дорога, ведущая к линии фронта. По ней сплошным потоком двигались пехота, танки, артиллерия, машины и подводы снабжения. Густой лес по краям дороги не позволял расширить проезжую часть или воспользоваться ее обочинами, из-за этого вся эта армада плывущая к фронту двигалась крайне медленно. Танкам и машинам приходилось плестись со скоростью пехоты они мешали друг другу, образуя многочисленные заторы и аварии. Михаил поразился количеству техники и людей брошенных на этот небольшой участок боевых действий. Такая армада, состоящая из нескольких армий должна была смять врага одним напором, одним броском до Хельсинки. Было непонятно, как всей этой силище противостояла маленькая страна с отсталыми вооруженными силами, почти полным отсутствием бронетехники и имеющая на вооружении только морально и физически устаревшую авиацию. И не только противостояла, но и побеждала, наши войска уперлись в линию Маннергейма и не продвинулись за месяц кровопролитных боев ни на шаг, при этом неся огромные потери убитыми, ранеными и обмороженными.
Наконец показалась линия фронта. На белом снегу, черными кляксами и рваными ранами выделялись воронки от бомб и снарядов, вывороченные с корнями деревья, земля вдоль всей линии фронта была распахана взрывами, уродливыми шрамами на белом теле земли выглядели ломанные линии окопов, ходов сообщения, опухолями смотрелись купола блиндажей и землянок. Финская линия обороны была построена раньше и поэтому не так выделялась. Равномерно занесенные снегом, финские укрепления были словно выдавлены гигантским штампом, ровные рвы, правильные четырехугольники дотов и блиндажей, расположенные на одинаковом расстоянии огневые точки пулеметчиков и равномерно распределенные, отлично укрытые от наземного обстрела, зенитные установки. Вокруг финской линии обороны земля была похожа на лунную поверхность, внутри больших воронок от разрывов снарядов находились маленькие, воронки смешивались, разделялись, наплывали друг на друга, воронки были и старые, занесенные снегом, и новые, бросающиеся в глаза своей чернотой. Вся эта перепаханная полоса перемешанной земли со снегом начиналась на самом горизонте и упиралась в него с противоположной стороны. На нейтральной полосе было видно восемь сгоревших советских танков, их следы присыпанные снегом, начинались от кромки леса, проходили через наши окопы, затем начинали петлять и заканчивались сгоревшими черными коробками. От двух танков еще поднимался дым. С высоты полета было не разглядеть конструкции танков, но Михаилу некоторые показались большего размера, чем обычные, особенно выделялся один танк, размер которого почти в два раза превышал размеры своего соседа.
В то время, как бомбардировщики один за другим срывались в пикирование, сбрасывали бомбы и уходили в сторону для повторной атаки, истребители крутились сверху, выполняя противозенитные виражи. Небо наполнилось черными шарами разрывов зенитных снарядов, от земли к самолетам тянулись смертельные пунктиры очередей, пытаясь нащупать цель и ударить, разорвать, уничтожить не званных крылатых гостей. Бомбардировщики не обращая внимания на зенитные установки, сосредоточили свою атаку на артиллерийских батареях, которые сдерживали наши наземные войска. Вот на пути одного СБ, перед самой прозрачной кабиной раздался взрыв зенитного снаряда и самолет не выходя из пике врезается в землю, взрыв раскидывает его обломки на сотню метров вокруг. Вот светящаяся, пунктирная строчка пересекла тело еще одного бомбардировщика, и следом за самолетом потянулся белесый дымный след. Самолет Поречникова тряхнуло, Михаил огляделся и увидел появившиеся в нижнем крыле два отверстия величиной с кулак. Задели все таки, но самолет исправен и нормально управляется. Выровнявшись после набора высоты, лейтенант поискал, в очередной раз, на горизонте врага и увидел, откуда и ожидал, на голубом фоне со стороны финских тылов, темные черточки. Эти черточки быстро приближались, видимо вызванные по рации на подмогу наземными войсками. Михаил огляделся еще раз в поисках своих ведомых, те болтались ниже его и немного южнее места штурмовки, уворачиваясь от очередей с земли Ни о каких сигналах на таком расстоянии не могло быть и речи, поэтому лейтенант направил свой самолет в одиночку навстречу врагу. Четыре финских самолета быстро приближались и вскоре стало видно, что это немного устаревшие английские истребители Глостер “Гладиатор”, бипланы с хорошей маневренностью, пулеметным вооружением, мотором воздушного охлаждения и неубирающимся шасси, их основным недостатком были низкая скорость и малый калибр оружия. Чайка, однако, тоже была машиной не новой и поэтому имела незначительное преимущество перед Глостерами. Михаил несся им наперерез, но финны не обратив на него никакого внимания промелькнули навстречу и устремились к бомбардировщикам. Сделав крутой вираж “Чайка” развернулась им в хвост и стала догонять противника, а Глостеры разделившись, по одному, направились за нашими бомбардировщиками. Вот один СБ-2 пробитый пулеметными очередями, задымил и начал стремительно скользить вниз волоча за собой след дыма и пара от обоих двигателей. Другой Гладиатор сел на хвост бомбардировщика и короткими прицельными очередями бил по фюзеляжу, стремясь попасть в пилота или баки, а, в свою очередь, сзади у финна уже повис наш И-153, из ведомых. От “Чайки” к финскому самолету тянулись светящиеся пунктиры, от Глостера отлетали куски обшивки, фанера, обрывки полотна с крыльев, но он продолжал добивать наш бомбардировщик не обращая никакого внимания на свои собственные повреждения. СБ-2 пытался уворачиваться делая правые и левые виражи, финский летчик не отставал, и так же на его хвосте висел наш маленький истребитель. Кто кого собьет раньше? Наконец финский истребитель густо задымил, и из шлейфа дыма стали проглядывать желтые языки пламени. И-153 уже отвернул в сторону, когда произошло непредвиденное, “Гладиатор” увеличил скорость и догнав бомбардировщик, свалился на него сверху. Обе машины вместе пролетели несколько мгновений вперед, затем СБ-2 задрал нос, потерял скорость и провалился вниз. Две машины, объятые пламенем, сцепившись между собой и кружась в смертельном танце, упали на землю и взорвались.
Поречников видел эту сцену со стороны, догоняя последний Глостер. Вот он уже зашел ему в хвост, пальцы легли на алюминий гашеток, но финский летчик заметил нападавшего и резко рванул свою машину в свечку. Михаил тоже потянул упирающийся штурвал на себя, обе машины некоторое время неслись вертикально вверх. Лежа на спине, слыша в ушах удары своего сердца, чувствуя надрывное клокотание своего двигателя, Поречников опять поймал в прицел финский самолет, но финн предугадав атаку вновь вынырнул из прицела и перевернувшись через верхнее крыло ушел в пике. Сброс газа, мгновения падения хвостом вперед, переворот, рычаг РУД вперед до отказа, мгновение невесомости, кровь отливает от головы, и самолет влекомый силой тяжести, помноженной на мощность мотора, устремляется к земле. “Гладиатора” уже нет впереди, лишь краем глаза лейтенант улавливает мелькнувшую слева точку
- Врешь, не уйдешь ,- Михаил тянет штурвал влево и на себя. После того, как машина стабилизировалась после такого виража, лейтенант оглядывается и обнаруживает, что финский самолет исчез. Правый вираж, финна не видно, левый вираж – то же самое. Привстав с сидения, насколько позволяли ремни, Михаил заглядывает назад, но только успевает повернуть голову, как под крылом проносится стайка трассеров. Плюхнувшись на сидение, летчик бросает самолет в крутой правый вираж, истребитель скрипит, слышен звук срывающегося воздуха. Штурвал до упора влево и снова изо всех сил на себя. Делая глубокий левый вираж Михаил пытается оглядеться и в это время по самолету бьет град попаданий. В десяти сантиметрах от плеча Михаила, от края кабины отскакивает, сорванная пулей, дюралевая окантовка и больно бьет по предплечью, штурвал трясется в руках пытаясь вырваться, стрелка манометра масла падает на ноль. Поречников тянет штурвал на себя и сразу же, едва только самолет начинает поднимать нос, изо всех сил, упираясь спиной в металлическую спинку сидения, отжимает штурвал от себя. Отрицательная перегрузка срывает с сидения, привязные ремни трещат и впиваются в плечи, мусор, маленькие гайки, песок, все это взлетает в воздух, выскакивает из-под ног и уносится из кабины, глаза наливаются кровью, комок из желудка словно подпрыгивает и застревает в горле. Двигатель сразу зачихал выпив за две секунды весь бензин из карбюратора, самолет крупно завибрировал в такт мотору. Видя, сквозь красную пелену, выпрыгнувшую из-под капота землю, лейтенант делает полный левый вираж, и видит финна впереди и сверху – где и ожидал. Гладиатор покачивает крыльями и делает небольшие пикирования, пытаясь найти ускользнувшую цель. Снова охотник и жертва меняются местами. “Чайка” настигает финский самолет, когда тот начинает делать разворот, небольшой доворот для упреждения, очередь изо всех пулеметов, и за Гладиатором начинает тянуться тоненькая струйка дыма. Подбитый самолет вновь пытается уйти в мертвую петлю, перевернувшись в верхней точке, он начинает пикировать к земле со все возрастающей скоростью. Наш истребитель не отстает, земля стремительно несется навстречу, все внимание на Глостер, вот он уже почти в прицеле, еще капельку, еще чуть чуть, и тут вместо серой коробочки финского истребителя на белом фоне, в прицеле вспыхивает взрыв. Поречников тянет штурвал на себя и замечает в стороне, краем глаза, неестественно большие деревья, и альтиметр показывающий нулевую высоту. Скользнув по касательной, И-153 падает на лед озера, в воздух взлетают тучи снега и ледяной крошки, со скрежетом отваливается поврежденное нижнее крыло, самолет заваливается направо. Чайка скользит по льду, раскидывая барханы снега и вращаясь вокруг своей оси, наконец самолет почти останавливается и в это время лед проваливается сначала под двигателем, а затем и под крыльями. Совсем тонкий лед откалывается большими кусками, двигатель уходит под воду, самолет встает вертикально и начинает быстро погружаться в промоину. Михаил, не пришедший еще в себя после падения, несколько секунд смотрит на поднимающуюся в кабине воду и только когда она, дойдя до колен, просачивается сквозь одежду и обжигает холодом ноги, начинает судорожно отстегивать ремни и парашют. Когда вода поднялась до края кабины, летчик выкарабкался из нее и перевалившись через борт снова попал в ледяные объятия. Как он пытался выбраться из промоины, Михаил почти не помнит, тонкий лед краев промоины все время обламывался, при каждом движении ледяная вода омывала тело и сводила судорогой мышцы, пальцы рук перестали подчиняться и потеряли чувствительность. Летчик снова и снова падал в воду, из последних сил он добрался до места, где лед был толще, вылез на него и потерял сознание.
Очнулся лейтенант в лазарете, лежа животом на деревянном топчане, чьи то сильные руки мяли и растирали его спину. В нос ударил сильный запах спирта и каких то лекарств, гниющего мяса, аммиака. Со всех сторон доносились стоны, кто-то тоненьким голосом умолял помочь, тяжелые вздохи, мат. Когда Поречников попытался перевернуться все тело пронзила острая боль. Женский голос произнес “Потерпите минутку, товарищ лейтенант”. Затем эти же руки поправили одетый на нем чей то свитер и помогли перевернуться на спину. В полумраке лазарета Михаил разглядел склонившуюся над ним девушку. Девушка была в фуфайке, в армейской шапке-ушанке, не завязанные шнурки которой разметались в стороны. Красный кончик носа и синие круги под глазами не придавали ей привлекательности, но несмотря на это, даже самый придирчивый эстет не назвал бы ее дурнушкой.
- Товарищ лейтенант, вы в лазарете. Вас три часа назад бойцы с озера привезли чуть живого, думали не отогреем. – Михаил попытался сесть на топчане, но снова по позвоночнику ударила боль и он, что бы не застонать, прикрыл глаза и стиснул зубы.
- Товарищ лейтенант, - с нажимом произнесла девушка, - не шевелитесь. Вам сейчас покой нужен, лежите, согревайтесь. Я через два часа подойду, снова мазью вас растирать буду.
- Мне в часть надо, они не знают, что я жив.
- Никаких частей, у вас может быть бронхит или воспаленье легких или еще чего. – Ее искренний гнев так не вязался с ее мягкой внешностью, что Михаилу захотелось рассмеяться. – Говорите номер вашей части, я передам, и фамилию.
- Мои документы. Они были в форме. Где моя форма?
- Ой, точно, - девушка всплеснула руками, - извините, товарищ лейтенант, она там, у меня, сушиться.
- Меня Михаилом зовут, Мишей.
- А меня Олесей. Ой, все, я побежала, меня раненые ждут, я передам про вас в часть. – Выпалив все это на одном дыхании девушка не поднимая от пола глаз развернулась и быстро ушла в дальнюю часть барака.
Только теперь Поречников огляделся где он находится. Темное помещение барака тускло освещалось редкими коптящими самодельными лампами. Окон в помещении не было вообще, над головой находились старательно сделанные перекрытия второго этажа, стены были сложены из ровных сосновых стволов, очищенных от коры и проложенных между собой мхом. Все здание выглядело сделанным давно, но капитально и на совесть и только деревянные, наспех сколоченные топчаны не вписывались в аккуратность помещения. Видимо, подумал Михаил, это был финский амбар или какой то склад переделанный нашими войсками в лазарет. Все топчаны были заняты солдатами, на некоторых даже сидели по два, три человека. Многие, из легко раненых, сидели прямо на прошлогоднем сене брошенном у стены. Обмороженные солдаты, даже в теплом помещении тряслись от холода и закутывались в несколько шинелей, Кто то постанывая растирал свою голые, посиневшие и распухшие ноги. Туда и сюда сновали санитарки и санитары, врачи, они проходили вглубь барака, туда, где за, когда то белыми простынями, а теперь грязными и забрызганными кровью, колыхались тени отбрасываемые лампами, слышались резкие приказы, звенели, падая в тазы, металлические инструменты. Вот из за простыней вышел небритый офицер в круглых очках, на фуфайку у него был наброшен халат, перечеркнутый, как трассерами, строчками крови. Пошатываясь и щурясь в полумраке он закурил сигарету и тяжело ступая вышел из барака на улицу. Следом два санитара вынесли носилки с солдатом, по самый подбородок накрытым одеялом, складки одеяла заканчивались где то на уровне коленей, и далее одеяло лежало на пустых носилках. Солдат был без сознания, глаза закрыты, лицо белое, как снег. Два солдата, сидящие возле буржуйки, быстро встали с топчана и помогли переложить раненого на свое место, затем один из них прошептав что то под нос перекрестился и поковылял к выходу, сворачивая на ходу козью ножку. После растирания мазью по спине Михаила стало растекаться тепло и непреодолимо потянуло в сон, за мгновение до сна он почувствовал чью то ладошку на своем лбу и вроде бы, а может показалось, лицо Олеси.
Потом было возвращение в часть, боевые вылеты, конец этой непонятной, холодной в буквальном смысле, войны. Олеся, свадьба, родился сын, весна, и потом это направление с Балтики на западную границу в мае этого года, а затем война. Как там жена с сыном сейчас в Ленинграде? Фашисты рвутся к городу от Эстонии, финны, хоть их и отбросили год назад, быстро наверстывают упущенное. Ему бы сейчас там сражаться, но приказ есть приказ. Очнувшись от воспоминаний и охнув еще раз от брызг холодной воды, Поречников поднялся на берег, вытерся полотенцем, заскочил в свою землянку и не спеша, заправляя портупею, пошел к штабу полка.
* * *
Пауль Ковальски подходил к своему самолету. Стройное, хищное тело, пятнистая серо-черная окраска, грозные пулеметы, зловещее отверстие в коке винта, готовое в секунду выплюнуть две сотни пятнадцати миллиметровых ос начиненных смертью, да, “Мессершмит Bf109F” был отличным самолетом. Настоящий хищник, выносливый, быстрый, верткий. Даже на земле, стоя на узеньких шасси он казался готовым к прыжку, что уж говорить про то, когда он был в своей родной стихии. Подойдя, Пауль поздоровался с механиком, отошли в сторонку, выкурили по сигарете. Затем механик помог надеть и застегнуть парашют и Ковальски запрыгнув на крыло, плюхнулся в кресло пилота. Шлем, ларингофоны, питание рации.
- Это Волк-1, проверка связи.
- Это Волк-2,Волк-1, слышу вас. – Вместо раненого Фридриха ведомым летел новенький.
- Это Волк-3, слышу вас.
- Волк-4, слышу вас.
- Это Волк-1, запуск двигателей.
Пауль высунул голову из кабины, механик увидев его взгляд, показал на двигатель и поднял большой палец вверх. Включив магнето и нажав стартер, Ковальски услышал шипение сжатого воздуха в магистралях, винт дернулся и начал вращаться, один оборот, второй, третий, и вот мотор громко чихнул, выплюнув из выхлопных труб черный дым. Дав средний газ, стоя на тормозах, Пауль оглядел ведомых, все завелись и ждали его приказов. Ветер от винтов гнал волны по траве, механики стояли, придерживая пилотки и поглядывая на своих пилотов. Обороты в норме, температура масла в норме, давление масла в норме, температура воды в норме, горючее полный бак, Ковальски переключил сеть на генератор, генератор работает. Опробовав штурвал и педали Пауль сбросил газ и показал механику убрать колодки.
- Это Волк-1, за мной на взлет.
РУД вперед на одну треть и самолет покатился по полю в направлении взлетно-посадочной полосы. На взлетке, закрылки во взлетное положение, шаг винта в автомат, РУД плавно от себя. Двигатель, энергично раскручивающий тяжелый винт, потянул машину влево. Ковальски аккуратно парировал разворачивающий момент педалями и штурвалом, самолет трясет все сильнее, толчки все более резкие, скорость 170 километров в час, штурвал на себя. Толчки прекратились, машина повисла в воздухе, набирая скорость и тихонько посвистывая предкрылками. Рычаг уборки шасси в верхнее положение, опять шипение воздуха в магистралях и на приборной доске зажглись красные лампочки, что шасси убрано и встало на замки. Делая круг над аэродромом, Ковальски оглядел взлетно-посадочную полосу, взлетели ли все ведомые, и оглянувшись назад увидел их догоняющих и пристраивающихся сзади.
- Это Волк-1, курс двести тридцать, высота три тысячи, как поняли?
- Волк-2, вас понял.
- Это Волк-3, вас понял, отлично, прием.
- Волк-4, вас понял, прием.
Стая хищников полетела осматривать свои владения, и охранять вверенную территорию.
* * *
- Сегодня наш полк прикрывает С-к от налетов, фашисты решили если не захватить, то сровнять его с землей. Из города докладывают о постоянных воздушных бомбардировках. – Майор, с двумя прямоугольниками на голубых петлицах, указкой показывал направления полетов на развешенной карте. – Эскадрилья капитана Поречникова сопровождает штурмовики.
И в ответ на вопросительный взгляд Михаила, уже по дружески.
- У тебя осталось четыре самолета, из них два- новички, погляди на них в сопровождении сначала, а уж потом в бой.
- Слушаюсь, товарищ майор. – Поречников опустил глаза и осталось не понятным, согласен он с решением командира или нет.
- Всем вылет в семь ноль-ноль, Поречников, ты со своими взлетаешь первым и идешь на встречу со штурмовиками вот в эту точку. – майор указал на карте пересечение двух маршрутов. – Остальные, поэскадрильно, взлет за мной.
- Все, все свободны.
Офицеры встали с ящиков расположенных вокруг импровизированного стола и засовывая карты в планшеты, вышли из командирской землянки. Закурили сигареты.
- Отдыхаешь сегодня, Миша? – Конопатый летчик с рыжей копной волос, посмеиваясь, затянулся дымом и глянул прищуренным глазом.
- Сплюнь, Лешка, не дай бог с мессерами встретимся, мне кроме Илов еще и этих, - Поречников махнул в сторону расположения своей эскадрилии. – охранять.
- Да ладно тебе, нормальные пацаны, я разговаривал с ними.
- В том районе Васильева сбили, а он не хуже нас летал. Даже о помощи не успел попросить.
- Не нам решать куда лететь, а куда не стоит. Да и не фрицам эти правила устанавливать, в нашем небе.
- Ладно, посмотрим. – Поречников плюнул в сторону, затушил окурок и быстрым шагом направился к своему самолету.
ЛаГГ-3 стоял прикрытый ветками, которые уже стаскивал механик.
- Доброе утро, Петрович.
- Доброе утро, Михаил Валерьевич. Я уже слышал, вы штурмовики охранять летите?
- Да. Слушай, Петрович, откуда ты все узнаешь? Десять минут назад приказ только я получил, а ты уже в курсе. – Шутил капитан, знал он, что механики, собираясь между собой, передают друг другу все самые свежие новости. Одному пилот сказал о вылете, второй разговор офицеров услышал и так далее.
- Петрович, как новая техника, не подведет?
- Товарищ капитан, второй раз, это уже не новая. Новой она вчера была.
- Сколько на нем вылетов Евстигнеев сделал?
- Ровненько двадцать вылетов, пока его в землянке бомбой не накрыло.
- Да, не повезло парню. В воздухе уцелел, на земле костлявая достала.
Поречников подошел к самолету, похлопал его по крылу.
- Ну что, повоюем? – и отогнав какие то мысли, прошел дальше, к оставшимся самолетам своей эскадрильи.
Молодые пилоты сидели у своих самолетов. Один сидел в кабине и механик ему что то объяснял, жестикулируя и показывая на приборную доску. Второй сидел на патронных ящиках и беседовал “за жизнь” со своим механиком. Третий, из “бывалых”, дремал под березкой, бросив под голову парашют.
- Нахимов, Наумов, Лебедев, ко мне. Через пять минут вылетаем. Сопровождение Илов на штурмовку. Летит только наша эскадрилья. Отметьте на своих картах контрольные точки. Все мессеры сейчас должны быть над С-ком, поэтому полет должен быть не сложным, но не расслабляться, при виде фрицев в панику не впадать, в воздухе держать строй, слушать команды. Вопросы? – пилоты молчали отмечая на карте направления и точки поворотов.
- Техника у всех в порядке? Наумов, у тебя вчера пушка отказала, в чем причина?
- Все в порядке, товарищ капитан, осколком подачу зацепило, уже исправили.
- Отлично, тогда по самолетам, взлет по моей команде.
Поречников вернулся к своему самолету. Со стороны ЛаГГ-3 выглядел рыбкой, готовой скользнуть в небо. Злые языки уже придумали свою расшифровку аббревиатуры, дескать Лакированный-Авиационный-Гроб-с Гарантией. Но на безрыбье и рак- рыба, можно воевать и на этом, и скорость побольше чем у “ишачка” и уж тем более у “чайки”. И вооружение неплохое: одна пушка ШВАК двадцать миллиметров и крупнокалиберный пулемет УБ. А то, что тяжеловат, и скорость на виражах быстро теряет, тут уж ничего не попишешь, с этим приходится мирится. Ох, к нему в начале войны тяжело привыкали. Только в часть поступили новые ЛаГГи, сделали несколько пробных вылетов и тут война. Пробовали на новых самолетах в бой идти, управлять ими никто не умеет, с оружием не разобрались, заводские инструкции еще не пришли, сколько наших летчиков на этих самолетах в первые дни побилось. Большинство, из бывалых, вообще в бой шли только на “чайках”, ну и горели против мессеров за здорово живешь.
Поречников обошел самолет, надел парашют и запрыгнув на крыло уселся в кабину. Все привычно, все на месте, а все же не свое. Не там царапины, не тут потертости, педали пожестче ходят. Запустив двигатель и окинув взглядом приборы Михаил запросил у земли разрешение на взлет и получив его повел свою эскадрилью на вылет. После взлета построились в две пары и пошли в точку встречи со штурмовиками. Вокруг редкие кучевые облака, ни ветерка, сбоку светит солнышко, так бы лететь и лететь.
* * *
Пока Николай примерял на себя поношенную кожаную куртку, которую выменял на охотничий нож у техников из соседнего звена, Андрей осматривал машину. РС на месте, бомбы закреплены, все замки закрыты, чехол с трубки Пито снят, шасси, поврежденное в прошлом полете, затянуто хомутами и на месте излома притянута металлическая шина. Пробоины в крыльях заделаны, в фюзеляже- тоже.
- Евгений Семенович, а это что такое? – Андрей подозвал техника и недоуменно показывал на верхнюю часть крыла.
- Товарищ младший лейтенант, у меня металла столько нету, ваши дырки заделывать. Вы же каждый раз мне не машину, а решето какое то привозите. – на коричнево-зеленом крыле, рядом с фюзеляжем бросалась в глаза большая, яркая, серо-черная заплатка. – Вот со сбитого фрица снял, толщина подошла, а покрасить не успел, извините, всю ночь искал и приделывал. Да не переживайте вы так, это как талисман будет, немцы по своему добру стрелять не станут, а если станут, то будут промахиваться.
- Евгений Семенович, с меня командир и так уже три шкуры спустил за разгильдяйство в отделении, а тут еще эта заплатка. – Андрей разочарованно махнул рукой и повернулся к Николаю.
- Коля, да сколько можно возится, марш в кабину. – Видавшая виды кожаная куртка, видимо долго использовалась в качестве спецовки, затертая на локтях, с пропитанными маслом обшлагами смотрелась на Николае комично, но в полете защитила бы стрелка от пронизывающего ветра.
Николай ерзая под курткой плечами прогрохотал по крылу сапогами и перекинул себя в импровизированную кабину стрелка. Андрей еще раз окинув самолет взглядом и наткнувшись снова на заплатку покачал головой и полез в кабину. Так гашетки на предохранителе, сбрасыватели бомб и ракет под колпачками, штурвал и педали имеют ход нормальный, триммеры на взлет, высотный корректор в среднее положение, управление газом в среднее. Чуть не забыл снова, шаг винта минимальный, прошлый раз пришлось соврать командиру, что двигатель барахлит, когда после взлета долго строй догоняли из-за большого шага винта. Ведь уже месяц летаем, а все при взлете запомнить про него не могу. Далее, водо- и маслорадиатор закрыты, пневматика включена, давление, Андрей постучал ногтем по манометру, тридцать атмосфер, терпимо. Кран пневмоперезарядки открыт, давление в тормозной системе… норма. Включаем электроприборы, стрелки шевельнулись, лампочки шасси горят, “солдатики” на крыле торчат, бензин полные баки, высотомер выставить на ноль. Проделывая который уже раз предполетную подготовку, Андрей не переставал удивляться, насколько сложным было устройство самолета, тысячи механизмов, пневмо, гидравлической и электрической схем, механических тяг, тросов, расчалок. И полет самолета зависит от слаженной, правильной работы всего этого оборудования. Какая ни будь открутившаяся гаечка, может стоить жизни и его и стрелка, а в бою любой снаряд задевший такое жизненно важное место может уничтожить самолет со всем экипажем. Ладно, не будем о плохом. Бомбосбрасыватель повернуть на “двоечку”, ракеты тоже, прицел в боевое положение.
- Я первый, я первый, проверка связи. – раздался в наушниках голос командира.
- Второй, вас слышу.
- Третий, связь исправна.
Андрей прижал не застегнутый еще ларингофон к горлу и нажал кнопку “пер”.
- Я восьмой, вас слышу.
Затем щелкнул прикрученным проволокой, дополнительным переключателем.
- Николай, как у тебя дела? К взлету готов?
- Да все нормально.
- Отлично.
- Я первый, заводите моторы.
Так, насос на впрыск, несколько раз качнуть, РУД на малый газ, включить магнето и стартер. Запуск. Двигатель заскрипел и сделав несколько вспышек завелся и вышел на ровные обороты. Погоняв двигатель на различных оборотах Андрей взглянул на приборы и убедился, что самолет к взлету готов.
- Я первый, я первый. Взлетаем, повторяю, взлетаем.
Машина командира эскадрильи выехала из строя самолетов у опушки, пробежала по полю, развернулась и взревев двигателем устремилась вперед. Следом за ней второй штурмовик, третий. Андрей открыл масло- и водорадиаторы, показал механику убрать колодки из-под колес и проверил еще раз, законтрен ли рычажок шага винта. Выглядывая из открытой кабины, он дал газ, и повел машину к взлетно-посадочной полосе. Тяжело груженная машина переваливаясь на кочках выползла на старт и развернулась против ветра. Ил-2 ведущего тройки уже оторвался от земли, и натужно гудя мотором, как большой шмель, убирал шасси и медленно набирал скорость на бреющем полете. Захлопнув фонарь кабины над собой, Андрей поудобнее устроился на сидении, выпустил закрылки во взлетное положение и с силой толкнул до ограничителя от себя рычаг РУД. Мотор на долю секунды поперхнулся, словно подавившись потоком бензина, но тут же взревел на максимальных оборотах и с ускорением потянул самолет по полосе. Все учащающиеся удары по корпусу, затем машина, после долгого разгона, легла на крыло и толчки стали менее резкими. Андрей потянул штурвал на себя, самолет оторвался от полосы ,а скорость перестала расти. Мотор изо всех сил спорил с силой земного притяжения. Земля тянула самолет вниз за металлические крылья, за пушки спрятанные в них, за бронированный корпус, за двигатель и бензин в баках, а больше всего она вцепилась и не хотела отпускать ракеты и бомбы, которые пытался поднять штурмовик. Пилот убрал шасси и взглянув на приборы с облегчением увидел, что стрелка скорости дрогнула и очень медленно поползла влево. Едва не задев брюхом за вершины елей на опушке, ИЛ-2 отправился в полет, догоняя товарищей.
***
- Как мишени… Господи, не искушай… - прошептал тихонько Пауль. Мессершмит пронесся над дорогой, которая была забита наступающими русскими войсками. Батальоны пехоты, как зеленые гусеницы, ползли по дороге в сторону фронта. Вот проехал легковой автомобиль, его движения казались такими медленными с высоты, хотя, судя по длинным хвостам пыли, машина неслась на полной скорости, рискуя сбить солдат. О, Боже, как хотелось Паулю спикировать вниз и дать залп из всего оружия, убивая, разрывая на части, взрывая. Черная злоба незаметно закрадывалась в мысли, усыпляла разум, управляла его телом, толкая штурвал вперед, шептала в уши - …убей, убей…вспомни Фридриха, вспомни, что сделали с ним русские… убей… отомсти… отомсти…, черная злоба покалывала в подушечках больших пальцев рук, завлекала и холодила их дюралем гашеток пушки и пулеметов. Пауль тряхнул головой, словно сбрасывая наваждение, послушный самолет качнул крыльями, словно соглашаясь с решением своего хозяина. Нет, он не убийца, не палач, он солдат, он офицер. Нет, он сейчас поведет свою группу к реке, пролетит над линией фронта, потом еще раз проверит переправы, и на аэродром. Нет, он не убийца. Все равно эти войска сегодня или завтра вступят в бой с доблестной германской армией, большая часть этих людей будет убита в ближайшую неделю, оставшиеся попадут в плен и это все будет там, на грешной всегда земле и не будет иметь к нему, к Паулю, никакого отношения.
Стая истребителей синхронно сделала поворот и устремилась к линии фронта. Внизу замелькали окопы, блиндажи, вот застыла, готовая смертельно ужалить, артиллерийская батарея. Вспышки в окопах, кто-то пытается стрелять из винтовок, глупцы. Разбегающиеся от кухни, как тараканы от корки, солдаты. Замаскированные в кустах, готовые ринутся в бой, танки. Пулеметная очередь из окопов, о, это уже серьезнее, хотя тоже не опасно. Пауль видел трофейный русский пулемет со странным названием- “Максим”, Быстро ворочать эту громадину просто невозможно, одни только цельнометаллические колеса чего стоят не говоря уж о лафете и бронещитке. За нейтральной полосой показались немецкие позиции, такие же окопы и блиндажи, орудия и танки, даже кто-то пальнул короткой очередью, посчитав самолеты за русские, они же прилетели с востока. Немецких войск было хоть и много, но, как показалось Паулю, все же меньше чем русских. Правда в других вылетах, южнее и севернее этого участка фронта, Пауль видел противоположное соотношение сил, причем там , среди немецкой техники, преобладали танки, а здесь- орудия. Похоже наше командование хочет устроить русским “котел”, нечто подобное Ковальски уже видел во Франции, после таких “котлов” в тыл тянулись длинные колонны военнопленных.
Впереди появилась река, мосты через нее русские уничтожили отступая, один, последний мост, они не успели взорвать. Командование установило, для охраны моста, четыре зенитных батареи, но все равно вчера утром на него совершили налет штурмовики и понеся просто чудовищные потери, уничтожили мост. Теперь, пока саперы восстанавливают переправу, организовано постоянное дежурство истребителей, что бы не повторилось нападение, но все равно, как подумал Ковальски, русские могут и повторить атаку, как самоубийцы, им не важны потери, только результат. Ну что ж, повторят, так ответим.
***
Михаил думал о жене, сыне. В кармане гимнастерки лежало заявление с просьбой о переводе на Балтику. Может хоть чем-то там он сможет помочь своей семье. Последний раз он их видел перед отправкой на Запад, договорились, что он тут получит комнату, обживется и они переедут к нему. Когда расставались, жена, как будто знала, что надолго, она выпросила отгул у себя, в больнице, и они всей семьей, целый день гуляли по городу. Прогулялись по Невскому, постояли на стрелке Васильевского острова, сходили в зоопарк, посидели в парке за арсеналом, Вадим так смешно, наблюдая за голубями, размахивал ручками, словно пытался выпорхнуть из рук родителей. Он даже обиделся, когда родители рассмеялись, глядя на него. “Ну вот,-сказала Олеся, еще один летчик растет.”Как они там теперь? Олеся в письме написала, что Вадим сначала плакал и звал папу, а теперь, когда она объяснила, что папа хороший, и скоро вернется, то теперь он терпеливо ждет и только часто просит посмотреть на фотографию отца.
Михаил сжал зубы от нахлынувших воспоминаний, в горле возник комок. Летчик провел рукой по шлему, по шее, ничего, вот переведут, не могут не перевести его в Ленинград, так он и сына будет видеть, пусть не часто, но будет, и помогать им сможет, и продуктами и деньгами. Да финнов и сбивать привычно уже, это мы проходили. Только бы подписали рапорт, только бы не отказали, других препятствий для перевода Поречников не видел. Отогнав воспоминания, он, будто вспомнив, что летит, что командир остатков эскадрильи, оглянулся, на месте ли подчиненные, осмотрел воздух. Вдалеке еле заметные, он разглядел черточки самолетов. Штурмовики, ну вот, теперь начнется карусель, будем вокруг их кружить и приноравливаться к их скорости. Несмотря на возникшее в душе ворчание, штурмовиков Поречников уважал, во первых за то, что он то может уйти от атаки, вывернуться, убежать, а они должны лететь навстречу разрывам, пересекающимся линиям трассеров, навстречу снарядам, пулям, осколкам. И не имеют права отвернуть, иначе будет напрасным труд механиков, оружейников, водителей, да рабочих завода, наконец, где производят бомбы и реактивные снаряды. Зато каждый их удар был реальной, осязаемой и морально и физически, помощью войскам. Они уничтожали переправы и таким образом, давали время нашим войскам или отступить или, наоборот, закрепиться на позициях. Они помогали отбивать танковые атаки, защищая пехоту, в безнадежных, порой, ситуациях. Они уничтожали аэродромы с фашистскими самолетами, готовыми нести смерть людям. Они уничтожали склады и запасы, где хранилась эта смерть, в тоннах стали и взрывчатки. И гибли штурмовики намного чаще, чем во всех других видах авиации. В штурмовики переводили провинившихся, направляли тех, кто по каким либо причинам не мог служить в истребителях, направляли после ускоренных, сержантских, курсов, и все равно штурмовиков уважали, пусть не желали попасть к ним, но уважали. Михаил сблизился с охраняемыми самолетами и занял позицию выше их, что бы раньше увидеть опасность и раньше бросится ей наперерез. ИЛ-2 медленно ползли над землей, их скорость была настолько меньше истребителей, что иногда казалось, что они неподвижно висят в воздухе. Под крыльями штурмовиков висели реактивные снаряды на направляющих рейках, а межу ними, по фюзеляжем, виднелись еще и бомбы. На некоторых из “горбатых” за кабиной пилота, выступали пулеметные установки со стрелками. Стрелки сидели согнувшись, спрятавшись от потока воздуха за “горб” кабины, лишь изредка поворачивая головы с блестящими “глазами” очков, в разные стороны.
***
Из-за горизонта выплыла река, она блестела на солнце и изгибалась словно змея, между возвышенностями. Под самолетами вилась дорога и упиралась в реку разорванная напополам сгоревшим мостом. В наушниках затрещал голос комэска.
- Я первый. Цель слева по курсу. Атака с левым разворотом. По огневым точкам противника. За мной.
Самолет командира, вдалеке, заскользил вниз набирая дополнительную скорость. Все остальные самолеты, словно связанные невидимой нитью, повторили его действия. Цель атаки- танки, бронемашины, скопления пехоты, уже отлично были видны на противоположном берегу. Через реку плыли какие то лодки, катера и плоты с пехотой, но техника ожидала восстановления переправы. Штурмовики проходили мимо, словно не обращая внимания на заманчивую цель, зенитки, охранявшие мост сделали несколько выстрелов и замолкли, катера, выбрасывая клубочки синего дыма, стремились к берегу, что бы избавиться от своей ноши. По сгусткам немецкой пехоты прошли волны движения, их и без того неровные очертания, расплылись еще сильнее потянувшись в стороны от дороги и от техники. Но Илы летели мимо и только когда цель исчезла под крылом самолета и уже появилась из-под задней его кромки, в ушах разрывом вспыхнуло резкое слово “Атака!!!” . Командирский самолет сделал с креном крутой вираж и устремился вниз, следом за ним в пике свалился второй, третий, четвертый, пятый, шестой. Самолеты неотразимой лавиной неслись вниз скользя с воздушной горы. Немецкие зенитки молчали, но это ненадолго, еще секунда и они очухаются и устроят огненную стену. Андрей накренил ИЛ и довернув пустил машину вниз. Перед капотом мелькал хвост самолета ведущего, Андрей отвернул чуть в сторону и стал судорожно вглядываться вниз, выискивая цель. На обочине дороги стояла колесная зенитная батарея, ее-то пилот и выбрал целью атаки. Если кто то впереди нанесет удар тоже по ней, то будет необходимо лишь чуть довернуть в сторону ,что бы поймать в прицел соседний автомобиль. Скорость стремительно увеличивалась, в переплетах кабины все громче шумели вихри воздуха, земля неслась навстречу самолету. Навстречу Илам, с земли летели пунктиры трасс, в воздухе вспыхивали черные шары разрывов зенитных снарядов. По самолетам стреляло все, что могло стрелять, автоматы, винтовки, ручные пулеметы, даже пистолеты, земля переливалась вспышками выстрелов. Самолет тряхнуло, потом еще раз, Андрей не поворачивая головы чуточку качнул крыльями и шевельнул рулями высоты, самолет слушался, и летчик снова вогнал грузовики в центр ромба начерченного на лобовом стекле, в центр прицела. Звонкий, как щелчок кнута, двойной звук, и на лобовом стекле появляются две белые точки окруженные серебристым ореолом, от одной из них по стеклу пошла трещина. Попали, но не пробили. Еще удары по корпусу, машина вздрагивает всем своим телом. Близкий разрыв, цел. До земли остаются считанные сотни метров, и тут паника накрыла фашистов. Солдаты прекращают стрелять и разбегаются в разные стороны сломя голову, грузовики закрутились, пытаясь вырваться из колонн, стали сталкиваться между собой, вот видно как спрыгивает с зенитки ее расчет, танки жуткими зигзагами стали разъезжаться, сбивая и давя солдат. Зато оставшиеся зенитки бьют в упор, невозможно промахнуться, в лоб, прямо в сверкающие диски винтов. Командир выпускает ракеты и выходит из пике, атакуют его ведомые, затем следующая тройка. На дороге словно разверзлась земля, поднялась сорванная вверх, взрывами, пыль, дым, сквозь него вспышки взрывов, разлетающиеся детали, огонь пылающих автомобилей, раскиданные в стороны раненые и убитые. Внезапно замыкающий второй тройки штурмовиков исчезает в облаке взрыва, разлетающиеся обломки едва не задевают следующие машины, самолет встряхивает сильной взрывной волной. Далеко в голове, на грани сознания появляется мысль “… попали в бомбы…”, руки делают свое дело, корректируя тяжелую машину на цель. Залп!!! Две ракеты срываются со своих пилонов и устремляются к земле. Взрыв!!! Зенитная установка подброшенная вверх падает на бок и пробитая осколками в сотне мест, мгновенно вспыхивает, расчет зенитки отброшен взрывом метров на пятьдесят. Штурвал на себя и самолет, скрипя стальным остовом и содрогаясь, выходит из пике. Штурмовик ведущего, качаясь с крыла на крыло, как раненый, пролетает низко над землей и наконец переворачивается и падает вниз.
- Говорит первый, говорит первый. Повторить атаку.
***
Он издалека заметил неладное, от земли поднимались столбы черного дыма. Стремясь вперед, Пауль разогнал машину до предельной скорости и даже, возможно, быстрее. Впереди мелькали разрывы, точки русских самолетов пикировали на невидимую цель и поднимались от земли для следующего захода. На встречу бросились русские истребители пытаясь не пропустить врага к своим штурмовикам. Завязался бой, собачья свалка, немцы кружась в карусели воздушного боя пытались атаковать штурмовики. Вот Мессершмит вырвался из схватки и бросился на Ил-2, вспышки на корпусе штурмовика, но тут же немца атакует русский ЛаГГ и фашист уходит в глубокий вираж, бросив свою жертву. Вот еще один стервятник скинув с хвоста краснозвездный истребитель, пристраивается к штурмовикам первой тройки. От двух “летающих танков” к мессеру тянутся цепочки пулеметных очередей и соединяются прямо на враге, Мессершмит выбрасывает облако черного дыма и уходит к земле. Пауль крикнул своим подчиненным, что бы атаковали штурмовики, а сам пытался связать боем ЛаГГи, мессер бросался то на один истребитель русских , то на другой. Вот он повис на хвосте подвернувшегося ЛаГГа., трещал от перегрузок, вверх, вниз, правый вираж, переворот, снова пикирование и на максимальной скорости вверх. Есть, новенький напарник завалил русского и тот кувыркаясь падает к земле, от самолета отделяется черная точка и повисает под раскрывшимся куполом. Отлично, одним меньше, а вот и второй в прицеле, распластавшись на фоне пронзительно голубого неба. Залп, кабина русского лопается, как мыльный пузырь от разрывов снарядов внутри ее, еще минус один. Ковальски выравнивает самолет и направляется к штурмовикам. В небе висят четыре дымных следа, медленно тая в неподвижном
воздухе. Ковальски попытался оглянуться назад, что бы определить положение дел, но успел только мельком заметить, еще одну пару дерущихся между собой самолетов. Штурмовик рос в лобовом стекле, Пауль заходил снизу, что-бы не попасть под огонь стрелка. Он видел, как мечется из стороны в сторону ствол пулемета на русском самолете, как фюзеляж мешает ему вести огонь вниз, туда, откуда шла гибель. Очередь настигла Ил-2 внезапно, разлетелся от прямых попаданий маслорадиатор, неприкрытый броней корпуса, тут же вспыхнули пары бензина из перебитого осколками бензопровода, и самолет окутанный пламенем упал на землю. А убийца уже заходил в хвост второму штурмовику, его стрелок поливал длинными очередями пытаясь попасть в атакующий самолет, Пауль, приближаясь, качал свой истребитель из стороны в сторону, не давая прицелиться. Очередь по кабине, мимо, еще одна, пулеметами, вроде есть попадание, теперь пушкой, от хвоста русского самолета во все стороны полетели куски обшивки и каркаса. Все-таки злость нашла выход, она стреляла пулеметами, а не пушкой, это она радовалась беспомощности русских, это она безобразно улыбалась оттого, что можно продлить радость мести и убийства, это она довольна тому, что русский стрелок замолчал. Все, теперь заключительный аккорд, последний, смертельный, добивающий удар, как в сердце…
***
Противники стремительно менялись местами, по очереди заходили в хвост друг другу, стреляли на опережение под большими углами атаки, промахивались, попадали, в эфире стоял мат, крики, стоны на перегрузках. Поречников дал очередь наперерез фрицу, увидел вспышку на крыле врага, но тот продолжал лететь, как ни в чем не бывало. Пронесся мимо. Зашел в хвост другому гитлеровцу, выстрелил, промазал, фашист стал уворачиваться, бочки, пикирование, кабрирование. Михаил стрелял короткими очередями, пытаясь вогнать мессер в прицел, но тот постоянно выскальзывал из перекрестия. Спина взмокла от напряжения и физической нагрузки, штурвал стал тяжелым и непослушным. Наконец за фашистом потянулась тонкая ниточка белого пара из радиатора, и враг стал на полном ходу уходить в сторону своего аэродрома. Поречников развернул свой истребитель к штурмовикам, на хвосте горбатого висел мессер. Длинная очередь и враг отворачивает в сторону, капитан за ним, преследование, и тут над самой кабиной протягиваются дымные следы снарядов. Михаил кидает свой ЛаГГ в скольжение, пули со свистом проносятся возле самого самолета, но на хвосте не отставая висит фашист. Вираж, не помогает, иммельман, фриц не отстает, пикирование, удары по самолету, в крыле несколько пулевых отверстий. На недостаточной скорости пилот кидает свою машину в мертвую петлю, свист срывающегося воздуха, штурвал “пустеет”, самолет не слушаясь управления, опускает нос и скользит боком к земле. Михаила прошибает холодный пот, только не штопор, слишком низко. На остатках потока на рулях, удается перевести самолет в пикирование и набор скорости. Вывернув шею до хруста, Поречников видит висящего на хвосте фрица, правее виден падающий, пылающий ЛаГГ, а позади него расцветает белый цветок парашюта. Выпрыгнул, спасся, молодец, как камень с души, не важно кто, но где остальные? Почему в воздухе столько черных следов? Все эти мысли за мгновение. Трассеры под крылом, теперь нос немного вверх, рукоятку газа рывком на себя, мотор зарокотал на самых малых оборотах, скорость высока, но закрылки выпустить на максимальный угол, треск где-то в трубопроводах под сиденьем из-за перенапряжения системы, зато самолет словно могучей рукой схватили за хвост. Скорость резко падает, сейчас враг должен от неожиданности пронестись мимо и сам попасть под прицел, только бы не успел выстрелить в упор. В хвосте раздался взрыв, нос ЛаГГа подбросило вверх, в наушниках сразу наступила полная тишина. С ревом над кабиной, заслонив все небо и едва не задев брюхом проносится мессер и исчезает под капотом. Михаил толкает штурвал от себя и как только фашист показывается из под носа самолета, дает длинную очередь. Немецкий самолет разбивает на части, попадания снарядов в упор рвут крылья, фюзеляж, хвост, оперение и снова крылья. Из крыльев вырываются струи пара, отлетают куски обшивки, вываливается стойка шасси, отрывает двумя взрывами стабилизатор. Мессершмит исчезает снова под капотом, падая и кружась как осенний лист.
Выровняв самолет Михаил еще раз оглядел воздух, никаких следов самолетов, только тающие черные следы будут несколько минут хранить память о бое. Пилот наклонил самолет на крыло и увидел одиноко летящий Ил, следом за ним пристроился мессер, от которого к штурмовику протягивались линии выстрелов. Еще несколько мгновений и Ил будет сбит. Поречников бросает самолет вниз, лицо наливается кровью, в глазах лопаются, не выдержав давления, сосуды, заливая красным цветом глаза. Коршуном на добычу, камнем, нет, молнией, истребитель несется на врага, время замедляется, во все лобовое стекло серо-зеленое, худое тело фашиста, закругленные концы крыльев, рубленые линии камуфляжа, радужные следы бензина на крыле, обгоревшая краска перед стволами пулеметов, вот уже видны царапины на капоте фашистского самолета. Огонь! Пальцы жмут на гашетки пулеметов, а в ответ тишина, патронные коробки пусты. Не разум, а животный рефлекс, инстинкт, инстинкт летчика, уже спасший один раз ему жизнь, это он со всей силы рвет на себя штурвал.
В глубине корпуса, в хвостовой части, рядом с тягами руля поворота, рацией, баллоном сжатого воздуха, проходят тяги рулей высоты, они передают усилие от штурвала к, собственно, самим рулям высоты. Дюралюминиевая качалка, передающая усилие, и крепящаяся уголком к силовому ребру самолета уже была надрублена стальным осколком разорвавшегося в хвосте снаряда, на сжатие она еще могла работать, но такой силы рывок на растяжение, это было уже выше ее сил, и она сломалась.
Последнее, что видел Михаил Поречников, это были распахнутые глаза немецкого летчика с расширенными от ужаса зрачками. Затем винт ЛаГГа разорвал обшивку Мессершмита, соединив в одно целое немецкого пилота и самолет, столкнулись двигатели, разлетелись в стороны их осколки, перемешались детали конструкций, крылья, кресты, звезды, и упали на землю, огненными струями пролились на землю остатки бензина двух машин. Только черное облако, висящее в воздухе, несколько минут еще было напоминанием о развернувшемся тут событии, но рассеялось и оно, а на горизонте медленно тянул к своему дому поврежденный Ил-2, с висящим в задней кабине, раненым стрелком и кусающим губы от напряжения, пилотом.
Одно только утро
© Copyright: Астров, 2003
Свидетельство о публикации №203012700040
Свидетельство о публикации №203012700040
Рецензии