Слишком большой соблазн стать звездой интервью с народным артист

В мае 2003 года мне удалось встретиться и поговорить с народным артистом России Борисом Петровичем Химичевым, известному российским кинозрителям более чем по ста картинам, среди которых: «Баллада о доблестном рыцаре Айвенго», «Операция «Трест», «Черная стрела», «Двойной обгон», «Выкуп» и другим.

— Борис Петрович, сегодня многие обеспокоены тем, что происходит как в самой России, так и за ее пределами. Распри, склоки, национальные конфликты и другое. Лично вы сегодня верите в будущее России?
— Верю, что только тогда, когда она научится переезжать регулируемый перекресток. Я не говорю — нерегулируемый. Напротив. Что это значит? Очень просто: светофор — это закон. Вы обратите внимание, как мы едем. Красный, не красный, разницы нет...
— Все зависит от цвета и марки машины...
— Увы. А вот когда научимся, это и будет то, что нужно. Есть такая общепринятая литературная мысль — таинственная русская душа. Как хорошо жить в ореоле и думать о себе, что ты таинственный. Вторая общепринятая мысль — шапкозакидание. Мы же великие! Я недавно беседовал со своими хохлами, поскольку я сам с Украины; я говорю: «Кончайте «звездеть» там, за бугром. Мне Россия дала все: дом, работу, образование». Я не хочу касаться вопросов, где лучше, где хуже... Но мое скромное понимание малой родины является тем, что у меня дома есть пять вышитых сорочек, я выпиваю стакан водки, закусываю бутербродом с салом, надеваю сорочку, и пусть это очень поверхностно, но я же никому этого не показываю, я не играю это, я просто ощущаю себя на малой родине.
— Чем-то напоминает анекдот про Штирлица.
— Ну, да! Я — Штирлиц (смеется)! А когда человека покупают на независимости... Какая, к черту, независимость. Почему никто не может нормально написать, что развал страны — это преступление. Менять строй — это вопрос морали, образования, политики, вкуса, общественного сознания. Но вы же дом-то не валите! Взяли и развалили дом, и говорят: «Знаете, мы будем все делать по-новому...» Что по-новому? Это первое. А второе — возникает вопрос: «А почему дом развалили?» Да, товарищи, ответьте простой фразой, что таким образом подобный переворот легче осуществить. По частям. Почему и возник вопрос независимости. Ее захотели все. Все машут этим постулатом или тезисом, как хочешь, так и называй. В результате мы имеем шестнадцать или двадцать президентов... Россия, страна с большой буквы, дошла до того, что у власти стоит президент. Да я бы комфортней себя чувствовал, если бы его назвали царем. Почему не вернуться к исконно русскому пониманию нашего владыки — царь, голова, председатель. Так нет — президент! Другими словами, все стремления разбить государство на части и являются основной причиной осуществления переворота. Любая смена власти — это уже переворот. Мне, например, плевать какая власть, как она называется. Сегодня очень распространен озвученный Жириновским тезис: «Всем не может быть хорошо». Я согласен с ним — всем, к сожалению, действительно не может быть хорошо. Но под этой простой мыслью нельзя об...рать евангельскую идею, что должно быть всем хорошо! Из этого вытекает, что как только мы пришли к пониманию, что всем не может быть хорошо, сразу сделали вывод, что коммунистическая идея — это плохо, и, следовательно, мы шли 75 лет не туда. Что вы за х... порете? Как можно идти не туда? Если человек идет вперед, он все равно идет к цели. Вот если он «под шафе», задом наперед идет — это не туда. Вот говорят, что было тоталитарное государство, что наши дети были в лагерях... Они были в пионерских лагерях! Слово «пионерские» мы почему-то сейчас забываем. Единственное, что мы приобрели, и то, я считаю, что это следствие не обретенной свободы, а того, что всем стало просто «накласть», то, что меня сегодня не придут и не повяжут. Но не секрет, что счета в швейцарских банках у нынешних власть имущих. А все говорят, вот раньше, мол, партийная верхушка жила! Да сколько ее было-то? Ну, два миллиона. Я даже как-то сидел и подсчитывал. Это от парторга до генсека. Два миллиона мы можем прокормить. Нас же двести миллионов! Но тогда не было этой дис-пропорции — кому чего. А сейчас все принадлежит ноль целых пять сотых — все у них. Вот мне раньше моих 400 рублей оклада хватало. А сегодня у меня высший оклад в театре — 3 тысячи рублей. А вот мой земляк на трассе торгует цементом и получает четыре тысячи. Я не в плане зависти: надоело быть артистом, так иди встань вместо него и торгуй. Но цементом я могу сегодня пойти и торговать, а к своим трем тысячам я шел 45 лет.
— Часто пишут, что многие артисты влачат нищенское существование. Тот же Георгий Вицын умер в нищете.
— Тут нечего и колдовать. Что есть, то есть. Но, с другой стороны, я, хотя и подчеркиваю свой мизерный оклад, но ведь я на него не живу. Я же все равно кручусь. И потом, я ничего себе больше не покупаю. Меня унесут ногами вперед, а я еще не сношу все ботинки, которые у меня припрятаны в сундуке при советской власти. (Смеется.) А вот что делать молодому артисту, который только пришел на работу и получает всего полторы тысячи рублей?
— Это если вообще есть работа...
— Именно. Вот ведь что происходит.
— Борис Петрович, из всего того времени, что вы провели на сцене или в кино, какой период вам особенно запомнился?
— Последний. То, что очень остро не хватает работы. Вот это самый болезненный и самый ощутимый период жизни.
— А с особой теплотой?
— Тот период, что дал мне возможность сняться более чем в ста фильмах.
— Вы можете вспомнить тот момент, когда к вам пришла извест-ность?
— Я могу вспомнить только о том, когда я о ней стал мечтать. Потому что о том, когда она пришла, не мне судить. Я не могу определить, что такое известность, наверное, как и любой другой. А вот мечтать о чем-то каждому не возбраняется, у каждого свои мечты, свои представления, так и у меня. Вот мы сегодня разговариваем как бы с городом Челябинском, так вот дебют мой состоялся в Челябинске в 1964 году, где-то в сентябре.
— То есть вы начинали именно как театральный актер?
— Как театральный. И продолжаю работать как театральный актер. Я пришел на работу после школы-студии МХАТ в театр им. Маяковского, и этот театр осуществлял осенние гастроли в город Челябинск. Это были мои первые гастроли, в первом театре и первые шаги на профессиональной сцене. И вот тогда-то, наверное, оставаясь наедине, меня и посещали тщеславные мысли, когда же что-то снизойдет. Но жизнь так быстротечна, мгновенна, что я уже нахожусь на этой сцене 45 лет, а ощущение такое, будто прошло лет 15. Мудрый был старик Эйнштейн, когда придумал свою теорию относительности.
— Сегодня многие молодые артисты подвержены «звездной болезни», а у вашей старой гвардии такого не наблюдается. Есть какая-то закономерность?
— Я могу попробовать найти этому несколько иносказательное объяснение. Есть такой сорт людей, которые, когда идут по тротуару или спускаются по эскалатору, никогда не думают о том, что кто-то идет сзади, возможно, торопится, и ему надо обойти. Я с «восторгом» наблюдаю людей, которые могут остановиться в центре тротуара и беседовать, не думая о том, что вокруг идут люди, которым эта беседа до лампочки. И это можно отнести к профессии актера. Есть нормальные человеческие качества: самоирония, сомнение. Если это в человеке есть, значит, он думает о последствиях своего поведения. Если эта самооценка завышена — то ему море по колено. Это касается не только актеров, но и вообще всех людей.
— У вас был период, когда в фильмах с вашим участием присутствовал сложившийся актерский состав: Кулагин, Масюлис, Томкус. Это дружба между актерами или просто устоявшийся коллектив на съемочной площадке?
— В данном случае в некоторых фильмах приключенческого жанра действительно оказывались одни и те же актеры. И это объясняется сложившимися отношениями, привязанностью режиссера и успехом со стороны самих актеров. Я думаю, что это очень положительная черта, когда складывается творческий коллектив. При всем том, что я сомневаюсь, что мы должны брать на вооружение все творческие принципы такой замечательной организации, как «Голливуд», кое-что мы все-таки можем для себя почерпнуть. Мне запомнилась одна фраза нашего замечательного «спутника кинофестиваля». Статья начиналась с такой фразы: «На «Мосфильме» состоялась встреча американских кинозвезд с мастерами советского экрана». Мне очень лестно сознавать себя мастером, но, черт возьми, большой соблазн быть звездой. Потому что звезда — это не только популярность или известность, мнимая или не мнимая, у них это ближе к понятию «знак качества». А товар, который может получать знак качества, должен быть качественным. А для того, чтобы он оказался качественным, его технология должна быть отработана, должна быть совершенной. Поэтому у нас в истории кино есть такой замечательный мастер Юлий Райзман. Он везде подчеркивал, что он не снимает дважды одного и того же актера. Но я думаю — это плохо. Творческий союз, взаимопонимание — это естественно. В противном случае мы просто имеем что-то поверхностное, однодневное. А у нас эта традиция не очень-то культивировалась. В кино вообще многое поменялось. Во времени очень заметно трансформируется манера экранного существования. Это зависит, начиная от технического совершенства съемок, до того момента, когда что-то меняется и во вкусах. Хотя это совершенно нормально. Но нынешняя скороспелость, особенно сериальная, ведет к тому, что плохо не только то, что при этой спешке у людей не хватает времени оглянуться, задуматься над тем, что актер играет. И потом это еще дает возможность большой подмены. Обратите внимание на простую вещь — чрезмерная бытовая жестикуляция, человек не сосредоточен на состоянии, на мысли, а все его внимание уделяется только мелким бытовым движениям. И в результате много того, за чем пытаются скрыть отсутствие не только необходимых мыслей, а вообще каких бы то ни было мыслей. Если бы люди только задумались над тем, что они говорят, не закрывшись звоном бокалов и дымом сигарет, они бы увидели, насколько все низкопробно.
— А у вас была возможность уехать за рубеж?
— На этот короткий вопрос еще более короткий ответ — а кому мы там на фиг нужны?! По двум причинам. Первое — мы просто к этому не готовы. Для того чтобы работать там, нужно, как минимум, знать язык. И если бы наши актеры, наша школа владели бы языком, они стали бы очень серьезными конкурентами Западу. Я не хочу говорить, что наша театральная школа — лучшая в мире, но мы были бы очень конкурентоспособны, как тип, как люди со сложившимся способом мыслить, мы интересный физиологический тип. Но целый ряд причин, начиная от нашей лености и заканчивая железным занавесом, являются проблемой. И с условием моего возраста я уже не думаю об этом и не буду думать завтра.
— Тем не менее вы бы могли сыграть некоторые роли де Ниро ничуть не хуже, а может быть, и лучше.
— Ты знаешь, у нас совпадают мнения. Но я сознаю за собой одно положительное качество, которое мне помогает. Я — человек с самокритикой и плюс ко всему я очень тяжело работаю. Меня посещают сомнения, мне свойственна неуверенность, которую нужно преодолеть. И это преодоление рождает возможность как-то поковыряться в себе. И чего-то добиться. И я не отношусь к своей профессии со столь внешней легкостью. Бывают моменты, когда сомнений больше чем достаточно. И, наверное, мой профессионализм отстает от моего состояния души. Мы часто не совсем явно отдаем себе отчет — что такое профессионализм. Профессионализм — это универсальность. И порой быт, обстоятельства, какие-то физические недостатки вкупе мешают человеку добиться этой универсальности. К примеру, профессионализм у театрального актера выражается тем, что он должен прекрасно двигаться, танцевать, петь, замечательно играть если не на всех инструментах, то хотя бы на одном. Я не могу похвастаться всеми этими качествами. Поэтому я далек от мысли относиться к себе как к профессионалу. Но я уважительно отношусь к себе как к человеку. И уж коль я взвалил на себя груз моей профессии, то я часто стараюсь глубже для себя понять, а что говорит, что думает мой герой, что он чувствует. И таким образом меня в первую очередь интересует состояние души моего персонажа. Не знаю, может быть, имеет смысл сожалеть об этом? Мне бы не хотелось тиражировать себя. Я был бы счастлив, если бы я сыграл одну роль, не в смысле количества, а в смысле — во времени. Если взять театр — я бы хотел всю жизнь играть одну роль, которую я бы совершенствовал и с годами, и с пониманием, и не мешал бы мне мой возраст. Для меня идеально 20 лет играть Гамлета. А поскольку эта роль практически без возраста, значит, можно было бы трансформироваться во времени, оказаться в этой роли как бы в трехмерном пространстве. Вот что такое профессионализм в моем понимании. А что касается каких-то данных... Одним из первых моих фильмов был «Снегурочка» по сказке Островского. Вот первое разочарование в жизни. Красивый костюм, красивый красный плащ, спортивная фигура, желание работать. Оказывается, нашему кинематографу, нашему экрану не нужен был яркий сказочный персонаж, не нужна атлетическая фигура. И я на второй картине в своей жизни сразу все это сообразил и стал пользоваться гримом, костюмом, поэтому мне и удалось наклепать более ста фильмов. Оценив это, открыв для себя эту творческую тайну, я и сыграл столько ролей. Вы думаете, я сыграл оттого, что я такой талантливый? Я считаю, что большинство актеров гораздо способней меня, но, наверное, они в отношении себя не открыли этот секрет. В 1967 году, если быть заносчивым, то Шварценеггеру и не снилось... Я был с атлетической фигурой, а это вдруг стало не нужным. Вот я и пришел к гриму и костюму. Рецидивистов играл, злодеев играл, князей играл, полковников играл, работников ГАИ играл. Как это удается? О хороших людях надо всегда вспоминать. Был на «Мосфильме» замечательный закройщик, который шил фраки, визитки, фамилия его — Затирко — маленький, скромный, незаметный еврей. Я тогда только начинал делать первые шаги в кино. И откуда я со своим деревенским прошлым, не имеющий в жизни ни одного приличного костюма мог знать, как носить визитку («Операция «Трест»). Я, конечно, пристал к нему с вопросом — как же ее носить? Он мне хорошо сказал: «Молодой человек, носите ее так, как будто вы ее не замечаете». И с этого дня я стал лучше всех носить визитку.
— Что-то вы, Борис Петрович, свой талант вовсе «зарыли». Не могут же ошибаться миллионы, следившие за вашей игрой.
— Да я просто хочу подчеркнуть, что актерский талант — это не только ремесленные навыки, а в первую очередь — содержание данного человека, данной личности. Вот если мне что-то удалось не расплескать в себе, то я и стараюсь это вынести на экран.
— У вас в ближайшее время что-то намечается в кино?
— Намечается, но все это, извини за выражение — х...я. Маленькая радость. Дай бог, наметится, и ты какую-то там копеечку получишь. Но это жизнь. Жрать-то надо! Но, помимо жратвы, нужно все-таки стараться оставаться человеком, что ли.
— Как вы относитесь к тому, что многие актеры сегодня снимаются в рекламе?
— А что реклама? Нормально отношусь. Это то же заработок. Главное — не замараться рекламой. Или вот мы с тобой хаем сериалы, но ведь это время такое. «Войну и мир» снял Бондарчук. Больше такого не снять. Поэтому время требует чего-то нового. Тех же сериалов, в конце концов. Нужно быть снисходительными.
— Нам сейчас не хватает хороших исторических фильмов; правда, совсем недавно вышел фильм «Азазель»...
— Ты смотрел, тебе понравилось?
— Вполне.
— Ну и слава Богу. Я пока не смотрел, ничего сказать не могу. Вот посмотрю, тогда поговорим...