Другой Достоевский

Как-то Стефан Цвейг сказал: “Достоевский – ничто, пока он не воспринят внутренним миром”. Так ли это на самом деле? Что все-таки первично? Наш внутренний мир определяет Достоевского или же наоборот? Смею уверять, что Достоевский не тот человек, который будет скромно ожидать, пока мы откроем ему ворота нашего внутреннего мира и примем его там с распростертыми объятьями, со всей душой. Он входит сам, входит без приглашения. И все – ослеплены, мы падаем ниц пред его величием. Достоевский окунает нас в глубокий омут заблуждений, порождаемых наивными попытками понять, прочувствовать его творения. Мир не знал еще, наверное, такого многообразия восприятий, такого фейерверка трактовок и прочтений. Но все они суть подчинение, подчинение его бесконечной воле. Воле к чему, спросите вы. А ни к чему, Достоевский ведет нас в никуда, позволяя по пути самим воображать направление. Великий мастер перевоплощений, он предстает перед нами в заранее уготованной персональной для каждого маске. Слепота уверенно и хладнокровно делает свое дело, и мы не замечаем маску, полагая, что это его лицо. А он сидит на троне нашего благоговения и демонически хохочет тысячами страниц своих произведений. Он бросает нам пригоршни фраз, как делают подачки юродивым, мы же с жадностью и остервенением кидаемся за каждым его словом, деремся за каждую букву, и совершенно не видим, как он потуже затягивает ниточки. Вот Федор Михайлович подергивает их пучком в правой руке, и он уже превознесен до небес, ореол святости сияет вокруг него, мы готовы писать иконы, а из его произведений сотворить Новейший Завет и расшибить себе лбы, многократно повторяя молебны оттуда. Мы бездумно любим и занимаемся всепрощением, сострадаем, сожалеем. Он дергает за другие ниточки, картина меняется, Достоевский теперь главный носитель гуманистической истины, совершенно непричастный к христианским канонам, провозвестник  нового общества, новой морали и нравственности, в которых старательно делают попытки отстраниться от библейских мотивов и подводят к априорной атеистической доброте человека. Его произведения исполнены пафоса здорового социума, они подобны энциклопедии душевных болезней с множеством рецептов великого врачевателя, разбившего зеркало человеческих пороков и разбросавшего  несчетное количество его осколков меж людьми, и мы подбираем их, любуемся отражающимися от них лучами лести и одновременной жалости. Но лести все-таки больше, еще бы, найти свое отображение в творении такого великого писателя! Мы просто млеем от удовольствия, а жалея образ, переносим жалость на себя, погружаемся в страдания многогранной личности. Потом начинаем интенсивную терапию,  причем начинаем ее чаще применительно к окружающим в благородных порывах самопожертвования. Но тут Федор Михайлович вновь дергает новые ниточки и предстает нашему взору в образе Ницше литературы. В мгновение ока все произведения Достоевского нанизываются на вертел идеи о сверхчеловеке и отправляются на огонь нашей неразумности, где мы скорее обратим их в угли, нежели приготовим прекрасное жаркое. И теперь все христианское смотрится совершенно под иным углом, оно начинает настойчиво требовать себе приставку анти. Представление в марионеточном театре продолжается, и Достоевский демонстрирует нам изумительнейшие по своей калейдоскопичности   сцены. В них есть все, что имеет человечество и даже больше. Мы в них артисты, но уж очень неприглядна роль марионетки, а порвать ниточку сил не хватает, да и выкупить свое сознание из этого бесовского ломбарда невозможно, цена бесконечно высока. А то, что почти все мы его туда заложили это факт. Федор Михайлович есть ни что иное, как типичное воплощение зла, так часто рисуемое в образе черта, беса, дьявола, сатаны и прочих мифических персонажей. Хотя нет, типичное плохо звучит, как раз совершенно неординарное и гениальное, поражающее своим психическим всемогуществом. Он смеется над нами, и только тот, кто будет смеяться вместе с ним, способен избежать получения роли в его театре. Но это вовсе не должен быть ни смех сквозь слезы, ни смех презрения. Это будет смех, который способен увести “по ту сторону добра и зла”, он поставит нас на ступень выше Достоевского и всех его изощреннейших трюков. Преодоление в лице Федора Михайловича мощнейшего потенциального барьера явится шажком, пусть и очень нешироким, по направлению к бесконечности. Да, Достоевский велик, и провозглашение его величия есть хорошо усвоенная нами роль, произносимая таким нестройным, но чрезвычайно многоголосым хором. И хор этот будет звучать всегда, потому что Достоевский вечен, а люди неразумны.