БУКЕТ
Симона сидела, облокотившись на стол и смотрела на букет. На этот раз это были гвоздики. Их лепестки казались бархатными и густой малиновый цвет постепенно бледнел от середины к краям. Почти белая каёмка цветов слегка курчавилась, как волосы Симоны после мытья. От гвоздик исходил едва уловимый запах, медленно заполняющий всё пространство кухни. Из малиново-розовой гущи топорщились мелкие белые точечки гипсофилы, изящным кружевом довершая букет. В прошлую среду были ирисы, синие и жёлтые, в окружении крупных зелёных листьев. Симона повернула голову влево и в её поле зрения попал букет роскошных красных роз на столике у дивана. Эти цветы не вянут уже вторую неделю, как будто их кто-то законсервировал, хотя она поставила букет в обычную водопроводную воду. Симона не знала, удивляться ей или пугаться. Когда три месяца назад тоже в среду принесли первый букет, она была растеряна, рада, но растеряна. Симона принялась судорожно вспоминать всех, с кем последнее время встречалась, и никак не могла припомнить романтика, способного на подобный поступок. Собственно у неё и не было поклонников вовсе, так, пару друзей да горстка случайных знакомых. Как она не копалась в недрах собственной памяти, так и не смогла придумать человека, который бы хотел сделать ей приятное. Весь вечер она то и дело поглядывала на букет, который был так изысканно красив, что не вписывался в скромное жилище Симоны. Перед сном она перенесла вазу в спальню и поставила на столик у кровати. Как странно, в букете не было никакой записки или карточки. Принесший цветы посыльный не согласился ответить, откуда эта посылка, лишь загадочно улыбался, с любопытством заглядывая внутрь дома. На пятый раз Симона всё-таки вызвала посыльного на откровение. Но он не смог пролить свет на тайну букета, а лишь пожал плечами и сказал, что цветы заказывают по телефону, голос мужской. Большего он не знает. Сначала Симона тешила себя мыслью, что у неё появился тайный поклонник, но откуда? При её круге знакомых это невероятно. Вы подумайте, какая фантазия! Не просто розы, а каждый раз нечто новое. Она и не предполагала, что в цветочных магазинах такой богатый ассортимент. Потом как-то вечером, раздеваясь перед сном, Симона случайно увидела себя в зеркале, не только губы, которые она изредка подкрашивала и не только волосы, которые приходилось причёсывать перед зеркалом, а всю себя, без прикрас и одежд. Нет, решила Симона, это не поклонник, это просто ошибка, некто ошибся адресом. Но неделя за неделей посыльный продолжал упорно приносить ей цветы, утверждая, что заказывающий называл именно её адрес. Теперь она уже ждала еженедельного подношения и даже заранее начинала гадать, что будет в букете на этот раз. Она с грустью посмотрела ещё раз на гвоздики и встала. Прямо перед окном, почти заглядывая на кухню, висела гроздь рябины. Симона оценила цвет ягод. Ещё жёлтые, лето не кончилось, но осень уже не за горами.
На улице сгущались сумерки, и Симона сидела в полутьме на диване, подогнув под себя ноги и уставившись в экран телевизора. А что если это какой-то маньяк, - внезапно подумала она, хочет завоевать моё доверие своими букетами, или просто пытается свести меня с ума? С кем бы посоветоваться? Может с подопечными стариками? Взять хотя бы Эмилию Рот. Ей можно доверить любую тайну, она ни за что не проболтается, совсем не типичная старушка, по способностям анализировать очень напоминает знаменитую миссис Марпл из романов Агаты Кристи. А сухонькая Хелен Годар? Чем не подружка? Они даже ходили вместе в кафе, и славно поболтали, Симона давно так не смеялась, как над шутками Хелен. Хелен приобщила Симону к искусству, сводила в музей и удивляла рассказами о художниках. Всё-таки как Симона любила свою работу и подопечных. Ну и что, что все они старше семидесяти, с ними безумно интересно, если только удосужишься послушать внимательно. Другие сёстры порой надсмехались над пациентами, но Симона никогда себе этого не позволяла, она уважала их всех, даже тех, кто уже не мог говорить или каким-либо способом реагировать на внешний мир. Собственно Симона никогда не относилась к своим старикам как к пациентам, их недугом была старость, то есть совершенно естественная стадия жизни, которую никто из нас не минует. Просто одним старость даётся легче чем другим. Например старик Рудольф попал в их дом не по причине собственной немощи и невозможности жить без помощи посторонних, а просто потому, что не может переносить одиночества, задыхается без общества себе подобных. А Алекс с удовольствием жил бы один, да здоровье не позволяет. Симона с удовольствием вспоминала всех жителей дома престарелых, в котором ей посчастливилось работать. Да, да, именно посчастливилось. Пусть вся её семья удивлённо-пренебрежительно относится к профессии сиделки, сама Симона любит свою работу. Она до сих пор не могла понять, почему родители не захотели признать её права выбора. Сейчас, приезжая на Рождество в родительский дом, она чувствует себя там посторонней, их жизнь течёт в каком-то параллельном измерении, не пересекаясь с ручейком жизни Симоны. Она выключила телевизор и прошла в спальню. Завтра ей в первую смену, надо рано лечь спать, чтобы проснуться отдохнувшей. Перед тем как погасить везде свет, она ещё раз зашла на кухню и глянула на гвоздики. Их запах дразнил и будил фантазию. Кто же это, кто? – было последней мыслью перед тем, как она заснула.
Симона уже умыла Алекса и принесла завтрак Виолетте. Старушка сидела в кресле у окна и причёсывалась.
- А, Симона, как я рада, что ты сегодня с утра. Никто не может делать таких причёсок, как ты.
Она протянула Симоне пригоршню шпилек и повернулась затылком. Как странно, - подумала Симона, волосы старушки были совсем белыми, но такими густыми, какими бывают только в молодости. Её до сих пор можно было снимать в рекламе шампуней. Виолетта была фотомоделью много лет, а потом её скосила тяжёлая болезнь, и последнии тридцать лет она была прикована к инвалидному креслу. Виолетта жила у сына до недавнего времени, но когда тот женился во второй раз, им стало тесно вместе. Вторая невестка не пожелала ухаживать за старушкой, или даже видеть её в своём доме. Когда сын привёз Виолетту на собеседование с директрисой дома впервые, они оба выглядели смущенными и подавленными, как будто и тому и другому было стыдно за свой поступок. Первые месяца три Виолетта плакала каждый день, хоть сын и навещал её регулярно, потом привыкла и даже не замечала порой, что прошёл день, а сын не звонил. Даже в семьдесят с гаком Виолетта была красивой. Каждый раз, причёсывая её, Симона с удовольствием держала в ладонях густые блестящие волосы. Седина Виолетты была молочно-белой, без желтизны, как у большинства. Вот и сейчас, она втыкала шпильки в высокую причёску и ей нравилось касаться этой роскоши. Виолетта посмотрелась в зеркало и осталась довольна собой.
- Как ты думаешь, Симона, Кирилл сегодня выйдет в комнату отдыха?
Кирилл Сомс был объектом мечтаний Виолетты, впрочем не только её. Здесь, в обители старости, Симона узнала, что такое понятие как любовь не имеет возраста, она убедилась, что человеческое сердце способно любить до тех пор пока оно бьётся, морщины и болезни не имеют значения. Кирилл был очень интересным человеком, он прожил увлекательную жизнь полную приключений и страстей. Кроме того, что этот мужчина всю жизнь проработал в музее и знал массу интереснейших фактов, он увлекался альпинизмом, свой последний поход совершил в возрасте шестидесятидевяти лет. Очевидно, он переоценил свои способности, так как это восхождение чуть не стоило ему жизни, Кирилл выжил, но потерял ногу и левую кисть руки. У него была личная сиделка, но когда она уволилась по каким-то семейным причинам, Кирилл попросился в их дом. Этот мужчина обладал завидной фигурой. Даже несмотря на увечье, он производил потрясающее впечатление. И Виолетта влюбилась. Каждый день она просила одеть её как можно тщательнее, сделать причёску, навести макияж и весь день торчала в общей гостиной в надежде встретиться с Кириллом и поговорить с ним. Но мужчина не замечал взглядов Виолетты. Симона как-то разговорилась с ним, увидев фотографию женщины на столике у постели. На беду Виолетты Кирилл был однолюбом, его жена умерла лет десять назад, но он продолжал её любить. Симона видела, как он протирал фотографию жены, с каким трепетом ставил её на место так, чтобы просыпаясь первым делом видеть лицо покойной супруги. У них не было детей. Кирилл признался, что жена была для него главным прожектором в жизни. Без неё всё стало не таким ярким, как будто свет погас в комнате его жизни. Но Виолетта надеялась. Поэтому Симона ответила:
- Я думаю, что сегодня он неприменно выйдет посмотреть передачу «По музеям страны». Ты же знаешь, у него нет своего телевизора в комнате.
- Тогда погладь белую блузку, она мне очень к лицу.
Симона улыбнулась про себя и достала блузку из шкафа. Она сделает всё, чтобы угодить своим подопечным, для этого она отказалась от своей прежней жизни, от возможной карьеры врача, успеха, достатка. Счастливая улыбка одного из этих стариков может стоить больше всех богатств мира.
Обойдя всех, кто по той или иной причине не мог или не хотел выйти в столовую на завтрак, она вышла на балкон, немножко глотнуть свежего воздуха. Визит к Эрику Торелли всегда вызывал в ней волну жалости и восхищения, одновременно с возмущением несправедливостью жизни. Этот человек был парализован с момента рождения, и тем не менее в нём было больше человеческого, чем, скажем, в её матери. Живым у Эрика были лишь глаза. Симона научилась понимать их сигналы и общаться с пациентом без слов. Хотя Эрик мог говорить, хоть и очень медленно, редко кто понимал его речь. Он прожил уже сорок лет, а врачи пророчили смерть после шести лет жизни. Мать совершила героический подвиг, сумев дать парализованному ребёнку полноценную жизнь. Конечно в тех пределах, на какие было способно полностью парализованное тело. Родовая травма превратила мальчика в инвалида с самого первого вздоха. Но мать отказалась поверить, что у её ребёнка нет будущего и упорно растила мальчика, как будто он здоров. Она научила его читать, говорить и сама дала образование, вслух читая учебники и книги. Случай был уникальным, о нём даже писали в газетах. Но потом корреспондентам надоело следить за этой историей, и про Эрика перестали писать. А он жил, вопреки прогнозам врачей, вопреки законам природы, он жил вне тела, без него и потому духовное начало в нём достигло таких вершин, которых не постичь нам, носящим тело с важностью гусыни. Эрик написал несколько книг, настолько необычных и потрясающе откровенных, что они не могли оставить равнодушным. К сожалению только мать умела понять мимику Эрика, его речь, и записывать его мысли. После её смерти он уже не мог перенести свои книги на бумагу из недр мозга. Симона задалась целью научиться понимать мужчину не только в его ежедневных потребностях. Ей было очень интересно узнать, что может сказать дух, лишённый телесной жизни. Она прочитала все его книги и была потрясена глубиной анализа человеческой души. Тем не менее, после визита к нему и получаса общения, ей хотелось выйти на свежий воздух и вдохнуть полной грудью, ощутить собственную плоть и оценить то, что у неё есть тело. Было невыносимо тяжело смотреть на живые глаза на мёртвом туловище. Симона увидела Хелен на скамейке. Старушка рисовала. Акварели Хелен были прозрачны как небеса и легки как утренний бриз. Симона уже купила несколько картин себе домой, и с удовольствием украшали ими стены дома престарелых. А у Эмилии сегодня болит зуб, она уже извела этим всех своих соседей и весь персонал дома, если Симона не закажет ей время к зубному врачу на сегодня, то ночью на всём этаже никто не будет спать.
Симона не выдержала и рассказала Хелен о букетах. И в этот же день вся старушечья братия с воодушевлением обсуждала столь романтическое послание. Бабулечки собрались в гостиной по такому случаю и каждая высказывала свою версию. Эмилия предложила заявить в полицию и проследить телефонный звонок в цветочный магазин. Хелен предположила конечно неведомого поклонника, который рано или поздно даст о себе знать, Сара рекомендовала вспомнить всех старых знакомых с психическими отклонениями. Женщины оживились, полились воспоминания молодости. Хелен мечтательно закрыла глаза и стала рассказывать об одном из своих возлюбленных, пылком итальянце Марио и их коротком романе. Симона удивлялась причудам человеческой памяти. Эта женщина может не помнить, что ела на завтрак и в то же время с мельчайшими подробностями восстановить события тридцатилетней давности. Хелен уже не замечала, что её мало кто слушает, взгляд её и без того полупрозрачных глаз стал совсем туманным и обратился в прошлое. Она ходила там, в своей молодости и вновь переживала ту бурю, в которую её повергла любовь страстного итальянца. Симона смотрела на воодушевлённое лицо старушки и по-доброму завидовала. Её счастливая любовь была тоже короткой и оборвалась на взлёте, оставшись в сердце навсегда недописанной главой книги жизни. Воспоминания собственной молодости и любви давно уже не вызывали слёз и всплеска жалости к себе. Она сжилась с собственной участью. Никто не в силах предугадать, о какую стену могут разбиться надежды, куда уплывёт корабль счастья. Прошло много лет, прежде чем Симона перестала задавать себе беззвучный вопрос: за что? Работа стала единственным смыслом её жизни. Она с детства любила помогать слабым, ухаживать за больными и подбирать бездомных животных. Учась на врача, она поняла, что с большей радостью была бы просто сиделкой. Симона видела, что порой больному больше нужно иметь рядом человека, готового выслушать, чем врача, ставящего правильный диагноз. Она могла часами сидеть возле постели тяжелобольного и вытирать пот со лба, обмывать и перестилать постель, одновременно выслушивая жалобы и порой историю жизни больного. Она сердцем чувствовала, что её место не за операционным столом и не в кабинете, а здесь, рядом с кроватью страждущего. Она хотела лечить сочувствием и присутствием, а не лекарством или операцией. И Симона решилась, она заявила мужу и родителям, что бросает медицинский институт и идёт на работу в дом престарелых простой сиделкой. Какое счастье, что Лео её понял. Без его поддержки ей было бы гораздо труднее. Поступая на работу, она даже поначалу скрыла своё незаконченное образование, чтобы это не смущало директрису. Но потом её знаниям и умениям нашлось применение и в роли сиделки и няньки. Здесь никто не удивлялся её решению, здесь поняли её порыв и призвание. Именно здесь Симона ощутила себя на месте. Но увы, место было абсолютно не престижным в глазах родных. Они никак не хотели понять Симону. Им было стыдно говорить на «великосветских» раутах, что их Симона работает нянькой. Родители пытались уговорить бросить работу и вернуться к профессии врача. Но Симона была непреклонна. Здесь, рядом с немощными стариками, доверявшими ей свои тайны, она была счастлива. И что же? Такое понятие как человечность не имело никакого веса в глазах родителей и они сказали, что вычеркнут её из завещания. Симона не уступила. Родители отлучили Симону от семьи, точнее от наследства и семейных денег. Ей не полагалось пользоваться преимуществами того, что родилась в доме с достатком. Симону приглашали в родительский дом исключительно на Рождество, мать не могла нарушить вековую традицию сбора всей семьи в этот праздник. И Симона приезжала для того, чтобы увидеться с близкими по крови, но не по сути. Она наступала на горло собственной гордости и ежегодно являлась на семейные сборы терпя пренебрежительные взгляды. В разговорах её игнорировали, родственники общались между собой, делясь новостями и событиями в семье, совершенно не интересуясь жизнью Симоны. Она опозорила из всех, им было неловко сознаваться, что их дочь, сестра или тётка работает в доме престарелых. Как будто она по слабоумию не способна ни на что большее. Симона научилась игнорировать мнение родных, в конце концов сама она понимала, что ничем не хуже других, по её собственному разумению она была гораздо богаче их всех, только они об этом не догадывались. И вот совсем недавно к недоумению и недовольству всех родных Симона получила наследство. Умер дед, самый старый представитель рода. Он уже успел при жизни переписать почти всё своё состояние на наследников, но кое-что ещё осталось в виде ценных бумаг и сбережений в банке. И всё это было завещано одной лишь Симоне. Семья была обижена и поражена, но не посмела противоречить завещанию старого чудака. Тем более что наследство было не так уж и велико. Симона сама удивилась не меньше остальных. Она почти не виделась с дедом последние десять лет, у него была личная сиделка и прислуга, в уходе родных он не нуждался, да и жил в сотнях километров от остального клана. Симона писала деду письма, зная его страсть к эпистолярному жанру. Сам он уже не отвечал последнее время, но Симона продолжала писать. Она рассказывала в письмах о своих подопечных в доме престарелых, о том что знала про родных, о событиях в городке, в котором жила. На полученные в наследство деньги Симона решила осуществить свою давнюю мечту – купить себе дом с садом. Она долго искала подходящий, это оказалось не так-то просто. Но Симона не торопилась и нашла дом своей мечты. По сути дела сам дом был небольшим, всего четыре комнаты и кухня, одна ванная и два туалета. Но сад! Он был старый и большой, немного запущенный, но очень живописный. Чтобы собирать богатый урожай, необходимо было омолодить посадки, спилить старые деревья и посадить новые. Но Симоне было наплевать на урожай. Она любовалась старыми деревьями с их раскидистыми хоть уже и почти не плодоносящими кронами. Эти деревья видали много и успели порадовать урожаем не одно поколение. В саду росли яблони, груши, вишни, сливы. Иные деревья изогнулись под тяжестью лет и предыдущих урожаев, иные раскинулись так широко, что их кроны создавали живые беседки, вокруг иных теснилась молодая поросль. Симона могла часами бродить по саду или сидеть под одним из деревьев слушая щебет птиц. Между улицей и домом простиралась лужайка, засаженная рябинами и клёнами. На самом углу участка красовался огромный дуб, выбрасывая ветви на тротуар, услужливо прикрывая улицу перед домом от дождей. И хоть после приобретения дома у Симоны почти не осталось дедушкиных денег, она была довольна покупкой. Три дерева в саду она назвала именами дочерей, яблоня звалась Дороти, стоящая рядом груша – Дорис, а мелкая тоненькая вишня – Даной. В своё время муж называл дочерей, стараясь дать им звучные имена, сочетающиеся друг с другом. Симона возражала, ей хотелось подарить девочкам имена нежные, ласковые, но сдалась под напором мужа и свекрови. Тройняшек назвали Дорис, Дана и Дороти. Пожалуй только Дана была немного похожа на мать, хотя бы внешне. Дорис и Дороти, похожие друг на друга казались рядом с Симоной приёмными детьми. Мысленно Симона позволяла себе разговаривать с дочерьми, в её воображении они росли и взрослели. Вот и сейчас она представила себе, как втроём они приехали смотреть на дом. Они бы придирчиво осмотрели дом и сад и наверняка сказали бы:
- Мама, зачем тебе понадобилось это старьё?
Дана постаралась бы смягчить критику:
- Здесь же столько работы, кто будет тебе делать ремонт и ухаживать за садом?
- А я не собираюсь обновлять сад, мы будем стареть с ним вместе. Что касается дома, то я сделаю только самый необходимый ремонт. Остальное меня устраивает, - с улыбкой ответила Симона.
- Мам, скажи честно, почему тебя притягивает всё старое? – попыталась бы опять начать разговор Дороти.
- Не знаю, - честно созналась Симона, - просто нравится. Но я не имею ничего против молодого и свежего.
Дана бы засмеялась:
- Тебе осталось только выйти замуж за старика и будет полный комплект.
- Вы забыли мою старую кошку, - заметила бы мать.
Как всегда Симоне стало грустно после внутреннего диалога с дочерьми. Она успела побыть матерью лишь семь скудных лет. Нет, это были самые счастливые и наполненные годы её жизни. Симона никого не винила в случившемся, в том несчастном случае, который навеки разлучил её с детьми, с семейным счастьем, очевидно, ей уготовано судьбой другое.
Симона так углубилась в воспоминания, что с трудом вынырнула из мыслей в действительность. Её подопечные всё ещё рассуждали на тему неизвестного поклонника, посылающего еженедельный букет. И тут в гостиной появился Кирилл. Женщины сразу замолчали, Виолетта машинально поправила причёску, Эмилия одёрнула юбку. Нет, положительно жизнь не заканчивается в сорок лет, - подумала про себя Симона, хоть её дочерям так наверное сейчас казалось бы. Видели бы они как в этих полупрозрачный дальнозорких или близоруких глазах светится жизнь, как немощное тело способно порхать, а душа петь, несмотря на груз лет. Симона оставила старушек гарцевать перед Кириллом и удалилась. Ей предстояло убраться в комнатах и приготовить лекарства для дневного приёма. Выходя из гостиной, где все собрались для дневного общения, она ещё раз обернулась на тех, кто в настоящее время был содержанием её жизни.
После работы Симона зашла в супермаркет и бродила меж полок не спеша, тщательно продумывая каждую покупку. Не потому, что старалась сэкономить, а потому что было время и желание прочитать этикетки, в конце концов дома её никто не ждал кроме старой кошки. Бродя по проходам между полками Симона так увлеклась чтением этикеток, что чуть не наткнулась на человека. Она машинально подняла глаза от очередной банки и посмотрела на того, с кем столкнулась. Первым делом она увидела его глаза, и на мгновение ей показалось, что где-то в какой-то другой своей жизни Симона уже видела эти глаза, было в них что-то знакомое и даже близкое. Потом Симона увидела весь облик незнакомца. Это был бродяга, одетый в какое-то немыслимое тряпьё, со спутанными грязными волосами и трясущимися руками. Симона попросила прощение и отодвинулась от мужчины. Со свойственным ей состраданием она не испытала отвращения или страха, а лишь укол жалости к этому существу. Во взгляде бродяги сквознуло что-то безумное. Он прошёл рядом с Симоной обдав её облаком смрада давно немытого тела. В руках у него не было продуктов, очевидно он зашёл в магазин просто погреться. Побродив ещё минут десять по супермаркетуу Симона пошла на выход, уже совершенно забыв о встрече с бродягой. Она расплатилась у кассы, сложила продукты в сумку и пошла домой. И тут прямо на её пути очутился всё тот же мужчина. Он смотрел ей прямо в глаза, и Симоне вдруг показалось, что он медленно проникает внутрь её, залезает ей прямо в душу. Она поёжилась, быстро достала из сумки упаковку нарезанной колбасы и хлеб. Симона протянула всё это бродяге и отвернулась. Ей почему-то стало стыдно. Мужчина схватил подношение издав какой-то почти животный звук. Симона продолжила свой путь, а мужчина остался стоять. Пройдя квартал, она оглянулась, так как ей показалось, что кто-то идёт за ней следом. И верно, это был он, бродяга. В одной руке он сжимал колбасу, в другой хлеб, и решительно шагал за Симоной. Женщина ускорила шаги и старалась не оглядываться. Когда она подошла к автобусной остановке, автобус уже собирался отъезжать, но Симона махнула рукой и водитель не закрыл дверь. Симона бегом заскочила в автобус и стала судорожно искать в сумке проездной билет. Предъявив билет водителю, она оглянулась. Последнее что увидела Симона перед тем как дверь закрылась, были глаза бродяги. Она поёжилась от возникшего чувства вины. Как часто мы проходим мимо чужой беды даже не замечая её, и лишь иногда робкие уколы собственной виноватости извлекают из глубин души чувства, о существовании которых мы сами даже не подозреваем.
На следующий день возвращаясь с работы Симона увидела вчерашнего бродягу сидящим под дубом у её калитки. Она подошла к нему и спросила: «Всё-таки выследил меня? Ну тогда пошли.» Бродяга поднялся с земли и покорно пошёл за женщиной. Они зашли в дом. Симона с отвращением посмотрела на обувь неожиданного гостя.
- Сними ботинки – скомандовала она.
Незнакомец послушно разулся. Он стоял в прихожей босиком и не поднимал глаз на Симону. Она прошла в ванную и включила воду. Пока ванна наполнялась водой, Симона нашла в шкафу чистую футболку большого размера, служившую ей когда-то ночной сорочкой, пару носок и полотенце. Пришелец так и стоял в прихожей, ожидая следущей команды. Симона улыбнулась, глядя на него. Потом махнула рукой, предлагая следовать за ней. Бродяга молча зашёл в ванную, увидел воду и полотенца, в глазах его загорелось нечто, напоминающее вспышку разума. Симона показала футболку, носки, полотенце и сказала:
- К сожалению мужских трусов у меня нет, снимешь всё с себя, я постираю и высушу в машине, это займёт часа два. Мы с тобой успеем поужинать. А пока залезай в ванну, надеюсь помыться сам сумеешь?
Мужчина кивнул.
- Ну и хорошо, - констатировала Симона и вышла из ванной.
Через пять минут она постучала в дверь ванной, ответа не последовало, но Симона рискнула зайти. Мужчина лежал в ванне, глаза его были закрыты. Симона собрала с пола одежду и унесла в подвал, где находилась стиральная машина. Загрузив одежду в стирку, она поднялась на кухню и принялась готовить ужин. Симона не задумывалась, а что потом. Она варила спагетти, делала соус и старалась не анализировать происходящее. Букет на столе всё ещё благоухал. Завтра среда, - подумала Симона, принесут ли новые цветы? Она уже привыкла к этим еженедельным приношениям и даже перестала удивляться, и что ещё более странно, она ждала их. Боже мой, как хотелось верить, что это неожиданный поклонник! Сколько лет она даже не задумывалась о том, что у неё ещё может состояться личная жизнь, любовь, близкий человек рядом. Она так привыкла к тому, что всё, что происходит в её жизни, случается только в течение рабочего дня. Остальные часы протекают быстро и незаметно, не оставляя в душе следа или воспоминания. Поэтому когда ей нужно было идти на работу во вторую смену, она спала как можно дольше, чтобы сократить время пребывания наедине с собой, уменьшить тот промежуток времени, когда она не нужна никому кроме кошки. Симона напевала, странно, но этот необычный и нежданный гость вселил некое подобие надежды в её душу. Она сама не понимала почему и каким образом, но в душе что-то запело, робко и тоненько. Когда Симона уже накрывала на стол, бродяга вышел из ванной и показался в дверях кухни. Женщине стоило неимоверных усилий не засмеяться. На нём была её футболка с кокетливой рыбкой на груди и надписью «удачи, рыбак!», а вторая половина туловища замотана полотенцем с розочками. Симона жестом указала мужчине на стул у стола. Тот послушно сел и поставил руки локтями на стол. Лицо он сразу опустил, уставившись в пустую тарелку. Симона положила себе и гостю спагетти с соусом, села сама и придвинула бродяге миску с салатом. Он ел молча, не поднимая глаз, с заметным усилием старался не торопиться. Поев и убрав посуду, Симона обернулась к гостю, который так и сидел, оперевшись на стол и уронив голову на руки.
- Знаешь что, иди-ка поспи на диване, пока бельё не готово, я ещё схожу к соседке, у неё от мужа немного одежды осталось.
Мужчина слушался Симону бесприкословно, немедленно встал, ушёл в комнату, послушно лёг на диван и закрыл глаза. Симона разговаривала с соседкой, собирая в пакет брюки, ботинки, пиджак и пару рубах , и ей даже в голову не пришло, что она оставила более чем подозрительного постороннего в пустом доме. Когда она вернулась, мужчина лежал всё так же, поджав под себя ноги, в позе зародыша, колени его почти касались подбородка. Внезапно женщина почувствовала прилив жалости к этому человеку, неизвестно откуда свалившемуся на её голову. Симона подошла к лежащему и укрыла его пледом. Пусть уж спит до утра. У него были волосы чудесного орехового цвета, и кожа после мытья казалась розовой и юной. Ей даже захотелось погладить мужчину по щеке. И когда она уже занесла руку над его лицом, её как будто дёрнуло током, в душе появилось отчётливое ощущение, что сейчас что-то произойдёт, в её жизни случится нечто неординарное. Симона замерла на мгновение, прислушиваясь к внутреннему голосу, но ощущение пропало, и ничего не происходило. Мужчина проснулся только тогда, когда поутру за окном прогремел мотоциклист, будто нарочно газуя у калитки Симониного дома. Он сел на диване и в глазах его сквозило неподдельное изумление. Солнце ещё не успело осветить пространство комнаты, всё вокруг было белёсым и будто нереальным. Симона положила чистую и сухую одежду бродяги на спинку стула, ободряюще улыбнулась ему и пошла на кухню заваривать кофе. Она не любила кофеварки и по старинке готовила кофе в медном кофейнике на плите. Дом был старым и плита газовой, и Симона решила не менять обстановку кухни на модерновую. Пусть всё остаётся как есть, решила она. За завтраком она пыталась разговорить мужчину, но он упорно молчал, лишь однажды подняв на неё глаза. Симона достаточно долго общалась с людьми, нуждающимися в посторонней помощи и знала их психологию. Принимать помощь бывает стыдно. Выходя из дома следом за незнакомцем она будто вскольз сказала:
- В углу сада в незапертом сарае есть лопата и секатор, надо бы вскопать землю под деревьями и подстричь кусты.
Ей показалось, что только теперь в глазах мужчины засветилась радость, он получил возможность отблагодарить. Симона ушла на работу, опять беспечно оставив постороннего в своём саду.
Утро было таким же, как обычно, и одновременно другим. Симона не могла понять, что изменилось, но в воздухе будто висело предчувствие. С вами так не бывает? Ничего ещё не произошло, но некое ожидание необыкновенного и нового повисает в атмосфере вокруг вас, сгущается и становится почти осязаемым. Так и в этот день всё вокруг Симоны было будто пронизано ожиданием, кануном перемен. На самом деле ничего не происходило. Виолетта всё так же безнадёжно пыталась охмурить Кирилла, который всё так же нежно гладил фотографию в рамке, Хелен рисовала одну из своих чудесных акварелей, сетуя на боль в суставах пальцев и Симона пообещала ей посоветоваться с врачом, можно ли поменять лекарство на более действенное. Эмилия ругалась с соседкой по комнате, они никак не могли договориться какой канал смотреть по телевизору, Алекс по обыкновению ворчал на всех и на всё, а Рудольф пошёл навещать тех, кто уже не мог передвигаться и посему был лишён возможности выходить в общие комнаты или в сад. Пару таких пациентов Симона уже выкатила на балкон подышать свежим воздухом и порадоваться осеннему солнышку. Когда она зашла в комнату к Элизабет Сондерс, то застала там Рудольфа. Он с растерянным видом сидел на стуле около кровати женщины и радостно поднялся навстречу Симоне:
- Симона, душечка, поговорите с ней, я не знаю, что делать. Она не хочет ни с кем разговаривать, только лежит лицом к стенке и плачет. Ещё вчера мы беседовали на балконе и всё было в порядке. Я в недоумении. Я уверен, у тебя получится, спроси у Лиз, что стряслось.
Он пожал Симоне руку и вышел из комнаты. Симона села на место Рудольфа подле старушки, погладила её по седой голове, наклонилась низко и прошептала почти в ухо:
- Элизабет, дорогая, давай я тебя умою, одену, и мы позавтракаем.
Лиз всхлипнула и отрицательно замотала головой. Она повернулась лицом к Симоне и закрыла заплаканные глаза узкими сухими ладошками. Они напоминали два высохших осенних листа. Симона молча гладила женщину по лбу, смахивая волосы с лица и одновременно пробуя, нет ли температуры. Когда Симона всё же умыла Элизабет и помогла ей одеться, то застилая кровать нашла под подушкой стопку старых писем перетянутых красной ленточкой. Она протянула письма Лиз и вопросительно посмотрела на неё. Симона по опыту знала, что какое-нибудь дальнее воспоминание может повергнуть старого человека в глубокую печаль или даже депрессию. Глаза её пациентки почти не видели, но это не мешало ей перед мысленным взором представить картины из своей жизни как кадры фильма на потёртой плёнке, которые живут и дышут, в то время как изображённые на них герои уже отошли в мир иной. Элизабет зажала в своей сморщенной ладошке пачку, перевязанную красной ленточкой, и Симона понимала что нет сейчас для неё на свете ничего важнее этих писем. Ещё минуту назад Элизабет была безучастна к внешнему миру, она жила там, в пещере свой памяти, а теперь глаза её горели решимостью и каким-то новым светом. Она быстро заговорила:
- Симона, дорогая, ты знаешь, у меня нет никого, только тебя я могу попросить, мне очень нужно. Пожалуйста, Симона, найди этого человека, - и она протянула Симоне пачку писем.
- Можешь прочитать, я хочу, чтобы ты прочитала, я напишу тебе его имя, бывший адрес есть на письмах. Может ты сможешь разыскать его следы, жив ли. Мне просто необходимо перед смертью попросить у него прощение. Мне вчера было так плохо и я испугалась, что могу умереть и так и не сказать ему: прости. Я не могу так умиреть, не хочу. Есть надежда, что он жив, ещё три года назад я слышала от бывшей подруги, что он живёт где-то недалеко. Мне это очень важно, Симона, дорогая, пожалуйста.
Её руки тряслись и губы тоже. Как странна и избирательна человеческая память и как непредсказуемы изгибы нашей души. Ещё пару дней назад Элизабет и не вспоминала о письмах, хранящихся на дне чемодана, но вчера после сердечного приступа она попросила найти ей письма. Кажется Рудольф рассказывал. Да, скорей всего это он достал потрёпанные конверты из недр чемодана. Теперь Элизабет не успокоится, пока Симона не попытается выяснить, жив ли их автор. Симона взяла письма и сказала, уже выкатывая кресло с Элизабет на веранду:
- Конечно, Лиз, не беспокойся, я сделаю всё, чтобы найти его. Не волнуйся, всё будет хорошо, ты ещё успеешь поговорить с ним, я уверена.
Она шла по коридору к следующему пациенту и письма жгли карман. Ей казалось, что ленточка своим алым ярким цветом, ничуть не выцветшим со временем полыхает как пожар. Всё то время, пока она проводила утренние процедуры в других комнатах, Симона думала об Элизабет и её письмах. Что же может быть там, что заставило так разволноваться старушку и почему ей непременно надо попросить прощения. Тайны, тайны жизни, маленькие и большие, значительные и незначительные, реальные и придуманные, сколько их она уже выслушала, сколько узнала. Каждый раз выясняя что-то новое про своих подопечных, Симона будто проживала кусочки их жизней и становилась мудрее и сильнее. Это заменяло ей собственные тайны, собственные переживания. Это было её спасением, спасением от того безумия, в которое она чуть не провалилась после гибели Лео и девочек. В один день потеряв собственную жизнь Симона проживала чужие, плакала чужими слезами, обижалась чужими обидами и радовалась чужим радостям. И они платили ей привязанностью и любовью. У неё теперь было так много детей, взрослых детей, физически зависимых от неё, но духовно дающих так много, спасающих её от одиночества и тоски. Только принося радость и утешение этим старикам Симона могла забыть о собственном горе, о собственной несбывшейся жизни. В комнату Эрика она зашла, когда все другие были уже умыты, одеты и накормлены. Она привычным жестом провела рукой по его волосам, он улыбнулся в ответ. Симона мыла влажной губкой неподвижное тело и рассказывала Эрику о других постояльцах дома, кто себя как чувствует, чем занят. Это было их ритуалом. Эрик слушал и смотрел в потолок. Когда Симона укрыла его одеялом и поставила утреннюю капельницу, она поймала на себе взгляд Эрика.
- Хочешь на воздух или почитать?
Он ответил одними глазами, но Симона уже знала его азбуку и села рядом с книгой. Она читала о море, его нежных ласкающих волнах, о прикосновении воды к коже, о криках чаек и шуме прибоя, и вдруг заметила слёзы в уголках глах Эрика. Симона остановилась и посмотрела на него. Он сказал еле заметным движением губ:
- Я никогда не видел моря, как бы я хотел ....
И Эрик закрыл глаза. Две тоненькие влажные тропинки поползли от внешних уголков глаз до ушей. Симоне вдруг отчаянно захотелось победить судьбу и у неё созрел план, вполне конкретный план. Она включила любимую музыку Эрика и открыла дверь на балкон. Порыв ветра вытянул занавеску на улицу. Она трепыхалась и рвалась на волю, как запутавшаяся в силках птица, но карниз крепко держал занавеску на привязи, не пуская дальше балкона. В последнем усилии ткань дёрнулась и взмыла вверх, в небо, туда где облака тихо плывут в бесконечную даль, но удерживаемая карнизом, покорно упала на пол, бросив печальный взгляд на небесную глубину. Симона упрямо и зло сжала ладони в кулаки и спрятала кулаки в карманы. Она так и вышла из комнаты Эрика, полная решимости исполнить мечту парализованного пациента. В гостиной уже шло обсуждение вчерашнего кино. Алекс сидел у окна, презрительно поджав губы и делая вид, что всё происходящее ему совсем неинтересно, Рудольф всё время старался сесть поближе к Виолетте. А та была абсолютно счастлива, что рядом с ней Кирилл и даже улыбается, и даже обращается к ней. Виолетта уже приняла свою любимую позу царствующей королевы с победоносным видом бросающей взгляды на других женщин. Впрочем её маленькая победа осталась незамеченной. Потому что в обсуждении, кроме Виолетты и Кирилла принимала участие только Сара, которая была бесконечно далека от мысли о покорении сердца Кирилла, её сердце и так было переполнено любовью к детям и внукам, навещавшим её каждый день, оно попросту не вместило бы больше никого. Эмилия Рот сосредоточенно вязала что-то крючком. Руки её были измучены артритом и крючок совсем не держался в пальцах, но Эмилия упорно нанизывала столбики с накидом один на другой, хоть работа её и продвигалась ужасно медленно. Похоже она так углубилась в свою работу, что не замечала ничего вокруг. Хелен читала у окна. Очередной пейзаж был закончен и уже красовался на стене директорского кабинета. Хелен лично презентовала новую работу директрисе, она с необъяснимым трепетом относилась к начальству вообще и к директрисе дома в частности. Теперь Хелен отдыхала от рисования и книга была её лучшим другом в такие дни. По счастью глаза её ещё не подвели и она могла не утомляясь читать несколько часов кряду. Пара стариков смотрела телевизор, кто-то сидел на балконе, подставив морщинистые лоб последнему солнышку. Эта осень была удивительно щедрой на тепло и краски. Весь день Симону не покидала дрожь ожидания и таинственное предчувствие, что она стоит на пороге открытия, на пороге нового этапа.
По дороге домой Симона всё время трогала письма, лежащие в кармане, будто боялась, что они исчезнут. Она напрочь забыла, что уходя, оставила незнакомца-бродягу в своём саду. Поэтому подойдя к калитке, буквально оторопела увидев свой сад. Лужайка перед домом была тщательно вычищена и подстрижена, ей показалось, что деревья улыбаются какой-то умытой улыбкой. Она шла по участку и всё больше изумлялась. Земля под деревьями вскопана, под гнущиеся стволы сделаны подпорки, слишком густая поросль выкорчевана, кусты подстрижены ровненько и аккуратно, а поздние осенние цветы предстали в новом свете, потому что все клумбы были прополоты и удобрены. Симона подошла к деревцам-дочкам. Провела пальцем по стволу яблони-Дороти:
- Как поживаешь, доченька?
Потом подошла к груше-Дорис и увидела три маленьких плода на крепких ветках:
- Ну вот и внуки появились.
Тонкую вишенку - Дану Симона обняла, прижалась щекой к её шершавому стволу. Ей даже показалось, что ветки склонились в ответном желании обнять мать. Сад стал удивительно чистым, словно прозрачным и обновлённым. Симона долго ходила между деревьями не решаясь уйти. Может этот бродяга был в своей прошлой жизни садовником? Она даже совсем забыла о письмах, разговаривая с деревьями и цветами. Симона вошла в дом и повесила плащ на вешалку. Кошка кинулась в ноги, стала крутиться вокруг Симоны, то и дело задирая голову и произнося жалобные звуки. Она сопровождала хозяйку на кухню, непрерывно мяукая и путаясь под ногами, делая передвижение Симоны почти невозможным. Лишь накормив животное и поставив на плиту чайник, Симона вспомнила про письма. Она бросилась в прихожую, достала пачку с красной ленточкой и села на диван. Симона нетерпеливым движением развязала полыхающую ленточку и достала сложенный листок из верхнего конверта.
« Здравствуй мой ручеёк! Я устал без тебя, боже как я устал без тебя. Порой мне кажется, что ещё один день и я умру, погибну, растворюсь, если не увижу тебя. На моей стене висит календарь, в которм я вычеркиваю каждый день без тебя, каждый день не освеченный твоим присутствием. Я тоскую, я люблю, я жду. Я не знал, что душа моя способна так прикипеть, так воспылать, так раствориться. Я благодарен тебе только за то, что ты есть. Приезжай, приезжай скорей, родник моих сил, источник моих желаний.....»
Симона уронила листок на колени. Слезинки крошечными шариками покатились по щекам. Она закрыла глаза и увидела себя и Лео на берегу реки в их первое лето. Она дала волю старым слезам, дала им снова пролиться очищающим дождём.
« Моя снежинка! Жестокая моя снежная королева, я умираю, а ты не протянешь мне руку. Протяни хоть пальчик. Мой маленький тёплый котёнок, моя птичка, выпавшая из гнезда. Я читал сегодня книгу и узнал снова так много нужного и интересного, но внезапно мне подумалось, что не будь в моей жизни тебя, и всё это станет сразу никчёмным и неинтересным. Хочешь я расскажу тебе, как жил Микеланджело? О, эта жестокая жизнь! Мне хочется поделиться с тобой всем, всем что я знаю, всем, что я умею, всем что я собираюсь узнать....»
Да, именно так. Она вспомнила, как они наперебой рассказывали друг другу прочитанные книги, увиденные врозь фильмы, всё хотелось поделить, иначе радость казалась меньше и горе шире. Почему же главное горе ей пришлось пережить одной, не потому ли оно и казалось таким неподъёмным?
« Мой солнечный лучик! Я сегодня проснулся и сразу подумал о тебе. Лишь только свет проник в комнату, я вспомнил о тебе. Потому что ты для меня сейчас значишь не меньше света, не меньше воздуха. Когда же я снова увижу тебя, моя единственная радость? Ты обещала приехать через месяц, а прошло уже целых три. Ты не пишешь, но я верю, что приедешь. Я не могу не верить и не надеяться, я не проживу без этого. Слышишь, не проживу. Воспоминания лета, вот то, что греет мне душу в моменты сомнений. Я знаю, что пережитое нами невозможно забыть, невозможно предать. Такое не забывается. Я буду ждать, сколько угодно буду ждать. Лишь бы ты приехала, моя незабудка...»
Неужели так и не приехала?- тревожно подумала Симона. Она не могла даже представить себе, что после таких писем можно не приехать. Писем было не много, Симона посчитала, ровно двадцать три. Она читала весь вечер, не хотелось есть, не хотелось спать, она представляла себе человека, сидящего за письменным столом и изливающего свою тоску и надежду на чистый лист бумаги, в безответную пустоту. Ровно двадцать три письма в течение одного года. Нет, она не приехала и не ответила. Какая жестокость. Что случилось потом, было неизвестно. Но по крайней мере теперь Симона знала, почему Элизабет хочет попросить прощения у этого мужчины. Во сне ей снился морской берег и набегающие на песок волны, каждая волна приносила на берег по письму. Симона ходила по кромке воды и собирала письма, собирала до тех пор, пока руки её не были полны писем, белых одинаковых конвертиков, и когда она в очередной раз с трудом нагнулась, чтобы поднять новое приплывшее письмо, вся охапка вдруг вырвалась из её рук и полетела ввысь. Взмыв вверх, письма образовали облако и понеслись уносимые ветром от Симоны. Она ещё бежала по воде вслед облаку, протянув руки вверх, но достать летящую белую птицу не могла. Наутро Симона встала рано, хоть и работала во вторую смену. Она решила пойти в адресный стол. Она найдёт этого человека, непременно найдёт, чего бы это ни стоило.
Она специально пришла на работу чуть пораньше, и прямиком побежала в комнату Элизабет. Старушка сидела в кресле, на коленях её лежала раскрытая книга, в углу распалялся телевизор, но Элизабет пребывала где-то не здесь. Взгляд её был совершенно отсутствующим. Симона подошла к пациентке, чья жизнь стала ей немного ближе за вчерашний день. Она опустилась на колени перед креслом старой женщины и попыталась заглянуть той в глаза. Увидев Симону, Элизабет оживилась:
- Ну что, он жив?
- Да, он жив, и даже знаю где.
- Слава богу, - выдохнула женщина и опять спрятала лицо ладошками-листиками.
- Теперь Лиз, пожалуйста, расскажи мне вашу историю. Я читала письма и была в ужасе оттого, что на них не отвечено. Неужели ни слова?
Элизабет оторвала руки от лица, вздохнула и сказала:
- Всё было очень просто. Я отдыхала на море, одна, оставив дома мужа и детей. И поскольку я отношусь к женщинам, любящим удовольствия, то я позволила одному молодому человеку в себя влюбиться. Для меня тогда это было пустым развлечением, приключением в отпуске. Не могу сказать, что меня совсем не задел этот короткий роман. Просто тогда по молодости я не поняла, что это. Да, нам было хорошо вдвоём, во всех отношениях хорошо. Рядом с ним я чувствовала себя королевой, мне казалось, что всё мне по силам. Он подарил мне невесомость и ни с чем не сравнимую радость от самого факта существования. Как будто все кусочки головоломки под названием жизнь встали на свои места. Я играла с ним, я позволила себе забыть, что у меня есть семья, обязанности, я была свободной и счастливой и он пребывал в счастливом заблуждении, что моя любовь к нему так же неповторима и вечна, как и его. В тот момент я сама в это искренне верила. Расставаясь, я уже знала, что не приеду к нему никогда, но заставила его поверить в обратное, он думал, что я соберусь и через месяц приеду к нему, чтобы уже никогда не расставаться. Я не забыла, нет, но не могла же полностью порвать со всей своей прошлой жизнью ради курортного романа. Сначала я хотела ему так и написать, всю правду о себе. Но потом решила, пусть останется в неизвестности. Мне думалось, что сказать ему правду будет более жестоко. Через год мы переехали в другой город, так что если он и продолжал писать, то его письма возвращались обратно. Прожив долгую жизнь я к ужасу своему поняла, что этот короткий роман был единственным стоящим в моей жизни. С мужем мы расстались, всё было как-то натянуто и неестественно. Все последущие романы и связи не оставили в душе ничего, кроме горечи. Больше меня никто так не любил, и мне не было так легко и хорошо ни с кем и никогда более. И по какой-то странной прихоти создателя в момент страха перед смертью я вспомнила его и письма, и я подумала, что где-то в мире есть человек, которого я обидела в своём легкомыслии, в своём эгоизме. Как же можно умереть, не попросив прощения. Я подумала, я напишу ему теперь, даже если он меня уже и не помнит.
- Он помнит, я уверена что помнит, просто не может не помнить, - торопливо сказала Симона. – Обязательно напиши, пока вы оба живы. Вот увидишь, тебе будет легче, и я думаю, ему тоже.
Весь день Симона думала об Элизабет и письмах. Она думала о случайных встречах в нашей жизни, о закономерностях этих случайностей. Как часто нам хочется поправить свои ошибки, но шанса не представляется более. Симона решила, что она сама отнесёт это письмо адресату, ей хотелось заглянуть в глаза человеку, способному на такие слова, может она увидит в них частицу своего Лео. Разве не эту цель она преследует? Элизабет написала письмо, которое надо было отправить десятилетия назад, и Симона шла домой опять с конвертом в кармане. Она не сказала старушке, что решила отвезти письмо, а вдруг встреча не состоится, и письмо всё-таки придётся отправить по почте, та только разволнуется зря. Расскажу постфактум, решила Симона. На следущий день у неё был выходной, она работала в субботу, а четверг был свободным. Завтра четверг, значит сегодня среда, вспомнила Симона. Она ускорила шаги, сердце заколотилось в ожидании. Если бы еженедельный букет не принесли, она бы была разочарована. Это было приключением в её скудной на события жизни. Но букет послушно висел на ручке входной двери, аккуратно завёрнутый в несколько слоёв бумаги. Симона с нетерпением разрывала бумагу, что же там на этот раз? Там были хризантемы, герберы и разноцветная листва неизвестных Симоне растений. Букет был осенне-ярким и нарядным. Она без сожаления выкинула подвядшие гвоздики. Многоцветный букет сразу наполнил собой скромную кухню. Симона готовила с ним, и ужинала с ним. Уйдя в гостиную смотреть телевизор, она то и дело бросала взгляд в раскрытые двери кухни на пышного красавца, украшающего стол. Проклиная себя за глупость, она всё-таки сходила на кухню и перенесла цветы в гостиную поближе к себе. И уже ненавидя себя, Симона ставила вазу на прикроватную тумбочку. Этого ещё не хватало, я стала зависимой от этих букетов, - подумала она перед тем, как уснуть.
Уже сидя в поезде Симона пыталась вспомнить, когда она последний раз ездила куда-нибудь дальше супермаркета? За окном мелькали пейзажи, такие одинаковые в своей незнакомости, а Симона всё ломала голову над тем, кто же дарит ей цветы. О письме она сознательно старалась не думать, чтобы не волноваться. Городок был маленьким и аккуратные домики по краям дороги казались почти игрушечными. Симона силилась вспомнить фильм где видела подобный городок с будто пряничнымии домиками и вылизанными палисадниками с одинаковыми декоративными подсолнухами у заборчиков. Она читала название улиц и всё более погружалась в ощущение не то дежавю, не то полусна. То ли это всё происходит не с ней, то ли вовсе не происходит, или уже однажды происходило. Когда она подошла к домику с номером одиннадцать, было уже время ленча и в животе неприятно заурчало. Она совсем не подумала, что надо было перекусить на вокзале. Около самого крыльца сидел на корточках мужчина спиной к Симоне и что-то делал с землёй. Симона подошла вплотную к калитке палисадника и с трудом преодолев смущение выдавила из себя:
- Простите, здесь живёт Петер Шелли?
Мужчина обернулся и встал во весь рост. Он широко улыбнулся и пошёл навстречу Симоне. Тут чувство дежавю полностью овладело Симоной, она приросла к месту, на котором стояла и с недоумением узнавала человека шедшего к калитке из глубины палисадника.
- Симона, какими судьбами? – просто сказал мужчина, протягивая ей руку, одновременно открывая калитку другой рукой.
- Я.. ты...Филип, я не понимаю...
Симона совсем растерялась и даже на миг забыла, зачем она здесь, он стоял призраком прошлого, того, счастливого прошлого и простодушно улыбался ей.
- Ну заходи, раз пришла, потом разберёмся.
Он широким жестом пригласил её перейти черту, отделяющую улицу от участка перед домом, почти силком притянул к себе и повёл к дому. Симона шла молча, пытаясь подобрать слова, чтобы скрыть смущение и вообще всю невозможность ситуации. Она приехала сюда внести ясность в прошлое Элизабет Сондерс, а попала в сети собственных воспоминаний и собственного прошлого. Симона шла по дорожке и медленно утопала в облаке чего-то давно забытого, как в сладкой вате. Она боялась смотреть на Фила, боялась сама не зная чего. Когда-то в немыслимо далёком прошлом они были друзьями, Фил, Лео и она. Они учились вместе в медицинском и дружили. Лео и Фил жили в одной комнате студенческого общежития. Симоне родители снимали квартиру. Те времена, она запретила себе вспоминать те времена, слишком больно было помнить каким счастье было тогда, как мечталось, какие планы строились на всю длинную жизнь впереди. Она шла с ним рядом и все запрещённые воспоминания, вся лавина тогдашнего счастья обрушивалась на Симону, извлечённая из небытия чужим прошлым, чужой проблемой, которую Симона сделала своей. Что случайности в нашей жизни?
Симона сама не поняла как очутилась на диване, Филип сидел на низкой скамеечке перед ней и держал её руки в своих, заглядывая ей в глаза.
- Ну, рассказывай, какими судьбами, скворушка.
Она уже и забыла, что друзья называли её таким прозвищем, потому что она всё время напевала что-то. До того страшного летнего дня, когда её песни оборвались на полуслове.
- Мне кажется, что я сейчас упаду в обморок, Фил. У тебя нет валерьянки, или чего-нибудь подобного? Или хотя бы стакан холодной воды.
- Найдётся и то и другое.
Он мгновенно исчез и через пару минут уже протягивал ей таблетку и стакан воды.
- Что это? – спросила Симона, показывая на таблетку.
- Не бойся, ничего сверхдейственного, я же доктор, ты ещё не забыла?
Симона послушно проглотила таблетку и залпом выпила воду. Откинувшись на спинку дивана она попыталась посчитать мысленно до десяти, глубоко вдохнула и тщательно выдохнула. Фил с интересом смотрел на неё. Симона ещё не совладала с волнением и, молча достав конверт из кармана, протянула его Филипу. Тот прочитал адрес и имя адресата, удивлённо вскинул брови и посмотрел на Симону:
- Моему отцу?
- Твоему отцу? – в свою очередь опешила Симона, - но у тебя же другая фамилия.
- Я приёмный сын, ты не знала? Я родился до того, как моя мама вышла замуж за Петера Шелли. Я ношу фамилию неизвестного мне человека, однажды побывавшего в постели моей матери. Но Петер вырастил меня и справедливо называется отцом.
- Кажется я ничего этого не знала, - сказала Симона. Она ещё не отошла от шока, но начинала уже приходить в себя. – Это письмо написано пациентокй дома престарелых, в котором я работаю, в молодости она была знакома с твоим отцом. Остальное расскажет тебе отец если захочет. Вообще говоря я сама не уверена зачем принесла это послание лично, когда можно было отправить по почте. Но это уже и неважно. Он здесь, твой отец?
- Да, сейчас позову. Пап, к тебе пришли.
По лестнице спускался очень моложавый старик, напоминавший по облику Альберта Эйнштейна, такая же шевелюра и острый, мудрый взгляд. Петер Шелли подошёл к Симоне, пожал ей руку и Филип представил их друг другу. Мужчина внимательно смотрел на Симону, а она замешкалась, смутилась и даже слегка покраснела. Фил пришёл ей на помощь:
- Папа, Симона принесла тебе письмо.
Симона благодарна посмотрела на него и протянула письмо старику со словами:
- В нашем доме престарелых, где я работаю, живёт Элизабет Сондерс. Она уже не может передвигаться без посторонней помощи, и очень хочет успеть сказать вам пару слов. Это её письмо.
- Огромное вам спасибо, Симона, надо же, призрак моей молодости. Конечно я помню Элизабет. Да и Фил её знает. Помнишь, сынок, фото у меня в кабинете на столе? Это она, моя юная любовь, моя пушинка, моя снежинка. Боже мой, сколько лет прошло, а я всё помню, всё то лето.
Его старческие глаза повернулись внутрь, они смотрели уже туда, в прошлое, где осталась недопетая песня любви, где жили воспоминания. Петер повернулся и пошёл обратно, по направлению к лестнице, зажав в руке письмо. Уже с первой ступеньки он обернулся и сказал:
- Я надеюсь вы простите мне быстрый уход, не терпится прочитать, что она мне написала. А она всё-таки написала мне, не напрасно я верил в нашу любовь.
Его слегка сгорбленная спина мелко задрожала, будто он заплакал, но он больше не оборачивался, и почти взлетел по лестнице, словно сбросив с плеч тяжёлый груз прожитых лет и вернувшись в тот год своей юности и незабываемой любви. Симона смотрела ему вслед и думала о своей молодости так светло начавшейся и так резко оборвавшейся. Когда она снова взглянула на Филипа, тот уже сидел в кресле напротив.
- Симона, ты обедала? Давай сходим в кафе, поедим, отец теперь не скоро захочет кушать, я его знаю. Заодно и поговорим.
- Да я собиралась только письмо занести и обратно, поезд через час. Я не ожидала, что увижу тебя и вообще...
- Ну раз уж так случилось, обидно будет не поговорить, не повспоминать, коль встретились, я вечером еду в твою сторону, так что отвезу тебя домой.
- Мне неловко немного, но ломаться я не привыкла, так что пошли.
Они сидели в уютном маленьком кафе за чистым столиком, накрытым белой скатертью. Народу было немного, пожалуй ещё пара столов с посетителями, остальное помещение пустовало. Меню было не обильным, но тем легче выбрать. Симона действительно проголодалась. Они уже заказали обед и теперь сидели в смиренном ожидании блюд. Симона молчала, она боялась разговора, боялась собственных воспоминаний. Она и порвала-то со всеми прежними знакомыми из-за этих воспоминаний. Так было легче, смотреть только на окружающее тебя в настоящем, не оглядываясь назад. Так было безопаснее. Она не согласилась с психотерпевтом, что горе надо встретить лицом, проговорить его и проплакать. Что это даст? Самого факта несчастья не изменит ничто, вот и говорить нечего. Она не представляла, как сможет беседовать с Филом. С ним невозможно было избежать этой темы. Поэтому Симона молчала. Фил спросил сам:
- Ну, рассказывай, как живёшь.
- Да обычно я живу. Не весело и не скучно. Делаю любимое дело, а остального времени как бы не существует. Ты-то как, говоришь доктором работаешь? – она пыталась перевести разговор на него.
- Не пожалела, что ушла в сиделки? Я помню весь факультет поражался, зачем это лучшая ученица бросает учёбу.
- Нет, вот об этом ни дня не жалела. Ты не ответил, где теперь практикуешь?
- Да там же, где и ты, в том же городе. Я педиатр, в больнице работаю, и в клинике на приёме. Симона, Симона, как нам с женой хотелось тогда тебе помочь. Зачем же ты оттолкнула всех, кого знала, кто мог поддержать. Мы были на похоронах, но ты исчезла так быстро, что не успели даже подойти к тебе.
Это была совершенно невозможная тема для Симоны. Филип протянул ей руку, но внутри медленно поднималась стена, преграждающая путь кому бы то ни было в запрещённую область, даже ей самой путь туда был закрыт. Не было никакого смысла ворошить прошлое, она не сошла с ума только благодаря тому, что плотно закрыла дверь в комнату воспоминаний. Но волна уже покатилась, изнутри, откуда-то из чёрной глубины, стальным, отталкивающим блеском застилая действительность, заслоняя солнечный свет. И Симона уже не видела как Филип встал и пересел рядом с ней, крепко обнял её за плечи. Помимо её воли взгляд оборачивался навстречу волне памяти, утопая в пучине вечно живущего в ней горя. Тот страшный день начинался необыкновенно солнечно, светло и нежно. Лео и девочки поехали к бабушке, а Симоне надо было идти на работу, но всего лишь на полдня, потом и она присоединится к ним. Она навсегда запомнила два крошечных облачка в форме голубей на синем небе, девчонки уже сидели в машине и копошились на заднем сиденье. Симона поцеловала Лео в последний раз, кто знал, что он действительно будет последним. Дочки встали на колени и отчаянно махали ей руками в заднем окне. Их весёлые, веснушчатые мордашки маячили перед её взором ещё несколько секунд, она строго пригрозила им пальцем, чтобы сели и пристегнулись. Головёнки исчезли, значит послушались. Сердце Симоны защемило от нежности к своим тройняшкам. Лео выкинул руку в открытое окно и махнул Симоне. Они уехали. День был таким солнечным! Кто мог предположить, что начнётся ливень? Откуда она взялась, эта треклятая туча. Говорят, в жизни не бывает случайностей, всё предопределено. Тогда за что? Как долго её мучил этот вопрос. Как всё было бы просто если бы Симона тогда отпросилась с дежурства и поехала с ними. Они были пристёгнуты, но это не помогло. Так разве бывает, чтобы всё сошлось в трагическом совпадении? Почему лопнуло колесо именно тогда, когда полил дождь, откуда он возник этот дождь? Ливень длился ровно полчаса, вполне достаточно, чтобы лишить жизни её родных, её любимых, чтобы навсегда отобрать у Симоны счастье. Как она ни сопротивлялась, жестокое сознание рисовало ей картину их гибели. Наверняка девочки даже не успели испугаться, когда из-за лопнувшего колеса на скользкой от дождя дороги машину закружило и понесло на встречную полосу по которой летела огромная фура, конечно не успевшая затормозить. Что пережил в этот миг Лео, невозможно даже представить. Железо и люди перемешались в горькую кашу смерти. Когда их вытаскивали, Дороти была ещё жива, но она не дожила даже до больницы. Три дочки, три солнышка, три улыбки, освещавшие её жизнь, всё погасло. И мужчина, подаривший ей любовь и счастье материнства, она уверена, сражавшийся до конца в битве за жизнь их детей. Но что мы в руках судьбы? Одна тучка, один камень на дороге, одна встречная машина, и судьба решена, написана, и поставлена жирная точка. Когда Симоне позвонили из полиции, она была уже дома и почти готова к отъезду. Она не поверила, она до сих пор не поверила. В её воображении они растут и взрослеют, живут и дышат. Симона может представить их всех, какими они были бы теперь. Она разговаривает с ними мысленно, советуется с Лео, празднует дни рождения.
Симона вдруг очнулась, увидела лицо Фила. Его глаза тоже были полны непролитых слёз.
- Я жалею теперь, что тогда послушался Марию и не нашёл тебя, не связался с тобой. Это трусость, я знаю. Я понял это только тогда, когда три года назад умерла моя жена. Я никоим образом не хочу сравнивать моё горе с твоим, но я только теперь понял твоё тогдашнее поведение. На похоронах же побоялся подойти к тебе, не знал, что я могу сказать, всё звучало так бессмысленно и пусто.
На похоронах. Они стояли в ряд, четыре гроба. Один большой и три маленьких. Их крышки непристойно блестели налаченными боками. Симоне не хватило мужества посмотреть на растерзанные тельца дочурок, она не ходила на опознание трупов в морг и даже не помнит, кто сделал это за неё. Её буквально тащили за обе руки на первый ряд в часовне, где проходила панихида. Симона села на деревянную скамью и упёрлась взглядом в эти нахальные гробы, буквально гордящиеся своим блеском, новизной, красотой и наверняка дороговизной. Она ненавидела их, это были её враги, страшные чудовища, поглотившие её детей и мужа. Пахло цветами, просто нестерпимо пахло цветами, запах душил Симону, цветы были повсюду, и их нарядность никак не вязалась с той чёрной пустотой, что заполняла всё её существо. Кто-то говорил напыщенные слова, кто-то плакал, весь зал дружно шмыгал носами, играл орган и нестройный хор осипших от плача голосов пел псалмы о вечной жизни души. Всё это так не вязалось с тем, что испытывала Симона, как будто не имело никакого отношения к ней и к тому, что случилось в её жизни. Почему она не поехала с ними? Плакать она уже не могла, глаза стали совершенно стеклянными и бесчувственными, её тело превратилось в оболочку, существовавшую самостоятельно и ставшую абсолютно ненужной. Она не была на кладбище со дня похорон. Её дочери и Лео были не там, там лежали только эти ненавистные страшилища-гробы. Чего ради сажать над ними цветы, поливать травку? Дети жили в её фантазиях, её памяти. Она и сейчас могла представить как они все впятером сидят за столом. Лео отчитывает Дану за то, что та как всегда размазывает пюре по тарелке. Хитрушка-Дана подвинула тарелку так, чтобы стаканом закрыть котлету, к которой она так и не прикоснулась. Дороти разделила котлету и пюре на равные порции и аккуратно, порцию за порцией кладёт кусочки в рот, тщательно пережёвывая, как учил зубной врач. А Дорис уже заканчивает трапезу, быстро запихивая в рот без разбору и котлету и пюре и хлеб, лишь бы поскорей закончить и убежать. У неё всегда так много дел. Как часто, садясь одна за стол, Симона представляла себе всю семью в сборе, в своём воображении она проживала ту жизнь, которая не случилась. Она не могла жить в том доме, где всё напоминало о девочках и Лео, кто-то продал его, наверное родители Лео. Никто не понимал её упрямства, нежелания ходить на кладбище, участвовать в поминках и прочих днях поминовения. Она сама сделала себя изгоем среди родных, во второй раз. Если уход из врачей в сиделки ей бы может и смогли простить, то несоблюдение надлежащих приличий по отношению к умершим, уж простите. Хотя Симона понимала умом, что родители её и Лео потеряли не меньше чем она, но переживать своё горе она хотела по-своему. Теперь это всё уже не имело никакого значения.
Симона почувствовала, что лицо её сыро от слёз. Господи боже мой, неужели я плакала? Стальная волна отступала, жуткие картины прошлого блекли, освобождая из плена те светлые призраки, что жили в сердце Симоны. Она провела тыльной стороной ладони по лицу, как бы стирая с себя паутину тяжёлых воспоминаний. Отстранилась от Фила. Он тоже едва заметным движением вытер слёзы.
- Я не говорила вслух? – озабоченно спросила Симона.
- Нет, не волнуйся, ты шептала, но я услышал.
- Знаешь, моя жена так долго и так тяжело болела, что я почти желал её смерти. Это страшно, хотеть смерти. Временами я видел в ней лишь измученного болезнью пациента, каких вижу каждый день в больнице. Тогда я просто делал уколы, умывал её и причёсывал. Но иногда я не замечал исхудалых черт, облысевшего черепа и глубоко запавших в глазницы глаз, я видел лишь мою Марию, женщину, которую люблю, и тогда невыносимая своей обречённостью жалость сжимала сердце. И жалось эта была к себе, к тому себе, который скоро останется в одиночестве. Хотя одиночеством моё вдовство назвать нельзя. У нас тоже три дочери: Софии уже тринадцать, Сильвии девять, и Синди семь. Ирония судьбы. Мы оба с стобой вдовцы и оба... – он осёкся.
- И у обоих три дочери. – закончила его фразу Симона.
- Давай-ка поедим быстренько и пора ехать.
- Да, только зайдём к отцу, я должен спросить не надо ли ему чего, да няне позвонить, напомнить, что Синди сегодня к зубному.
В машине оба молчали. Симона вспоминала студенческие годы, когда её, Филипа и Лео называли неразлучной троицей. Она силилась вспомнить как выглядела жена Фила, и не могла. Наверное спасительная амнезия опять накрыла покрывалом ту часть памяти, что была связана с её семейной жизнью. Они приехали к Петеру Шелли. Он ждал их, явно волновался. Седой мужчина с глазами Эйнштейна заглядывал в лицо Симоне как-то почти просяще:
- Я могу навестить её?
- Кого? – удивилась Симона, одновременно вспоминая причину своего приезда в этот город и этот дом.
- Ой, извините, конечно можете. Хоть завтра.
- А сегодня? Я уже собрался, могу поехать с вами. Понимаете, в нашем возрасте всякое может случиться даже за одну ночь.
- Конечно, если Филип не возражает.
- Филип не возражает. Тогда поехали, я заскочу домой, напомню про зубного у Синди.
В этом маленьком городке все поездки длились не более пятнадцати минут. Симона не успела пристегнуть ремень безопасности, как машина уже выруливала во двор небольшого домика, очень похожего на тот, в котором они только что были, только чуть побольше. Филип выключил двигатель и обернулся к Симоне:
- Здесь подождёшь или зайдёшь со мной?
Она растерялась, вдруг девочки дома. Симона сознательно много лет избегала непосредственных контактов с маленькими детьми. Отец Фила решительно отстёгивал ремень:
- Конечно Фил мы пойдём поздороваемся с моими внучками, твоей знакомой наверное интересно увидеть твоих отпрысков.
Симона шла последней. Они зашли в прихожую, Фил крикнул в глубину дома:
- Хеллоу! Есть кто-нибудь дома?
- Папулька! – и маленькое худенькое создание уже висело на шее отца.
Симона сжалась в комок, как спортсмен перед прыжком. Перед Филипом стояла очаровательная девочка с белыми как лён волосами разбросанными по плечам. Её серые круглые глазёнки сияли, а ладошки теребили подол синего платьица. Из недр дома одна за другой вышли ещё две девочки. Симона сразу отличила Софию, угловатого подростка с зачатками женственности в виде маленьких бугорков под футболкой. Она прятала своё нетерпение под маской равнодушия. Сильвия улыбалась во весь рот, и от этого на лице её не оставалось ничего кроме улыбки:
- Папка, ты уже уезжаешь? Мы только со школы пришли, а ты уже уезжаешь, а как же бассейн?
- Поплаваем в другой раз. Так получилось. Девочки, во-первых это тётя Симона, мы с ней учились вместе, а это...
Дед спрятался за спину Симоны и выглядывал оттуда с заговорщицким видом:
- Где мои ласточки?
- Деда! – дружно завопили девчонки.
Фил подвёз Симону и отца к дому престарелых. Выходной Симоны ещё не закончился, но она решила сама представить Петера Лиз. Для начала Симона осведомилась о состоянии здоровья старушки на настоящий день и лишь после этого осмелилась отвести бывшего возлюбленного к женщине его юности. Лиз сидела в кресле у окна и листала журнал. Она повернула голову на звук открываемой двери. Петер сделал пару шагов в направлении кресла. Лиз наморщила лоб, будто пытаясь что-то вспомнить, что-то давно забытое. Симона решила придти им на помощь:
- Элизабет, это Петер Шелли, он получил твоё письмо и решил сам приехать увидеться с тобой.
- Я знаю кто это, - с какой-то театральностью произнесла Лиз и протянула руку Петеру.
Он неровными шагами приблизился к креслу Лиз, с великим трудом сгибая ноги опустился перед ней на пол и упал лицом на её колени. Лиз медленно положила дрожащую ладошку, сложенную листиком на его седую шевелюру. Симона вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.
Она поехала домой, чтобы успеть сделать все домашние дела до вечера, завтра её ждал рабочий день.
Букет не успел подвять за день, всё ещё переливался всеми осенними красками и притягивал взгляд. Симона поставила его опять на кухоный стол и залюбовалась цветами. Кто же этот таинственный незнакомец, дарящий ей цветы? Кто хочет внести краски в её жизнь? Исключая редкие теперь атаки стальной стены давнего горя, жизнь её была в равновесии и Симона жила в мире с собой. Она с радостью шла каждый день на работу, и судьба каждого её пациента становилась частичкой её жизни, перетекала в неё как жидкость в сообщающихся сосудах. Эта жидкость наполняла теперь сосуды Симоны вместо крови, что била в жилах до того чёрного летнего дня. Симона подошла к окну и посмотрела на сад. Под некоторыми деревьями лежали плоды, другие начали сбрасывать листву. Симона вытянула шею, чтобы увидеть деревья-дочек. Вот они стоят поодаль друг от друга, не далеко не близко, и вместе и врозь, создавая ансамбль и оставаясь одновременно разными персонами. Яблоня-Дороти гордо простёрла ветви вверх, ни одна из них не висит к земле и не топорщится в сторону, плоды мелкие, но ровные аккуратно украшают деревце как пуговки на кофточке. А вот груша-Дорис, устремлённая куда-то вбок всей своей кроной, уронив уже пару груш в подол и на землю. Верхние ветки вытянулись так высоко, что ветер успел сдуть с них листья. А чуть в стороне тоненькая вишенка-Дана, вся усыпанная мелкими тёмными плодами. Такая изящная, такая независимая, она будто оглядывалась, сгибаясь на ветру то в одну, то в другую сторону. Симона помахала деревцам рукой и начала мыть посуду. Ей нравилось, что раковина находится прямо у окна, можно смотреть на сад моя посуду, а если приокрыть окно, то ветка рябины почти падает в раковину. Что, пить хочешь? – обычно спрашивала Симона и плескала на ветку пригоршню воды. День медленно утекал вместо с остатками воды в раковине. Вечер набрасывал седину на сад и лужайку в ожидании чёрной принцессы-ночи. Кошка уже улеглась в ногах кровати своим урчанием призывая Симону присоединиться. Женщина шла, неся вазу с цветами на вытянутых руках, как надежду на что-то неведомое и яркое.
Симона заканчивала утренние процедуры и собиралась зайти к директрисе на разговор. Она решила свозить Эрика Торелли на море, для этого необходимо было заручиться разрешением начальства, а потом уже начать организацию самой поездки. Она уже всё продумала, как везти Эрика, что взять с собой. Всего недельку, она была уверена, что справится одна. Ведь справлялась же мать Эрика, хотя и была уже сама старой женщиной. Почему-то теперь в голове её постоянно крутились какие-то планы. Подумать только, совсем недавно она не заглядывала даже в завтрашний день, а теперь строит планы на месяца вперёд. Ведь ничего по сути и не случилось, лишь какие-то непонятные предчувствия. С того дня, как Симона возила письмо Лиз для Петера Шелли прошло два месяца, и жизнь Симоны изменилась. Они встречались с Филипом практически через день, то ходили вместе обедать в город, то гуляли в парке, то просто после работы вместе ехали в супермаркет и покупали продукты каждый для своего дома. Фил готовил сам для себя и девочек, но подумывал нанять кого-нибудь для ухода за домом и приготовления пищи. Симона попутно давала ему лёгкие рецепты, рекомендовала из каких продуктов можно приготовить вкусно и экономно. Фил обычно смеялся:
- Почти все мои попытки сварить нечто вкусное и необычное заканчиваются тем, что неудавшееся блюдо летит в помойку, и я заказываю пиццу на дом. Девчонки-то рады, а я мучаюсь оттого, что никак не могу научиться простейшим вещам. У Марии всё это получалось так ловко и казалось что легко.
- А ты не пытайся заменить Марию на кухне, делай то, что для тебя понятнее и проще. Им не деликатесы нужны, а твоя любовь.
- Я тоже так раньше думал, что детям нужна только любовь родителей. Пока Мария была жива и делала всё остальное. Их ещё надо кормить, одевать, помогать делать уроки, читать книжки, выслушивать горести и радости, учить завязывать шнурки... Список этот бесконечен. Я вообще не понимаю как, допустим, работающие женщины справляются со всем этим. У нас есть няня. Она водит младшую в школу, греет им обед когда они приходят со школы, водит на всякие кружки, следит, чтобы на промокли на прогулке. Но готовить она не хочет, мы так изначально договаривались. Когда я прихожу с работы, няня сразу исчезает.
Симона не задумывалась о характере их отношений, они поддерживали тон старых друзей, о личной жизни друг с другом не разговаривали. И после той беседы в кафе Фил не затрагивал тему прошлого. О своей жене он мог упомянуть, но о Лео или детях Симоны не заговаривал. Им было тепло рядом. Их сближало общая юность, студенчество, и вдовство, которое оба пережили. Кроме того, Фил любил слушать Симону, когда она рассказывала о своих подопечных, и сам делился переживаниями и мыслями о случаях, с которыми приходилось сталкиваться на работе. Им обоим долго не с кем было поделиться и теперь они будто торопились вылить друг на другу лавину не высказанных мыслей, непроизнесеных слов. Если раньше Симона старалась больше спать вне дежурств, то теперь она торопилась встать. Если смена была вечерней, то днём она встречалась с Филом в кафе на ленче, а до этого надо было либо испечь печенья для дочек Филипа, либо успеть помыться и сделать причёску. Да и за садом Симона стала ухаживать более регулярно. По выходным Филип мог приехать с девочками. Им так нравилось играть на лужайке или под плодовыми деревьями. София полюбила гамак под яблоней. Она могла часами лежать и читать. Сильвия с Филипом разобрали ту часть сада, где всё заросло, а из выкорчёванных деревьев-прутиков они построили шалаш, и девочки с воодушевлением играли в индейцев. Фил называл её дом дачей. Симона полюбила выходные, даже когда ей надо было работать, а Фил и девочки оставались в доме. Она возвращалась с дежурства, а дома вместо тишины её встречал гвалт и запахи из кухни. Они готовили ей обед. Сто лет ей никто не грел даже чая.
- Симона, ты не видела программу телевидения, она лежала на столике, а теперь её здесь нет?- вывел Симону в реальный мир чей-то голос.
- Минуточку, я сейчас посмотрю.
Алекс как всегда был раздражён. Симона знала причину его раздражения, он по натуре был страшным индивидуалистом, а вынужден был жить в постоянном контакте с другими стариками, поневоле выслушивать их жалобы, быть свидетелем их ссор или веселья, что тоже раздражает, если сам не весел. Симона прекрасно сознавала, что Алекс заслуживает сочувствия больше чем порицания, но даже она порой уставала от его постоянного брюзжания. Может он всегда был таков. Ведь по какой-то причине он остался совсем одиноким, Алекс всю жизнь прожил бобылём, ни одна живая душа не навещала его, не справлялась о его здоровье. Поэтому Симона исподволь, незаметно старалась уделить ему чуть больше внимания, несмотря на то, что он всегда был недоволен, и угодить ему было просто невозможно. Симона молча взяла тоненькую книжицу с программой передач с дивана и положила её на столик, точно на то место, на которое указывал палец Алекса. Но тот тем не менее сдвинул брошюру на полсантиметра влево. И лишь тогда отошёл от столика. Оказывается, он и не намерен был смотреть программу, ему было важно, чтобы она лежала на месте. Ну что ты будешь делать с такими упрямцами. Симона улыбнулась про себя и пошла навещать по очереди всех лежачих. Ах да, до обеда надо успеть к директрисе, напомнила она самой себе.
Дни летели быстрее чем раньше и Симона сокрушалась такой несправедливости. Тогда, когда ей хотелось, чтобы время текло быстрее, оно тянулось неимоверно медленно, особенно по вечерам, когда они вдвоём с кошкой сидели у телевизора. А теперь она не успевала прийти домой, как часы показывали одиннадцать или полночь, и Симона спохватывалась, что вставать рано, и зевать перед пациентами нехорошо. Она не могла сказать, что же наполнило её вечера, ведь она по-прежнему жила одна, за исключением тех выходных, когда приезжал Филип с дочерьми, но ей стало катастрофически не хватать времени. Букеты появлялись по-прежнему. Симона их ждала, но уже не так, совсем не так. Она перестала задумываться о том, кто посылает ей цветы, она настолько привыкла к этиму явлению что стала относиться как к еженедельному появлению журнала, будто она подписалась на букеты. Они с Филом однажды обсуждали эту тему. Он пытался выстроить логическую цепочку, кто хотел сделать ей приятное, кому бы это было выгодно, или кто бы хотел привлечь к себе её внимание. Но послания оставались анонимными, и не требовали ничего взамен. Он зашёл в тупик со своими построениями. Симона утвержала, что никогда и никому не спасала жизнь, не делала ничего из ряда вон выходящего и не является сногсшибательной длинноногой красавицей. На последнее замечания Филип возразил, что во-первых цветы дарят не только восхитительным красавицам, а во-вторых красота – дело индивидуальное. Всё зависит от того, где её искать. Так они ничего и не придумали. Секрет остался секретом. Фил шутил, что если он захочет подарить Симоне цветы, то ему всё равно не переплюнуть неизвестного поклонника, хотя бы потому, что его фантазии не хватит составлять такие неординарные букеты. Так что не стоит и пытаться.
Эта среда была самой обычной. Не считая того, что у Симоны был выходной. С утра она напекла пирогов, потом варила варенье из яблок и груш, собранных в своём саду. Из небольшого количества вишенок она сделала компот для девочек Филипа. Потом настал черёд окон, она давно собиралась намыть окна перед зимой, скоро станет прохладно. Симона тёрла тряпкой стёкла и любовалась садом в лучах последнего осеннего солнышка, и даже напевала тихонько. День проходил так быстро, что Симона с удивлением заметила, как за окном сгущаются сумерки. Она стояла у окна на кухне и домывала посуду, и вдруг её осенила мысль, что сегодня среда, а букета не принесли. Она вышла на крыльцо и посмотрела на ручку входной двери, вдруг она не слышала звонка и букет повесили на ручку. Но и там цветов не было. Странно, неужели ему надоело? Симона сама не понимала, почему ей вдруг стало грустно. Она вернулась на кухню, села за стол, уронила голову в ладони и заплакала. Смешно и глупо, она не знала, кто посылал ей букеты, но ей казалось, что что-то пропало безвозвратно вместе с этими узорами из цветов. А спустя полчаса позвонили с работы. Это была Виолетта:
- Симона, дорогая, приходи, у нас несчастье, умер Рудольф.
- Он же был самым здоровым из вас всех. – вздохнула Симона.
- Говорят это третий инфаркт, два он перенёс на ногах.
- Когда это случилось? – спросила Симона.
- Утром, они хотят мыть его комнату, а мне не хочется, чтобы кто-то кроме тебя разбирал его вещи. И на тумбочке есть письмо для тебя. Придёшь?
- Конечно, Виолетта, я сейчас же приеду.
Симона вошла в пустую комнату и тяжело вздохнула. Рудольф был душой этого дома. Он так заботился обо всех, особенно о тех, кто уже не вставал. Он навещал их, беседовал, читал газеты, помогал сиделкам вывозить в парк кресла на колёсах. И он ушёл из жизни раньше многих из них. Инфарк, кто бы мог подумать, он даже не жаловался на боли в сердце. Симона подошла к кровати, на тумбочке в стаканчике стоял букет незабудок, а рядом лежал конверт. На конверте крупным росчерком было написано: Симоне. Она решила прочитать письмо позже, может быть дома. Она взяла конверт и положила в карман. Кровать ещё сохраняла форму тела Рудольфа, его запахи. Симона медленными движениями снимала постельное бельё и думала о смысле нашей жизни. Рудольф принёс много добра в этот мир, он радовался, отдавая, а не получая. Печально, когда из жизни уходит светлый человек. Мысленно Симона делила людей на светлячков и поглотителей света. Рудольф без сомнения относился к светлячкам. Он дарил, раздавал, помогал и утешал, рядом с ним всегда было комфортно и тепло. Некоторые будто втягивают в себя свет и энергию, а другие расточают. Всё должно быть в равновесии, но это в глобальном масштабе, а для отдельного человека может случиться так, что вокруг только «светопоглотители» и чёрные дыры. Симона закончила с кроватью и добралась до тумбочки. У многих она систематически убиралась в шкафах и тумбочках, но Рудольф мог сам себя обслужить и его вещей сиделки и сёстры не касались. Она вынула стопку почтовой бумаги, старик много писал писем, у него были друзья и знакомые со всего света, потом какие-то старые конверты, фотографии. В среднем ящике она нашла папку с бумагами. Симона положила её в стопку бумаг на выброс, а потом подумала, а вдруг там документы и раскрыла папку. Сверху лежал листок с именами некоторых пациентов их дома. Напротив имён были написаны цифры, точки, чёрточки и палочки. Какая-то тайнопись, удивилась Симона. Под списком обнаружилась стопка рисунков, акварелей. Верхняя картинка показалась знакомой и Симона стала смотреть остальные. На всех миниатюрах были изображены букеты цветов, те самые букеты, что получала Симона, она узнала их по поледнему с хризантемами. Стопка выпала из рук Симоны на пол. Она с недоумением смотрела на список и рассыпавшиеся листки акварельной бумаги. Что это? Что он хотел этим сказать? Симона поспешно вытащила из кармана письмо. На листке, сложенном вдвое было начертано лишь одно слово: Спасибо!
В проёме дверей стояла Хелен Годдар и смотрела на Симону. Та сжимала в руке букетик незабудок, в другой листок со словом благодарности и плакала. Хелен подошла к Симоне, села рядом с ней на край кровати и обняла за плечи:
- Рисунки мои. Он просил нарисовать необыкновенный букет, и я каждый раз старалась придумать нечто новое. Деньги он собирал сам, никто не отказывался, когда узнавал кому будут куплены цветы. Всем хотелось сделать тебе приятное и немного оживить твои будни. Директриса рассказала мне о твоём горе. Почему же ты никогда ни с кем не делилась. Думаешь, никто бы тебя не понял? Я тоже потеряла сына в молодости, я могла бы помочь тебе перелезть через стену горя.
Симона помотала головой:
- Спасибо тебе, но я уже сжилась со своей судьбой, ни к чему выливать на вас свои заботы, моя задача – облегчить вашу жизнь.
- Глупенькая, хоть ты и ухаживаешь за нами, ты нам как дочка или внучка, мы тоже хотим участвовать в твоей жизни, помогая и наставляя, наш жизненный опыт что-то да значит. Все здесь тебя любят. Нам так хотелось, чтобы ты проснулась от своего сна, как Белоснежка, и увидела солнышко, и встретила принца. Мы думали, что мысль о неизвестном поклоннике придаст тебе веры в то, что не всё ещё потеряно, не всё позади.
Симона плакала на плече у Хелен, но это были светлые слёзы, как грибной дождик.
Дни шли за днями и хоровод будней сменялся медленным танцем выходных. Симона сидела на веранде дома, плотно завернувшись в плед. Было уже прохладно, зима выглядывала из-за угла, показывая свой сосулечно-холодный нос. Симона не любила это время года. У Фила было много работы, дети имеют обыкновение часто болеть именно поздней осенью, и целыми днями, а порой и ночами он пропадал в клинике и больнице. Встречи их стали реже, и порой Симоне казалось, что весь этот праздник ей только приснился. Она как будто побывала в стране грёз, где раздаётся детский смех и рядом всегда надёжное плечо. Симона поёжилась и плотнее запахнула на груди полы пледа. Сад погружался в сон, ветви деревьев поникли, сдавшись под напором ветра, отдав листья на плетение шуршащего ковра на земле. Была среда, и Симона вспоминала Рудольфа. Она поблагодарила своих стариков за прекрасный жест и просила впредь ограничиваться устными словами благодарности, если они испытывали в этом потребность. Букеты больше не появлялись на ручке входной двери, и Симоне казалось, будто она потеряла дорого гостя, к которому уже успела привыкнуть. У калитки под дубом показалась человеческая фигура. Симона привстала с кресла, разглядывая пришельца. По дорожке к дому шёл Филип, в руках его были тщательно завёрнутые в множество слоёв бумаги цветы. Он широко улыбался и ещё не дойдя до крыльца крикнул:
- Только предупреждаю, моя фантазия не идёт ни в какое сравнение с фантазией твоих старушек.
- Сейчас проверим, может и выкинуть придётся. – засмеялась Симона.
Они зашли в дом. Прятное тепло обволакивало тело после холода улицы. Пока Симона искала подходящую вазу для цветов, ставила чайник, Фил молча сидел за кухонным столом. И лишь когда Симона налила в чашки горячего чаю, он произнёс:
- Мне очень неловко просить тебя, но отец нездоров и сам нуждается в уходе в настоящий момент, а мне надо ехать на конференцию в районный центр. Это всего три дня, но я не могу оставить девочек на ночь одних. Няня не согласилась ночевать у нас, у неё какие-то свои планы. Я подумал, может ты можешь взять их к себе. Это всего три дня и две ночи. Я привезу их в пятницу в середине дня и в воскресенье вечером уже вернусь. – он вопросительно посмотрел на Симону.
- Я не знаю, смогу ли прийти домой в пятницу в середине дня, - задумчиво ответила та.
- Ты можешь спокойно работать до конца смены. Они у меня уже не маленькие, справятся несколько часов и без няньки. Просто на ночь их нельзя оставлять одних. Понимаешь, Синди до сих пор ночью может проснуться и плакать по маме. Надо, чтобы кто-то её успокаивал. Я думаю, она видит сны про мать. Мы ходили с ней к психотерпевту, но похоже это не помогает. Мне сказали, что со временем пройдёт. – он смотрел на Симону вопросительно-виновато. Они ни разу не говорили о том, как девочки пережили смерть матери. Фил вообще старался с Симоной как можно меньше обсуждать дочек и их проблемы, ему казалось нетактичным говорить о детях и напоминать Симоне о собственной потере.
- Хорошо, - сказала Симона бесцветным голосом. Она испугалась, она боялась остаться наедине с детьми. До сих пор она ни разу не прикоснулась к девочкам, не погладила по голове и не разговаривала с ними без присутствия Фила.
- Ну и ладненько, спасибо тебе. Понимаешь, мне просто необходимо поехать, я уже два раза отказался от подобного приглашения.- Он будто оправдывался, понимая, что для Симоны будет не просто выполнить это, с виду лёгкое поручение.
Симона всё-таки умудрилась огранизовать смены так, чтобы прийти домой в пятницу после обеда, она не хотела, чтобы девочки оставались в пустом доме. Фил привёз их буквально через полчаса, как Симона вернулась домой. Они устроили отцу бурное прощание и вытянули из него обещание, что он привезёт всем что-нибудь из поездки. На этом и расстались. Симона проводила девочек в комнату, в которой им предстояло переночевать две ночи, помогла разобрать рюкзачки с одеждой. Сказала, что они сами могут выбрать кому спать на диване, кому на кровати. Девочки стояли молча, на Симону не смотрели, и она решила оставить их одних, пусть освоятся, тем более что она сама испытывала некоторую неловкость и не знала что сказать. Ей не хотелось звучать неестественно, поэтому она удалилась на кухню, спрятавшись за домашние дела как за ширму. Симона замесила тесто для пирожков и, поставив его подниматься, принялась жарить котлеты. На кухню бесшумно зашла София. Она спросила прямо с порога:
- Помощь нужна?
- Если хочешь, - ответила Симона. Она смотрела на девочку и не могла прочитать выражение её глаз.
София подошла к столу, испачканному мукой и несколько секунд молча смотрела на белую пудру, потом взяла тряпку с края раковины и стала сосредоточенно вытирать стол от муки. Потом подняв глаза на Симону из-под бровей произнесла с вопросительной интонацией:
- Я посуду помыть могу.
Симона кивнула. Она подумала, что Фил наверное наказал дочерям во всём слушаться Симону и помогать ей. София старательно мыла посуду, до скрипа, а из гостиной раздавался смех Синди, они с Сильвией смотрели телевизор. Когда котлеты были готовы, Симона стала готовить начинку для пирожков и раскатывать подошедшее тесто. В этот момент раздался звук бьющейся посуды. Симона обернулась. На полу возле раковины валялись осколки тарелки, а рядом стояла София, прикусив верхнюю губу.
- Ничего, - поспешно сказала Симона, - посуда на счастье бьётся. Под раковиной в шкафчике веник и совок, ведро для мусора там же.
В этот момент в дверях возникла забавная мордашка Синди:
- Что вы тут делаете? Ой, я тоже хочу пирожки лепить.
- Ну проходи, - улыбнулась Симона, - вот здесь начинка, а здесь тесто, подожди только я лепёшки сделаю, и ты будешь в них начинку заворачивать.
В лепке пирожков время пролетело незаметно, София тоже принимала участие в процедуре, безмолвно исправляя кривеньких уродцев, вышедших из рук младшей сестры. Сильвия оставалась в гостиной у телевизора. Когда пирожки в конце концов были налеплены и стояли в духовке, Симона сварила лапшу к котлетам и сделала салат. Долго звать к столу девочек не пришлось. Они дружно вымыли руки и сели. София ела так же молча как она делала всё предыдущее, Синди ёрзала на стуле, и кидала взгяд на груду пирожков у окна, не решаясь попросить. А Сильвия неожиданно спросила:
- А свои дети у вас есть?
- Теперь нет, - ответила Симона, внутренне сжавшись и приготовившись к следущему вопросу.
- А куда же они делись?
- Дура, - резко крикнула София, - папа же нам сказал, они умерли и спрашивать нельзя. Она с треском отодвинула стул и выскочила из-за стола. Проходя мимо Сильвии, старшая сестра дала той подзатыльник и выбежала из кухни.
Сильвия смолчала, потупила взгляд и тихо произнесла:
- Извините.
Потом она тоже встала из-за стола, отнесла свою тарелку в раковину, кинула тоскливый взгляд на тарелку с пирожками и покинула кухню вслед за сестрой.
Маленькая не отрываясь смотрела на Симону, в глазах её было любопытство наряду с ужасом:
- Ваши дети умерли как наша мама?
- Да, - как можно спокойнее ответила Симона.
- Лучше бы вы тоже умерли, раз детей уже нет, а не наша мама. А пирожков можно?
- Конечно, - выдавила Симона из себя.
Синди выскочила из-за стола, подошла к горе пирожков, схватила столько, сколько вместила маленькая ладошка и убежала. Симона сидела за столом, уронив голову на руки и смотрела в пустую тарелку остановившимся взглядом. Она не случайно боялась контактов с детьми с их непосредственностью и свойственной детям жестокостью. Да что это я, оборвала она сама себя, девочки пережили не меньшее горе, чем я. Она решительно встала и пошла в гостиную. Но девочек там не оказалось, они сидели в отведенной им комнате и угрюмо молчали. Симона проронила в тишину:
- Пойдёмте, я покажу вам моих детей. У меня сохранились фотографии.
Она не была уверена, что они пойдут за ней, но одна за одной девочки появились в гостиной. Из ящика комода Симона достала старый семейный альбом. Она не заглядывала в него так много лет, что сама с удивлением смотрела на серую обложку с чайками, выстроившимися по диагонали. Симона села на диван и открыла альбом. Сердце стучало гулко и часто, как при беге на короткие дистанции. Она прыгала в омут зажмурившись и не раздумывая. Со старых фотографий на неё смотрели глаза трёх младенцев, большие ещё мутные глаза, не привыкшие видеть мир и потому страшно изумлённые. Со страниц альбома сияло счастье молодых родителей, любимых ими детей, бабушек и дедушек, оно дождём проливалось на картон и своими брызгами обдавало смотрящих. Симона пыталась всмотреться в лица дочурок, увидеть какое-либо предчувствие несчастья, печать горькой судьбы, но не находила. Их улыбки были беззаботны и безмятежны. Боже, неужели это всё было? Девочки оживились, они обсуждали фотографии, вспоминали своё недалёкое прошлое, рассказы родителей об их младенчестве. Альбом обрывался так же резко как и жизнь дочек, как недописанная повесть, на полуслове.
- Ну вот и всё, что у меня есть про моих дочек. Они погибли в автомобильной катастрофе вместе с отцом. Меня не было в той машине, хотя ты права, Синди, я хотела бы там быть. Жизнь бывает порой очень несправедлива. Но впереди всегда ждёт надежда и свет, будет лучше и легче.
- Что изменится-то, - саркастически заметила София, - ничего всё равно не изменишь. Мёртвых не воскресишь, как бы не надеялся.
Она сердито отвернулась от Симоны и альбома. Сердце женщины переполнилось жалостью и сочувствием к этим трём сироткам. Она понимала что никто и ничто не заменит им мамы, какие бы красивые слова не произносились. Уж она-то знает что всем подобным утешениям грош цена. Нужно нечто иное, чтобы горе перестало жечь душу, и она сама не была уверена, что нашла это нечто.
Когда девочки уже легли спать Симона ещё долго сидела на кухне с книгой, но не читалось, строчки не застревали в мозгу, а сливались в чёрные, ничего не значащие полоски. Симона поднялась, убрала остатки вечернего пиршества, пирожки они всё-таки поели перед сном, и в последний раз выглянула в окно на свой полуспящий сад. И в это момент она услышала щемящий сердце крик: Мам-а-а-а. Симона кинулась в комнату, где спали девочки. Две старшие тревожно подняли головы от подушек, а Синди сидела на кровати и безудержно плакала: Мама, мамочка, мне страшно, мама! Симона подошла к кровати, села рядом с девочкой и осторожно обняла её за плечи. Худенькие плечики дрожали, лицо было влажным от слёз, а руки теребили подол ночной рубашки частыми нервными движениями.
- Девочка моя, всё хорошо, успокойся, я здесь, с тобой, всё будет хорошо. – Она гладила малышку по спине и волосам, крепко прижимая к себе.
И девочка обняла Симону ручонками, всхлипывая и шмыгая носом. И когда она совсем уже было затихла, София молнией сорвалась с дивана, подлетела к кровати сестры, сильным толчком отпихнула Симону от Синди и крикнула:
- Нам не надо другой мамы, не надо, мы сами справимся!
Симона растерялась, она стояла подле кровати, беспомощно опустив руки. София легла рядом с младшей сестрой, обняла её обеими руками. Синди ещё дрожала но уже не плакала. Постояв ещё минуту, Симона вышла из комнаты, за спиной она слышала сдержанные всхлипывания Сильвии под одеялом. Все трое были как одно целое перед лицом своего безутешного детского горя. Симона села на краешек своей постели, руки её тряслись, она подняла ладони к лицу, будто видела их впервые. Она только что гладила по волосам семилетнюю девочку и руки её вспомнили это ощущение мягких тёплых детских волос. Ей хотелось продлить его, как запах прилипает порой к одежде так и к коже её ладоней прилипло ощущение шёлка детской головёнки. Она прижала ладони к лицу, ей сильно захотелось поцеловать ребёнка, прикоснуться губами к детской коже. Симона свернулась на краю кровати в комок и тихонько плакала в подушку.
Наутро всё было спокойно, девочки мирно беседовали друг с другом, улыбались и строили планы на выходные. Как штиль на море после шторма, подумалось Симоне. На улице было солнечно, хоть и холодно. Симона спросила, хочет ли кто-нибудь съездить с ней в магазин.
- Нужна помощь? – деловито спросила София.
- Я справлюсь, просто ради развлечения вам предлагаю, чтобы не скучно было дома.
- Я хочу, - вызвалась Сильвия.
- И я тоже, - подпрыгнула младшая.
- А я останусь читать – решительно сказала София.
В магазине Симона выбирала продукты и прислушивалась к голосам девочек раздававшимся от полок с игрушками и книгами. Синди подбежала к ней с зажатой в руке коробкой конструктора Лего:
- А это вы можете купить?
Сзади подоспела Сильвия:
- Положи сейчас же на место, я сказала тебе, потом у папы попросишь, вспомни что он говорил!
Синди разочарованно пошла обратно относить коробку. Симона крикнула ей вслед:
- Я могу купить, положи в корзину, если хочешь.
Глаза девочки засияли, она вернулась и бросила упаковку на дно корзины на колёсах. Сильвия угрожающе сдвинула брови:
- Я папе всё расскажу!
- Конечно мы всё расскажем папе, и он не рассердится, вот увидишь. А ты сама хочешь чего-нибудь?
- А можно?
- Можно, если это не Мерседес. – засмеялась Симона.
Девочки убежали и вернулись с книжкой и пакетиком с наклейками.
- Книга для Софии, чтобы она на нас не ругалась. Я знаю, она хотела это почитать.- деловито пояснила Сильвия, укладывая вещи в корзину.
Всю обратную дорогу девочки обсуждали между собой школьные дела, не обращая внимания на Симону. Она решила не ехать на автобусе, а прогуляться пешком, сумка была не тяжела, и несмотря на морозный воздух солнечная погода приглашала провести время на воздухе. Симона шла за девочками по дорожке городского парка, смотря на их прямые худенькие спины и придумывала способ ещё раз невзначай прикоснуться к волосам Синди. И вдруг кто-то сказал совсем рядом:
- Добрый день!
Симона завертела головой, желая увидеть здоровавшегося. Неподалёку от дорожки стоял рабочий парка с граблями в руках и сгребал к большие кучи успевшие потемнеть осенние листья. Он широко улыбался и в лице его было что-то знакомое.
- Не узнаёте? – догадался рабочий. – Моя жизнь наладилась после визита к вам. Так что большое спасибо, что не побрезговали. Я тогда понял, что в жизни всегда есть место надежде.
- Боже мой, - воскликнула Симона, - неужели это мой бродяга?
- Он самый, собственной персоной.
- Смотри-ка ты, и говорить умеет, - засмеялась Симона. Ей вдруг стало так радостно на душе, так светло.
- Жизнь иногда поворачивается задом, но можно ведь забежать вперёд и заглянуть ей в лицо. Я смотрю, ваши дети вернулись. Когда я у вас ночевал, их не было. На даче были, или у бабушки? – он смотрел на девочек, тоже остановившихся, видя что Симона не идёт за ними.
Симона молча кинула взгляд на сестёр.
- Да, вернулись. Я рада, что у тебе нашлась работа и жизнь устраивается. Всего хорошего!
- Спасибо ещё раз.
Симона уже уходила, догоняя девочек, когда услышала, как он кричит ей вслед:
- Благословит вас Бог!
Она шла и думала над словами бывшего бродяги: ваши дети вернулись. Так ли это? Смогут ли они помочь друг другу, девочки Фила и она?
Приближалось Рождество. В доме престарелых не любили это время, потому что те, у кого были родные и близкие уезжали погостить к семье, и в доме оставались только те, кого уже никто не навещал. Конечно персонал стремился сделать им этот праздник как можно более радостным и семейным, но некоторых именно в этот праздничный день одолевало чувство одиночества. Симона сидела на краю постели Шарлотты и держала женщину за руку. Шарлотта смотрела в потолок и жаловалась:
- Почему Бог не приберёт меня? Чем я так провинилась, что живу и живу, хотя в жизни моей давно уже нет никакого смысла. Уже так хочется встретиться с моим Леопольдом, покинуть этот суетливый мир. От меня одни неудобства, зачем я здесь?
- Никто не знает когда ему уходить, - тихо сказала Симона. – Ты вот удивляешься, зачем тебе дана долгая жизнь, а я всю жизнь удивляюсь почему моим детям было отмеряно лишь семь лет. И не узнаем мы с тобой никогда, зачем и почему. Говорят, что у всего есть свой смысл, нам только не всегда удаётся его разглядеть. А ты попробуй радоваться тому, что жизнь твоя не кончается. Вот понюхай этот пряник.- Симона протянула к лицу старушки пряник в форме медвежонка. – Как он чудесно пахнет! Это же запах детства, Рождества, праздника. Впитывай его в себя, вспоминай, радуйся этим маленьким признакам жизни. Посмотри какие звёзды на небе!
Симона встала, подошла к окну, отдёрнула штору, потом чуть повернула кровать Шарлотты лицом к окну.
- Видишь какие чудесные узоры. Этим можно любоваться бесконечно. Скажи, что ты больше всего любила в Рождество дома?
- Наверное приготовления. Когда на кухне пахнет вперемежку выпечкой и мясом, ёлкой и пряниками. А ещё предрождественскую уборку. У меня как-то ловко получалось и быстро, нравилось, что на Рождество всё блестит в доме.
- Ой, а я всегда терпеть не могла эти обязательные уборки, как сунешься в углы, так весь энтузиазм пропадает. Кажется что процесс этот бесконечен. Потом я стала ограничиваться косметической уборкой, так для виду тряпкой помашу, и ладно. Хочешь, я посажу тебя в кресло, отвезу на кухню, там как раз пироги пекут, поможешь если хочешь. Хелен туда ушла, даже Виолетта хочет сама испечь какой-то немыслимо вкусный лимонный пирог.
- Ой, конечно, только что я могу?
- Ну хотя бы варенье раскладывать на сливовые тартинки.
- И правда. Спасибо тебе, Симона, ангел ты наш, вези меня скорей.
- Сейчас мы приоденемся для такого случая, причешемся и поедем.
В коридоре навстречу им попались Элизабет и Петер. Элизабет сидела в кресле, в своём самом лучшем платье, ноги её укрывал пушистый плед, подарок Петера. Она улыбалась такой молодой и счастливой улыбкой, что невозможно было не улыбнуться в ответ. Петер притормозил рядом с Симоной:
- У меня к тебе будет разговор, но это потом. А сейчас я получил разрешение вашей директрисы забрать Элизабет к себе до самого Нового Года. Вот, проведём все праздники вместе.
Он с гордостью и любовью посмотрел на свою давнюю, но не забытую любовь. В глазах их обоих была та самая тайна, в разгадке которой мучается всё человечество. Симона смотрела вслед этой парочке и думала о том, как это прекрасно, что человек не теряет способности любить до самой смерти. Так как у Симоны не было своей семьи ей часто приходилось дежурить в Рождественские дни. Она добровольно выбирала эти смены порой. Отдаление от родных стало настолько явным, что её тяготили визиты к родителям в один из дней Рождества. С большим удовольствием она проводила время здесь, среди тех, кто был ей настоящей семьёй. Симона мучилась угрызениями совести оттого, что не хочет навещать своих собственных родителей, сестру и брата. Но Фил как-то сказал ей:
- Каждый сам делает свой выбор. Они хотя бы раз приехали к тебе, спросили как ты живёшь, нужна ли помощь? В конце концов родители лишили тебя наследства только за то, что ты выбрала не ту, с их точки зрения профессию. Они сами этим отреклись от тебя и твоей заботы. Это им надо мучаться угрызенями совести, а не тебе.
Умом Симона понимала, что он прав, но в сердце была незаживающая рана. Она не могла просто так забыть свою родню, как будто их не было вовсе. Пару раз она пыталась поговорить с матерью, пойти навстречу, но ничего не получилось. Второй раскол произошёл, когда Симона сбежала с похорон и поминок, отказалась посещать кладбище. Скорее мать давно бы уже простила Симоне её профессию, если бы та в своём горе пришла к родителям, позволила бы себя утешать и жалеть. Сейчас история эта была уже нестолько стара, что не было никаких сил начинать всё сначала. Симона привычными движениями умывала Эрика и шептала ему на ухо:
- Я выпросила разрешение свозить тебя на море. Это мой тебе подарок на Рождество. Поедем весной, как только чуть потеплеет. Ещё много вопросов надо решить, но я уже знаю как. Так что теперь дело за тобой. Пожалуйста, миленький, не сдавайся, живи, весна уже скоро. Раньше я никак не могу, да и холодно сейчас у моря.
Он смотрел на неё широко открытыми глазами и Симона видела в них огромную волю. Она знала, он дождётся осуществления своей мечты, обязательно дождётся.
С Филипом Симона встречалась теперь только в будни. Он перестал привозить девочек, и на вопросы Симоны, почему они не едут на выходные, отвечал очень уклончиво. Однажды он проронил всё-таки слова правды:
- Понимаешь, Симона, девочки в этом возрасте очень ревнивы. Они не хотят делить моё внимание ни с кем, и особенно София боится, что я им что-то буду навязывать. Мне кажется ещё, что после смерти матери они инстинктивно боятся привязанности, боятся полюбить, чтобы снова не терять. Впрочем я страдаю тем же.
Он посмотрел на Симону, ожидая её ответа, но ответа не последовало. Что она могла сказать Филу? Что ей самой безумно страшно оттого, что она начинает скучать если не видит его несколько дней? Что сердце начинает предательски громко стучать, если он звонит? Или что ей хочется коснуться его руки, этих длинных пальцев пианиста, доставшихся врачу? Она безумно боялась оттолкнуть его и одновременно с тем боялась приблизиться. Порой ей казалось, что она видит в его глазах те же сомнения и те же желания, а порой в них сквозило глухое отчуждение, ледяное безразличие. И Симона пряталась за ролью доброго старого друга. Так было легче обоим, по крайней мере им так казалось.
Море... Чем же оно так гипнотизирует людей? Почему так приятно сидеть на берегу и смотерть в морскю даль, на бесконечные лазурные просторы, по обоюдному согласию сливающиеся с синевой неба на линии горизонта. Маленькие белые гребешки-барашки скакали напрыгивая друг на друга как в детской игре. Складная кровать с Эриком стояла у самой водной границы. Руки его свисали с кровати и доставали до песка. Набегающие на берег волны лизали эти безвольные кисти, не совершившие ни одного движения. Вода была ещё холодной, но Эрика это не смущало. Хоть глаза его и были закрыты, Симона знала, что он может быть впервые наслаждается жизнью. Морские запахи, крики чаек, шуршание воды по песку, плеск волн, всё это наполняло его безжизненное тело невидимой энергией. Симона выкатывала кровать из маленького домика в котором они жили рано утром, когда рассвет был лишь предчувствием и закатывала обратно лишь после того, как солнце уходило за горизонт, «тонуло» в воде. Эрик был в восторге от того, что он что-то чувствовал и не только душой, но и телом. Он чувствовал ветер, сильные запахи, холод воды. Всё это приводило его в состояние экстаза. Глаза его горели почти безумием, Симона никогда ещё не наблюдала такого острого счастья. Она сама будто затягивалась какой-то плёнкой или покрывалась новым слоем кожи, как змея, сбросив старую оболочку и приобретая новую, блестящую и переливающуюся на солнце всеми цветами радуги. Она сидела в шезлонге подле Эрика и часами созерцала небо, море, песок, птиц и облака. Ей казалось что она наконец-то свободна от невидимых уз, что с её плеч снят тяжкий груз, сгибавший ей спину много лет. Эрик стал ей понятен, все его знаки, еле заметные жесты стало легко истолковать, понять. Она записывала всё, что он хотел сказать, его переживания, эмоции, размышления. Он сказал, что наконец-то понял, что есть жизнь, и теперь готов поменять её форму. Боже мой, думала Симона, мне так много дано было пережить и испытать в этой жизни, а я забралась в комок своего горя и считаю себя навеки несчастной. Посмотри как много радости может доставить лишь одно прикосновение воды, или возможность увидеть волны живьём. Ей вдруг безумно захотелось искупаться. Она сказала об этом Эрику. Он обратил к ней свой взгляд и произнёс на своём полуптичьем языке:
- Я никогда не видел другого тела.
Ни слова не говоря, Симона разделась до гола и пошла к воде. Верхняя часть его кровати была приподнята, чтобы он мог смотреть вдаль. Симона спиной чувствовала его взгляд, но не испытывала неловкости. Ей хотелось подарить ему хоть сотую долю человеческого опыта, того что испытывает каждый живущий. Было очень холодно, Симона покрылась мурашками, тело её невольно дрожало, но она продолжала идти в воду. Зайдя в море по пояс, Симона глубоко вдохнула и усилием воли заставила себя окунуться. Она поплыла, уверенными движениями продвигаясь навстречу горизонту, лишь изредка оглядываясь на пациента, оставшегося на берегу. Солнце стояло уже низко и сияло прямо в глаза Симоне. Она перестала чувствовать холод. Или движения согрели её или тело просто привыкло к температуре. Она так давно не плавала, - и почему я не хожу в бассейн? - удивилась сама себе Симона. Оглянувшись в очередной раз, Симона испугалась, потому что Эрик уже казался маленькой точкой на берегу. Неужели она заплыла так далеко? Симона тут же повернула обратно. Она стала грести быстрее, и уже с облегчением заметила, что может различить облик Эрика и пенистую полосу прибоя. И в этот момент ноги её свело судорогой. Сердце сжал страх. Боль можно было пережить, но она совсем не могла двигать ногами и стала беспорядочно бить руками по воде, с ужасом сознавая, что её тянет на дно. Беспорядочно барахтаясь, она всё же продолжала продвигаться вперёд. И в это момент ей показалось, что прямо перед ней в круге яркого света появились её дочери, они стояли в воздухе взявшись за руки и смотрели на неё. Потом Дороти подняла руки вверх и крикнула: Мама, иди к нам. Остальные две протянули к ней свои ручонки и уже сложили губы трубочкой приготовив их для приветственного поцелуя. Симона улыбнулась им, закрыла глаза, ощущая как уходит под воду, её длинные тёмные волосы всплывали вверх, создавая над её головой волнистый столб растекающийся на поверхности в тёмные заросли как водоросли в Саргассовом море. И в этот миг она почувствовала, что судорога прошла, ноги отпустило, они стали лёгкими и подвижными. Какое-то мгновение Симона сомневалась, инстинктивно оттолкнувшись ногами она вынырнула на поверхность и услышала крик: Симона-а! Может ей послышалось, он же не мог так кричать, но у женщины вдруг появились силы, она отчаянно стала грести руками и ногами, быстро продвигаясь к берегу. Плывя, Симона не отрывала глаз от Эрика, и он пошевелился, всё его тело, двигающееся только по воле посторонних, накренилось и он рухнул на песок рядом с кроватью. Симона поплыла как сумасшедшая. Ещё несколько секунд и она уже в бессилии упала на песок рядом с Эриком. Глаза его были открыты и в них стоял страх и боль. Поддавшись порыву, Симона обняла его своими руками, прижала к своему обнажённому телу, гладила по спине и волосам.
- Ты испугался что ли, что я утону? Ты что, я так хорошо умею плавать. Неужели ты двигал своим телом, Эрик, это же здорово!
Он неотрывно смотрел ей в глаза, больше не пытаясь пошевелиться. Симона чуть отстранилась от Эрика и попыталась прочесть его взгляд. Потом она взяла его ладонь в свою и положила его руку себе на мокрую голову. Столько рук трогало его, умывая, одевая и выполняя процедуры, а он не касался чужого тела рукамии никогда. Симона переместила ладонь Эрика себе на лицо, потом на грудь, на живот, на бедро, затем на колено. Она вела его ладонью по своему телу, останавливаясь, замечая в его взгляде знак. Рукою Эрика она ласкала своё тело, осторожно и медленно, сама удивляясь тому, как её кожа рада чужому прикосновению. Они оба плакали, беззвучно проливая ручьи слёз. Потом Симона перевернула Эрика на спину, и положила голову ему на грудь. Одну его руку она положила себе на талию, другую на плечо. Будто он обнял её, прижимая к себе. Ей было холодно, но не хотелось вставать, не хотелось нарушать волшебство этого момента.
Вечером Симона кормила Эрика супом и он улыбался после каждой проглоченной ложки. А Симону бил озноб, у неё поднималась температура.
Как хорошо, что в аэропорту их встречало человека три из персонала. Симона еле стояла на ногах, кружилась и безумно болела голова, кроме того, её мучил страшный кашель, казалось, что он царапает ей горло до крови.
- Господи, да ты вся в жару, - всплеснула руками директриса. Эта была последняя фразу, которую услышала Симона. Далее только ватная темнота.
Иногда сквозь ватную стену слышалсиь голоса, они были знакомыми и чужими, мужскими и женскими, порой ей казалось, что она слышит детские голоса. Симона чувствовала свет, чужие прикосновения к своему телу, всё это перемежалось со снами. То она бежит по дорожке своего парка раскинув руки, а навстречу ей идёт девочка, сначала ей кажется, что это София, но когда девочка приблизилась к Симона, то она оказалась Даной. Симона сказала:
- Боже мой Дана, я так давно тебя не видела.
- Ничего, мамочка, у нас ещё много времени, - ответила Дана и пошла дальше, вдаль от Симоны.
Симона испугалась, что она уйдёт и крикнула вслед:
- Доченька, как же так, мы только встретились, а ты уже уходишь.
Девочка обернулась и это была снова София:
- Нам не нужна другая мама.
Сны странным образом сливались с действительностью, день превращался в ночь, и свет в тьму. Лишь на пятый день Симона окончательно очнулась. Она открыла глаза и долго рассматривала тоненькую трещинку на потолке. Затем перевела взгляд на стену, бледно-зелёная крашеная стена была явно больничной. К Симоне возвращалась память и она поняла, что вероятно потеряла сознание в аэропорту. Потому что после приземления ничего не помнит. Уезжая, она прекрасно сознавала, что у неё скорей всего пневмония, температура поднималась очень высоко, мучил кашель и дыхание становилось затруднённым. Симона скользила взглядом по одеялу, краю кровати с высоким металлическим бортиком, потом кусок пола и чьи-то колени. Симона чуть подняла голову, чтобы увидеть, кто сидит на стуле подле её кровати. Это была Сильвия, средняя дочь Филипа. Девочка читала и не замечала взгляда Симоны. Тогда она с превеликим трудом подняла руку и коснулась кистью колена девочки. Сильвия вздрогнула, уронила книгу, посмотрела на Симону. Та улыбнулась в ответ, по крайней мере ей казалось, что она улыбается. С криком: Папа-а-а-а, деовчка вылетела из комнаты. Минуты через три в палату вошёл Фил. Тремя широкими шагами он подлетел к кровати, схватил кисть Симоны в свою ладонь:
- Симона, родная, как же ты нас напугала. Как же это ты так простудилась, ведь спутник твой ничего рассказать не может, мы головы ломаем, я чуть с ума не сошёл. Ты занешь, что у тебя двусторонняя пневмония и вообще, ты не имеешь права так рисковать собой.
- Я просто искупалась, а вода была ещ холодной, - почти шёпотом ответила Симона.
- Слава богу, все наши страхи позади. Этой ночью я почувствовал, что температура наконец-то спадает, и дыхание становится ровнее и чище. Девочки, - крикнул он громко, чтобы было слышно в коридоре, - заходите, она пришла в себя.
Как три тени сёстры тихо проскользнули в палату и встали за спиной отца. Синди выглядывала оттуда с любпытством разглядывая Симону, не скрывая своих смешанных чувств. Не в силах бороться с собой, она прыгнула на край кровати, и уронила голову на грудь Симоны. Прижавшись, девочка замерла. Симона с удовольствием гладила её по волосам. Затем подошла Сильвия, она дотронулась рукой кисти Симоны и улыбнулась. Симона ответила ей лёгким пожатием руки. София окаменело стояла за спиной отца, как за щитом. Когда Фил сел на стул, София ещё пару секунд продолжала стоять как изваяние, потом она буквально упала на колени перед кроватью Симоны и стала истово целовать пальцы её руки, причитая: я не хотела, я не нарочно, я правда не хотела. Симона не понимала её порыва, но ничего не говорила, лишь пыталась погладить девочку по голове. Как ей хотелось прижать её к груди, утешить, сказать, что никто не посягает на память её матери, или на её место.
Дальше Симона быстро пошла на поправку, Фил дежурил теперь в больнице почти безвылазно, девочки после школы приходили сюда же. Они обедали в больничном кафетерии, и делали уроки в ординаторской. В течение рабочего дня Фил заглядывал к Симоне бесчисленное количество раз. Как только ей стало лучше, он явился поздно вечером, сел на стул подле кровати и сказал:
- Симона, во время твоей болезни я понял, что люблю тебя. Я ужасно боюсь этих слов, ещё больше боюсь чувств, но жизнь не бесконечна, и я не хочу терять ни минуты. Давай поженимся.
- Я скучала без тебя, Филип, - тихо сказала Симона. – Я не хочу оттолкнуть девочек. София сказала мне: нам не нужна другая мама. Я боюсь, что она меня возненавидит.
- Не бойся. Мы много говорили с Софией о тебе. Скорее всего, напротив, она чувствует , что ты ей нравишься и боится этого, она инстинктивно оберегает себя и сёстер от очередной потери. Конечно она немного ревнует меня, но это не страшно, это пройдёт, я уверен.
- Почему она так странно вела себя в день, когда я очнулась?
- Она рассказала мне, что увидев, как сёстры привязываются к тебе, как Синди просит меня съездить в твой дом, как они тянутся к тебе, она молилась о том, чтобы ты исчезла из нашей жизни, чтобы мы снова остались только вчетвером. И после этого я пришёл и сказал им, что ты в больнице, и состояние твоё критическое. Вот она и решила, что накликала беду. Ты не переживай, всё уладится. Конечно всё непросто, но уладится, я уверен.
- Фил, давай не торопиться, пусть девочки сначала привыкнут ко мне, к той мысли, что я где-то рядом.
- Давай не торопиться, -вздохнул Фил. – только я тебя больше одну никуда не отпущу.
Он наклонился над её лицом так низко, что его чёлка упала ей на лоб, сердце Симоны замерло и будто остановилось, она закрыла глаза и почувствовала нежность его губ на своём лице. Она жила и жизнь дышала ей в лицо тёплыми поцелуями.
Первый рабочий день после выписки из больницы был сплошным праздником. Видя искренние, радостные улыбки, обращённые к ней, Симона не могла не быть счастливой. Они так трясли её руки, так радовались, как дети долгожданному подарку. Симоне хотелось обнять их всех, засыпать поцелуями, словами благодарности, подарками. Её руки привычно умывали, одевали, застилали, убирали, кормили, а душа пела и сердце больше не казалось тяжёлым комочком где-то в середине тела, а летящей по небу птицей. Праздник неизбежно перешёл в будни, и каждый день нёс с собой свои заботы и проблемы, но жизнь её теперь была не длинной чередой одинаковых кирпичиков, а разноцветным букетом, пахучим и ярким. Они по-прежнему встречались с Филом на ленче или в супермаркете после работы и он приезжал с девочками на выходные, но в их взаимных взглядах сквозила маленькая тайна, которую они пока тщательно скрывали от девочек, забывая, как начитанны и сообразительны современные дети. Однажды субботним утром Симона стояла в ванной и чистила зубы, как вдруг опять приступ тошноты вынудил её склониться над унитазом. И в это момент в ванную зашла София. Симона ничего не могла с собой поделать, бледная, трясущимися руками она вытирала лицо. София смотрела на неё сочувствующим взглядом и протягивая Симоне сухое полотенце спросила:
- У тебя будет маленький? Я люблю малышей, я могу помочь няньчиться.
На глаза Симоны наворачивались слёзы, она попыталась обнять Софию, но к этому шагу девочка была ещё не готова. Симона стояла, положив руки на живот и глядя вслед тоненькой фигурке, которая как могла боролась со своим горем. «Ты поможешь нам всем, я знаю, ты поможешь,» - шепнула Симона маленькому бутону счастья, распускающемуся в её недрах.
БУКЕТ
Симона сидела, облокотившись на стол и смотрела на букет. На этот раз это были гвоздики. Их лепестки казались бархатными и густой малиновый цвет постепенно бледнел от середины к краям. Почти белая каёмка цветов слегка курчавилась, как волосы Симоны после мытья. От гвоздик исходил едва уловимый запах, медленно заполняющий всё пространство кухни. Из малиново-розовой гущи топорщились мелкие белые точечки гипсофилы, изящным кружевом довершая букет. В прошлую среду были ирисы, синие и жёлтые, в окружении крупных зелёных листьев. Симона повернула голову влево и в её поле зрения попал букет роскошных красных роз на столике у дивана. Эти цветы не вянут уже вторую неделю, как будто их кто-то законсервировал, хотя она поставила букет в обычную водопроводную воду. Симона не знала, удивляться ей или пугаться. Когда три месяца назад тоже в среду принесли первый букет, она была растеряна, рада, но растеряна. Симона принялась судорожно вспоминать всех, с кем последнее время встречалась, и никак не могла припомнить романтика, способного на подобный поступок. Собственно у неё и не было поклонников вовсе, так, пару друзей да горстка случайных знакомых. Как она не копалась в недрах собственной памяти, так и не смогла придумать человека, который бы хотел сделать ей приятное. Весь вечер она то и дело поглядывала на букет, который был так изысканно красив, что не вписывался в скромное жилище Симоны. Перед сном она перенесла вазу в спальню и поставила на столик у кровати. Как странно, в букете не было никакой записки или карточки. Принесший цветы посыльный не согласился ответить, откуда эта посылка, лишь загадочно улыбался, с любопытством заглядывая внутрь дома. На пятый раз Симона всё-таки вызвала посыльного на откровение. Но он не смог пролить свет на тайну букета, а лишь пожал плечами и сказал, что цветы заказывают по телефону, голос мужской. Большего он не знает. Сначала Симона тешила себя мыслью, что у неё появился тайный поклонник, но откуда? При её круге знакомых это невероятно. Вы подумайте, какая фантазия! Не просто розы, а каждый раз нечто новое. Она и не предполагала, что в цветочных магазинах такой богатый ассортимент. Потом как-то вечером, раздеваясь перед сном, Симона случайно увидела себя в зеркале, не только губы, которые она изредка подкрашивала и не только волосы, которые приходилось причёсывать перед зеркалом, а всю себя, без прикрас и одежд. Нет, решила Симона, это не поклонник, это просто ошибка, некто ошибся адресом. Но неделя за неделей посыльный продолжал упорно приносить ей цветы, утверждая, что заказывающий называл именно её адрес. Теперь она уже ждала еженедельного подношения и даже заранее начинала гадать, что будет в букете на этот раз. Она с грустью посмотрела ещё раз на гвоздики и встала. Прямо перед окном, почти заглядывая на кухню, висела гроздь рябины. Симона оценила цвет ягод. Ещё жёлтые, лето не кончилось, но осень уже не за горами.
На улице сгущались сумерки, и Симона сидела в полутьме на диване, подогнув под себя ноги и уставившись в экран телевизора. А что если это какой-то маньяк, - внезапно подумала она, хочет завоевать моё доверие своими букетами, или просто пытается свести меня с ума? С кем бы посоветоваться? Может с подопечными стариками? Взять хотя бы Эмилию Рот. Ей можно доверить любую тайну, она ни за что не проболтается, совсем не типичная старушка, по способностям анализировать очень напоминает знаменитую миссис Марпл из романов Агаты Кристи. А сухонькая Хелен Годар? Чем не подружка? Они даже ходили вместе в кафе, и славно поболтали, Симона давно так не смеялась, как над шутками Хелен. Хелен приобщила Симону к искусству, сводила в музей и удивляла рассказами о художниках. Всё-таки как Симона любила свою работу и подопечных. Ну и что, что все они старше семидесяти, с ними безумно интересно, если только удосужишься послушать внимательно. Другие сёстры порой надсмехались над пациентами, но Симона никогда себе этого не позволяла, она уважала их всех, даже тех, кто уже не мог говорить или каким-либо способом реагировать на внешний мир. Собственно Симона никогда не относилась к своим старикам как к пациентам, их недугом была старость, то есть совершенно естественная стадия жизни, которую никто из нас не минует. Просто одним старость даётся легче чем другим. Например старик Рудольф попал в их дом не по причине собственной немощи и невозможности жить без помощи посторонних, а просто потому, что не может переносить одиночества, задыхается без общества себе подобных. А Алекс с удовольствием жил бы один, да здоровье не позволяет. Симона с удовольствием вспоминала всех жителей дома престарелых, в котором ей посчастливилось работать. Да, да, именно посчастливилось. Пусть вся её семья удивлённо-пренебрежительно относится к профессии сиделки, сама Симона любит свою работу. Она до сих пор не могла понять, почему родители не захотели признать её права выбора. Сейчас, приезжая на Рождество в родительский дом, она чувствует себя там посторонней, их жизнь течёт в каком-то параллельном измерении, не пересекаясь с ручейком жизни Симоны. Она выключила телевизор и прошла в спальню. Завтра ей в первую смену, надо рано лечь спать, чтобы проснуться отдохнувшей. Перед тем как погасить везде свет, она ещё раз зашла на кухню и глянула на гвоздики. Их запах дразнил и будил фантазию. Кто же это, кто? – было последней мыслью перед тем, как она заснула.
Симона уже умыла Алекса и принесла завтрак Виолетте. Старушка сидела в кресле у окна и причёсывалась.
- А, Симона, как я рада, что ты сегодня с утра. Никто не может делать таких причёсок, как ты.
Она протянула Симоне пригоршню шпилек и повернулась затылком. Как странно, - подумала Симона, волосы старушки были совсем белыми, но такими густыми, какими бывают только в молодости. Её до сих пор можно было снимать в рекламе шампуней. Виолетта была фотомоделью много лет, а потом её скосила тяжёлая болезнь, и последнии тридцать лет она была прикована к инвалидному креслу. Виолетта жила у сына до недавнего времени, но когда тот женился во второй раз, им стало тесно вместе. Вторая невестка не пожелала ухаживать за старушкой, или даже видеть её в своём доме. Когда сын привёз Виолетту на собеседование с директрисой дома впервые, они оба выглядели смущенными и подавленными, как будто и тому и другому было стыдно за свой поступок. Первые месяца три Виолетта плакала каждый день, хоть сын и навещал её регулярно, потом привыкла и даже не замечала порой, что прошёл день, а сын не звонил. Даже в семьдесят с гаком Виолетта была красивой. Каждый раз, причёсывая её, Симона с удовольствием держала в ладонях густые блестящие волосы. Седина Виолетты была молочно-белой, без желтизны, как у большинства. Вот и сейчас, она втыкала шпильки в высокую причёску и ей нравилось касаться этой роскоши. Виолетта посмотрелась в зеркало и осталась довольна собой.
- Как ты думаешь, Симона, Кирилл сегодня выйдет в комнату отдыха?
Кирилл Сомс был объектом мечтаний Виолетты, впрочем не только её. Здесь, в обители старости, Симона узнала, что такое понятие как любовь не имеет возраста, она убедилась, что человеческое сердце способно любить до тех пор пока оно бьётся, морщины и болезни не имеют значения. Кирилл был очень интересным человеком, он прожил увлекательную жизнь полную приключений и страстей. Кроме того, что этот мужчина всю жизнь проработал в музее и знал массу интереснейших фактов, он увлекался альпинизмом, свой последний поход совершил в возрасте шестидесятидевяти лет. Очевидно, он переоценил свои способности, так как это восхождение чуть не стоило ему жизни, Кирилл выжил, но потерял ногу и левую кисть руки. У него была личная сиделка, но когда она уволилась по каким-то семейным причинам, Кирилл попросился в их дом. Этот мужчина обладал завидной фигурой. Даже несмотря на увечье, он производил потрясающее впечатление. И Виолетта влюбилась. Каждый день она просила одеть её как можно тщательнее, сделать причёску, навести макияж и весь день торчала в общей гостиной в надежде встретиться с Кириллом и поговорить с ним. Но мужчина не замечал взглядов Виолетты. Симона как-то разговорилась с ним, увидев фотографию женщины на столике у постели. На беду Виолетты Кирилл был однолюбом, его жена умерла лет десять назад, но он продолжал её любить. Симона видела, как он протирал фотографию жены, с каким трепетом ставил её на место так, чтобы просыпаясь первым делом видеть лицо покойной супруги. У них не было детей. Кирилл признался, что жена была для него главным прожектором в жизни. Без неё всё стало не таким ярким, как будто свет погас в комнате его жизни. Но Виолетта надеялась. Поэтому Симона ответила:
- Я думаю, что сегодня он неприменно выйдет посмотреть передачу «По музеям страны». Ты же знаешь, у него нет своего телевизора в комнате.
- Тогда погладь белую блузку, она мне очень к лицу.
Симона улыбнулась про себя и достала блузку из шкафа. Она сделает всё, чтобы угодить своим подопечным, для этого она отказалась от своей прежней жизни, от возможной карьеры врача, успеха, достатка. Счастливая улыбка одного из этих стариков может стоить больше всех богатств мира.
Обойдя всех, кто по той или иной причине не мог или не хотел выйти в столовую на завтрак, она вышла на балкон, немножко глотнуть свежего воздуха. Визит к Эрику Торелли всегда вызывал в ней волну жалости и восхищения, одновременно с возмущением несправедливостью жизни. Этот человек был парализован с момента рождения, и тем не менее в нём было больше человеческого, чем, скажем, в её матери. Живым у Эрика были лишь глаза. Симона научилась понимать их сигналы и общаться с пациентом без слов. Хотя Эрик мог говорить, хоть и очень медленно, редко кто понимал его речь. Он прожил уже сорок лет, а врачи пророчили смерть после шести лет жизни. Мать совершила героический подвиг, сумев дать парализованному ребёнку полноценную жизнь. Конечно в тех пределах, на какие было способно полностью парализованное тело. Родовая травма превратила мальчика в инвалида с самого первого вздоха. Но мать отказалась поверить, что у её ребёнка нет будущего и упорно растила мальчика, как будто он здоров. Она научила его читать, говорить и сама дала образование, вслух читая учебники и книги. Случай был уникальным, о нём даже писали в газетах. Но потом корреспондентам надоело следить за этой историей, и про Эрика перестали писать. А он жил, вопреки прогнозам врачей, вопреки законам природы, он жил вне тела, без него и потому духовное начало в нём достигло таких вершин, которых не постичь нам, носящим тело с важностью гусыни. Эрик написал несколько книг, настолько необычных и потрясающе откровенных, что они не могли оставить равнодушным. К сожалению только мать умела понять мимику Эрика, его речь, и записывать его мысли. После её смерти он уже не мог перенести свои книги на бумагу из недр мозга. Симона задалась целью научиться понимать мужчину не только в его ежедневных потребностях. Ей было очень интересно узнать, что может сказать дух, лишённый телесной жизни. Она прочитала все его книги и была потрясена глубиной анализа человеческой души. Тем не менее, после визита к нему и получаса общения, ей хотелось выйти на свежий воздух и вдохнуть полной грудью, ощутить собственную плоть и оценить то, что у неё есть тело. Было невыносимо тяжело смотреть на живые глаза на мёртвом туловище. Симона увидела Хелен на скамейке. Старушка рисовала. Акварели Хелен были прозрачны как небеса и легки как утренний бриз. Симона уже купила несколько картин себе домой, и с удовольствием украшали ими стены дома престарелых. А у Эмилии сегодня болит зуб, она уже извела этим всех своих соседей и весь персонал дома, если Симона не закажет ей время к зубному врачу на сегодня, то ночью на всём этаже никто не будет спать.
Симона не выдержала и рассказала Хелен о букетах. И в этот же день вся старушечья братия с воодушевлением обсуждала столь романтическое послание. Бабулечки собрались в гостиной по такому случаю и каждая высказывала свою версию. Эмилия предложила заявить в полицию и проследить телефонный звонок в цветочный магазин. Хелен предположила конечно неведомого поклонника, который рано или поздно даст о себе знать, Сара рекомендовала вспомнить всех старых знакомых с психическими отклонениями. Женщины оживились, полились воспоминания молодости. Хелен мечтательно закрыла глаза и стала рассказывать об одном из своих возлюбленных, пылком итальянце Марио и их коротком романе. Симона удивлялась причудам человеческой памяти. Эта женщина может не помнить, что ела на завтрак и в то же время с мельчайшими подробностями восстановить события тридцатилетней давности. Хелен уже не замечала, что её мало кто слушает, взгляд её и без того полупрозрачных глаз стал совсем туманным и обратился в прошлое. Она ходила там, в своей молодости и вновь переживала ту бурю, в которую её повергла любовь страстного итальянца. Симона смотрела на воодушевлённое лицо старушки и по-доброму завидовала. Её счастливая любовь была тоже короткой и оборвалась на взлёте, оставшись в сердце навсегда недописанной главой книги жизни. Воспоминания собственной молодости и любви давно уже не вызывали слёз и всплеска жалости к себе. Она сжилась с собственной участью. Никто не в силах предугадать, о какую стену могут разбиться надежды, куда уплывёт корабль счастья. Прошло много лет, прежде чем Симона перестала задавать себе беззвучный вопрос: за что? Работа стала единственным смыслом её жизни. Она с детства любила помогать слабым, ухаживать за больными и подбирать бездомных животных. Учась на врача, она поняла, что с большей радостью была бы просто сиделкой. Симона видела, что порой больному больше нужно иметь рядом человека, готового выслушать, чем врача, ставящего правильный диагноз. Она могла часами сидеть возле постели тяжелобольного и вытирать пот со лба, обмывать и перестилать постель, одновременно выслушивая жалобы и порой историю жизни больного. Она сердцем чувствовала, что её место не за операционным столом и не в кабинете, а здесь, рядом с кроватью страждущего. Она хотела лечить сочувствием и присутствием, а не лекарством или операцией. И Симона решилась, она заявила мужу и родителям, что бросает медицинский институт и идёт на работу в дом престарелых простой сиделкой. Какое счастье, что Лео её понял. Без его поддержки ей было бы гораздо труднее. Поступая на работу, она даже поначалу скрыла своё незаконченное образование, чтобы это не смущало директрису. Но потом её знаниям и умениям нашлось применение и в роли сиделки и няньки. Здесь никто не удивлялся её решению, здесь поняли её порыв и призвание. Именно здесь Симона ощутила себя на месте. Но увы, место было абсолютно не престижным в глазах родных. Они никак не хотели понять Симону. Им было стыдно говорить на «великосветских» раутах, что их Симона работает нянькой. Родители пытались уговорить бросить работу и вернуться к профессии врача. Но Симона была непреклонна. Здесь, рядом с немощными стариками, доверявшими ей свои тайны, она была счастлива. И что же? Такое понятие как человечность не имело никакого веса в глазах родителей и они сказали, что вычеркнут её из завещания. Симона не уступила. Родители отлучили Симону от семьи, точнее от наследства и семейных денег. Ей не полагалось пользоваться преимуществами того, что родилась в доме с достатком. Симону приглашали в родительский дом исключительно на Рождество, мать не могла нарушить вековую традицию сбора всей семьи в этот праздник. И Симона приезжала для того, чтобы увидеться с близкими по крови, но не по сути. Она наступала на горло собственной гордости и ежегодно являлась на семейные сборы терпя пренебрежительные взгляды. В разговорах её игнорировали, родственники общались между собой, делясь новостями и событиями в семье, совершенно не интересуясь жизнью Симоны. Она опозорила из всех, им было неловко сознаваться, что их дочь, сестра или тётка работает в доме престарелых. Как будто она по слабоумию не способна ни на что большее. Симона научилась игнорировать мнение родных, в конце концов сама она понимала, что ничем не хуже других, по её собственному разумению она была гораздо богаче их всех, только они об этом не догадывались. И вот совсем недавно к недоумению и недовольству всех родных Симона получила наследство. Умер дед, самый старый представитель рода. Он уже успел при жизни переписать почти всё своё состояние на наследников, но кое-что ещё осталось в виде ценных бумаг и сбережений в банке. И всё это было завещано одной лишь Симоне. Семья была обижена и поражена, но не посмела противоречить завещанию старого чудака. Тем более что наследство было не так уж и велико. Симона сама удивилась не меньше остальных. Она почти не виделась с дедом последние десять лет, у него была личная сиделка и прислуга, в уходе родных он не нуждался, да и жил в сотнях километров от остального клана. Симона писала деду письма, зная его страсть к эпистолярному жанру. Сам он уже не отвечал последнее время, но Симона продолжала писать. Она рассказывала в письмах о своих подопечных в доме престарелых, о том что знала про родных, о событиях в городке, в котором жила. На полученные в наследство деньги Симона решила осуществить свою давнюю мечту – купить себе дом с садом. Она долго искала подходящий, это оказалось не так-то просто. Но Симона не торопилась и нашла дом своей мечты. По сути дела сам дом был небольшим, всего четыре комнаты и кухня, одна ванная и два туалета. Но сад! Он был старый и большой, немного запущенный, но очень живописный. Чтобы собирать богатый урожай, необходимо было омолодить посадки, спилить старые деревья и посадить новые. Но Симоне было наплевать на урожай. Она любовалась старыми деревьями с их раскидистыми хоть уже и почти не плодоносящими кронами. Эти деревья видали много и успели порадовать урожаем не одно поколение. В саду росли яблони, груши, вишни, сливы. Иные деревья изогнулись под тяжестью лет и предыдущих урожаев, иные раскинулись так широко, что их кроны создавали живые беседки, вокруг иных теснилась молодая поросль. Симона могла часами бродить по саду или сидеть под одним из деревьев слушая щебет птиц. Между улицей и домом простиралась лужайка, засаженная рябинами и клёнами. На самом углу участка красовался огромный дуб, выбрасывая ветви на тротуар, услужливо прикрывая улицу перед домом от дождей. И хоть после приобретения дома у Симоны почти не осталось дедушкиных денег, она была довольна покупкой. Три дерева в саду она назвала именами дочерей, яблоня звалась Дороти, стоящая рядом груша – Дорис, а мелкая тоненькая вишня – Даной. В своё время муж называл дочерей, стараясь дать им звучные имена, сочетающиеся друг с другом. Симона возражала, ей хотелось подарить девочкам имена нежные, ласковые, но сдалась под напором мужа и свекрови. Тройняшек назвали Дорис, Дана и Дороти. Пожалуй только Дана была немного похожа на мать, хотя бы внешне. Дорис и Дороти, похожие друг на друга казались рядом с Симоной приёмными детьми. Мысленно Симона позволяла себе разговаривать с дочерьми, в её воображении они росли и взрослели. Вот и сейчас она представила себе, как втроём они приехали смотреть на дом. Они бы придирчиво осмотрели дом и сад и наверняка сказали бы:
- Мама, зачем тебе понадобилось это старьё?
Дана постаралась бы смягчить критику:
- Здесь же столько работы, кто будет тебе делать ремонт и ухаживать за садом?
- А я не собираюсь обновлять сад, мы будем стареть с ним вместе. Что касается дома, то я сделаю только самый необходимый ремонт. Остальное меня устраивает, - с улыбкой ответила Симона.
- Мам, скажи честно, почему тебя притягивает всё старое? – попыталась бы опять начать разговор Дороти.
- Не знаю, - честно созналась Симона, - просто нравится. Но я не имею ничего против молодого и свежего.
Дана бы засмеялась:
- Тебе осталось только выйти замуж за старика и будет полный комплект.
- Вы забыли мою старую кошку, - заметила бы мать.
Как всегда Симоне стало грустно после внутреннего диалога с дочерьми. Она успела побыть матерью лишь семь скудных лет. Нет, это были самые счастливые и наполненные годы её жизни. Симона никого не винила в случившемся, в том несчастном случае, который навеки разлучил её с детьми, с семейным счастьем, очевидно, ей уготовано судьбой другое.
Симона так углубилась в воспоминания, что с трудом вынырнула из мыслей в действительность. Её подопечные всё ещё рассуждали на тему неизвестного поклонника, посылающего еженедельный букет. И тут в гостиной появился Кирилл. Женщины сразу замолчали, Виолетта машинально поправила причёску, Эмилия одёрнула юбку. Нет, положительно жизнь не заканчивается в сорок лет, - подумала про себя Симона, хоть её дочерям так наверное сейчас казалось бы. Видели бы они как в этих полупрозрачный дальнозорких или близоруких глазах светится жизнь, как немощное тело способно порхать, а душа петь, несмотря на груз лет. Симона оставила старушек гарцевать перед Кириллом и удалилась. Ей предстояло убраться в комнатах и приготовить лекарства для дневного приёма. Выходя из гостиной, где все собрались для дневного общения, она ещё раз обернулась на тех, кто в настоящее время был содержанием её жизни.
После работы Симона зашла в супермаркет и бродила меж полок не спеша, тщательно продумывая каждую покупку. Не потому, что старалась сэкономить, а потому что было время и желание прочитать этикетки, в конце концов дома её никто не ждал кроме старой кошки. Бродя по проходам между полками Симона так увлеклась чтением этикеток, что чуть не наткнулась на человека. Она машинально подняла глаза от очередной банки и посмотрела на того, с кем столкнулась. Первым делом она увидела его глаза, и на мгновение ей показалось, что где-то в какой-то другой своей жизни Симона уже видела эти глаза, было в них что-то знакомое и даже близкое. Потом Симона увидела весь облик незнакомца. Это был бродяга, одетый в какое-то немыслимое тряпьё, со спутанными грязными волосами и трясущимися руками. Симона попросила прощение и отодвинулась от мужчины. Со свойственным ей состраданием она не испытала отвращения или страха, а лишь укол жалости к этому существу. Во взгляде бродяги сквознуло что-то безумное. Он прошёл рядом с Симоной обдав её облаком смрада давно немытого тела. В руках у него не было продуктов, очевидно он зашёл в магазин просто погреться. Побродив ещё минут десять по супермаркетуу Симона пошла на выход, уже совершенно забыв о встрече с бродягой. Она расплатилась у кассы, сложила продукты в сумку и пошла домой. И тут прямо на её пути очутился всё тот же мужчина. Он смотрел ей прямо в глаза, и Симоне вдруг показалось, что он медленно проникает внутрь её, залезает ей прямо в душу. Она поёжилась, быстро достала из сумки упаковку нарезанной колбасы и хлеб. Симона протянула всё это бродяге и отвернулась. Ей почему-то стало стыдно. Мужчина схватил подношение издав какой-то почти животный звук. Симона продолжила свой путь, а мужчина остался стоять. Пройдя квартал, она оглянулась, так как ей показалось, что кто-то идёт за ней следом. И верно, это был он, бродяга. В одной руке он сжимал колбасу, в другой хлеб, и решительно шагал за Симоной. Женщина ускорила шаги и старалась не оглядываться. Когда она подошла к автобусной остановке, автобус уже собирался отъезжать, но Симона махнула рукой и водитель не закрыл дверь. Симона бегом заскочила в автобус и стала судорожно искать в сумке проездной билет. Предъявив билет водителю, она оглянулась. Последнее что увидела Симона перед тем как дверь закрылась, были глаза бродяги. Она поёжилась от возникшего чувства вины. Как часто мы проходим мимо чужой беды даже не замечая её, и лишь иногда робкие уколы собственной виноватости извлекают из глубин души чувства, о существовании которых мы сами даже не подозреваем.
На следующий день возвращаясь с работы Симона увидела вчерашнего бродягу сидящим под дубом у её калитки. Она подошла к нему и спросила: «Всё-таки выследил меня? Ну тогда пошли.» Бродяга поднялся с земли и покорно пошёл за женщиной. Они зашли в дом. Симона с отвращением посмотрела на обувь неожиданного гостя.
- Сними ботинки – скомандовала она.
Незнакомец послушно разулся. Он стоял в прихожей босиком и не поднимал глаз на Симону. Она прошла в ванную и включила воду. Пока ванна наполнялась водой, Симона нашла в шкафу чистую футболку большого размера, служившую ей когда-то ночной сорочкой, пару носок и полотенце. Пришелец так и стоял в прихожей, ожидая следущей команды. Симона улыбнулась, глядя на него. Потом махнула рукой, предлагая следовать за ней. Бродяга молча зашёл в ванную, увидел воду и полотенца, в глазах его загорелось нечто, напоминающее вспышку разума. Симона показала футболку, носки, полотенце и сказала:
- К сожалению мужских трусов у меня нет, снимешь всё с себя, я постираю и высушу в машине, это займёт часа два. Мы с тобой успеем поужинать. А пока залезай в ванну, надеюсь помыться сам сумеешь?
Мужчина кивнул.
- Ну и хорошо, - констатировала Симона и вышла из ванной.
Через пять минут она постучала в дверь ванной, ответа не последовало, но Симона рискнула зайти. Мужчина лежал в ванне, глаза его были закрыты. Симона собрала с пола одежду и унесла в подвал, где находилась стиральная машина. Загрузив одежду в стирку, она поднялась на кухню и принялась готовить ужин. Симона не задумывалась, а что потом. Она варила спагетти, делала соус и старалась не анализировать происходящее. Букет на столе всё ещё благоухал. Завтра среда, - подумала Симона, принесут ли новые цветы? Она уже привыкла к этим еженедельным приношениям и даже перестала удивляться, и что ещё более странно, она ждала их. Боже мой, как хотелось верить, что это неожиданный поклонник! Сколько лет она даже не задумывалась о том, что у неё ещё может состояться личная жизнь, любовь, близкий человек рядом. Она так привыкла к тому, что всё, что происходит в её жизни, случается только в течение рабочего дня. Остальные часы протекают быстро и незаметно, не оставляя в душе следа или воспоминания. Поэтому когда ей нужно было идти на работу во вторую смену, она спала как можно дольше, чтобы сократить время пребывания наедине с собой, уменьшить тот промежуток времени, когда она не нужна никому кроме кошки. Симона напевала, странно, но этот необычный и нежданный гость вселил некое подобие надежды в её душу. Она сама не понимала почему и каким образом, но в душе что-то запело, робко и тоненько. Когда Симона уже накрывала на стол, бродяга вышел из ванной и показался в дверях кухни. Женщине стоило неимоверных усилий не засмеяться. На нём была её футболка с кокетливой рыбкой на груди и надписью «удачи, рыбак!», а вторая половина туловища замотана полотенцем с розочками. Симона жестом указала мужчине на стул у стола. Тот послушно сел и поставил руки локтями на стол. Лицо он сразу опустил, уставившись в пустую тарелку. Симона положила себе и гостю спагетти с соусом, села сама и придвинула бродяге миску с салатом. Он ел молча, не поднимая глаз, с заметным усилием старался не торопиться. Поев и убрав посуду, Симона обернулась к гостю, который так и сидел, оперевшись на стол и уронив голову на руки.
- Знаешь что, иди-ка поспи на диване, пока бельё не готово, я ещё схожу к соседке, у неё от мужа немного одежды осталось.
Мужчина слушался Симону бесприкословно, немедленно встал, ушёл в комнату, послушно лёг на диван и закрыл глаза. Симона разговаривала с соседкой, собирая в пакет брюки, ботинки, пиджак и пару рубах , и ей даже в голову не пришло, что она оставила более чем подозрительного постороннего в пустом доме. Когда она вернулась, мужчина лежал всё так же, поджав под себя ноги, в позе зародыша, колени его почти касались подбородка. Внезапно женщина почувствовала прилив жалости к этому человеку, неизвестно откуда свалившемуся на её голову. Симона подошла к лежащему и укрыла его пледом. Пусть уж спит до утра. У него были волосы чудесного орехового цвета, и кожа после мытья казалась розовой и юной. Ей даже захотелось погладить мужчину по щеке. И когда она уже занесла руку над его лицом, её как будто дёрнуло током, в душе появилось отчётливое ощущение, что сейчас что-то произойдёт, в её жизни случится нечто неординарное. Симона замерла на мгновение, прислушиваясь к внутреннему голосу, но ощущение пропало, и ничего не происходило. Мужчина проснулся только тогда, когда поутру за окном прогремел мотоциклист, будто нарочно газуя у калитки Симониного дома. Он сел на диване и в глазах его сквозило неподдельное изумление. Солнце ещё не успело осветить пространство комнаты, всё вокруг было белёсым и будто нереальным. Симона положила чистую и сухую одежду бродяги на спинку стула, ободряюще улыбнулась ему и пошла на кухню заваривать кофе. Она не любила кофеварки и по старинке готовила кофе в медном кофейнике на плите. Дом был старым и плита газовой, и Симона решила не менять обстановку кухни на модерновую. Пусть всё остаётся как есть, решила она. За завтраком она пыталась разговорить мужчину, но он упорно молчал, лишь однажды подняв на неё глаза. Симона достаточно долго общалась с людьми, нуждающимися в посторонней помощи и знала их психологию. Принимать помощь бывает стыдно. Выходя из дома следом за незнакомцем она будто вскольз сказала:
- В углу сада в незапертом сарае есть лопата и секатор, надо бы вскопать землю под деревьями и подстричь кусты.
Ей показалось, что только теперь в глазах мужчины засветилась радость, он получил возможность отблагодарить. Симона ушла на работу, опять беспечно оставив постороннего в своём саду.
Утро было таким же, как обычно, и одновременно другим. Симона не могла понять, что изменилось, но в воздухе будто висело предчувствие. С вами так не бывает? Ничего ещё не произошло, но некое ожидание необыкновенного и нового повисает в атмосфере вокруг вас, сгущается и становится почти осязаемым. Так и в этот день всё вокруг Симоны было будто пронизано ожиданием, кануном перемен. На самом деле ничего не происходило. Виолетта всё так же безнадёжно пыталась охмурить Кирилла, который всё так же нежно гладил фотографию в рамке, Хелен рисовала одну из своих чудесных акварелей, сетуя на боль в суставах пальцев и Симона пообещала ей посоветоваться с врачом, можно ли поменять лекарство на более действенное. Эмилия ругалась с соседкой по комнате, они никак не могли договориться какой канал смотреть по телевизору, Алекс по обыкновению ворчал на всех и на всё, а Рудольф пошёл навещать тех, кто уже не мог передвигаться и посему был лишён возможности выходить в общие комнаты или в сад. Пару таких пациентов Симона уже выкатила на балкон подышать свежим воздухом и порадоваться осеннему солнышку. Когда она зашла в комнату к Элизабет Сондерс, то застала там Рудольфа. Он с растерянным видом сидел на стуле около кровати женщины и радостно поднялся навстречу Симоне:
- Симона, душечка, поговорите с ней, я не знаю, что делать. Она не хочет ни с кем разговаривать, только лежит лицом к стенке и плачет. Ещё вчера мы беседовали на балконе и всё было в порядке. Я в недоумении. Я уверен, у тебя получится, спроси у Лиз, что стряслось.
Он пожал Симоне руку и вышел из комнаты. Симона села на место Рудольфа подле старушки, погладила её по седой голове, наклонилась низко и прошептала почти в ухо:
- Элизабет, дорогая, давай я тебя умою, одену, и мы позавтракаем.
Лиз всхлипнула и отрицательно замотала головой. Она повернулась лицом к Симоне и закрыла заплаканные глаза узкими сухими ладошками. Они напоминали два высохших осенних листа. Симона молча гладила женщину по лбу, смахивая волосы с лица и одновременно пробуя, нет ли температуры. Когда Симона всё же умыла Элизабет и помогла ей одеться, то застилая кровать нашла под подушкой стопку старых писем перетянутых красной ленточкой. Она протянула письма Лиз и вопросительно посмотрела на неё. Симона по опыту знала, что какое-нибудь дальнее воспоминание может повергнуть старого человека в глубокую печаль или даже депрессию. Глаза её пациентки почти не видели, но это не мешало ей перед мысленным взором представить картины из своей жизни как кадры фильма на потёртой плёнке, которые живут и дышут, в то время как изображённые на них герои уже отошли в мир иной. Элизабет зажала в своей сморщенной ладошке пачку, перевязанную красной ленточкой, и Симона понимала что нет сейчас для неё на свете ничего важнее этих писем. Ещё минуту назад Элизабет была безучастна к внешнему миру, она жила там, в пещере свой памяти, а теперь глаза её горели решимостью и каким-то новым светом. Она быстро заговорила:
- Симона, дорогая, ты знаешь, у меня нет никого, только тебя я могу попросить, мне очень нужно. Пожалуйста, Симона, найди этого человека, - и она протянула Симоне пачку писем.
- Можешь прочитать, я хочу, чтобы ты прочитала, я напишу тебе его имя, бывший адрес есть на письмах. Может ты сможешь разыскать его следы, жив ли. Мне просто необходимо перед смертью попросить у него прощение. Мне вчера было так плохо и я испугалась, что могу умереть и так и не сказать ему: прости. Я не могу так умиреть, не хочу. Есть надежда, что он жив, ещё три года назад я слышала от бывшей подруги, что он живёт где-то недалеко. Мне это очень важно, Симона, дорогая, пожалуйста.
Её руки тряслись и губы тоже. Как странна и избирательна человеческая память и как непредсказуемы изгибы нашей души. Ещё пару дней назад Элизабет и не вспоминала о письмах, хранящихся на дне чемодана, но вчера после сердечного приступа она попросила найти ей письма. Кажется Рудольф рассказывал. Да, скорей всего это он достал потрёпанные конверты из недр чемодана. Теперь Элизабет не успокоится, пока Симона не попытается выяснить, жив ли их автор. Симона взяла письма и сказала, уже выкатывая кресло с Элизабет на веранду:
- Конечно, Лиз, не беспокойся, я сделаю всё, чтобы найти его. Не волнуйся, всё будет хорошо, ты ещё успеешь поговорить с ним, я уверена.
Она шла по коридору к следующему пациенту и письма жгли карман. Ей казалось, что ленточка своим алым ярким цветом, ничуть не выцветшим со временем полыхает как пожар. Всё то время, пока она проводила утренние процедуры в других комнатах, Симона думала об Элизабет и её письмах. Что же может быть там, что заставило так разволноваться старушку и почему ей непременно надо попросить прощения. Тайны, тайны жизни, маленькие и большие, значительные и незначительные, реальные и придуманные, сколько их она уже выслушала, сколько узнала. Каждый раз выясняя что-то новое про своих подопечных, Симона будто проживала кусочки их жизней и становилась мудрее и сильнее. Это заменяло ей собственные тайны, собственные переживания. Это было её спасением, спасением от того безумия, в которое она чуть не провалилась после гибели Лео и девочек. В один день потеряв собственную жизнь Симона проживала чужие, плакала чужими слезами, обижалась чужими обидами и радовалась чужим радостям. И они платили ей привязанностью и любовью. У неё теперь было так много детей, взрослых детей, физически зависимых от неё, но духовно дающих так много, спасающих её от одиночества и тоски. Только принося радость и утешение этим старикам Симона могла забыть о собственном горе, о собственной несбывшейся жизни. В комнату Эрика она зашла, когда все другие были уже умыты, одеты и накормлены. Она привычным жестом провела рукой по его волосам, он улыбнулся в ответ. Симона мыла влажной губкой неподвижное тело и рассказывала Эрику о других постояльцах дома, кто себя как чувствует, чем занят. Это было их ритуалом. Эрик слушал и смотрел в потолок. Когда Симона укрыла его одеялом и поставила утреннюю капельницу, она поймала на себе взгляд Эрика.
- Хочешь на воздух или почитать?
Он ответил одними глазами, но Симона уже знала его азбуку и села рядом с книгой. Она читала о море, его нежных ласкающих волнах, о прикосновении воды к коже, о криках чаек и шуме прибоя, и вдруг заметила слёзы в уголках глах Эрика. Симона остановилась и посмотрела на него. Он сказал еле заметным движением губ:
- Я никогда не видел моря, как бы я хотел ....
И Эрик закрыл глаза. Две тоненькие влажные тропинки поползли от внешних уголков глаз до ушей. Симоне вдруг отчаянно захотелось победить судьбу и у неё созрел план, вполне конкретный план. Она включила любимую музыку Эрика и открыла дверь на балкон. Порыв ветра вытянул занавеску на улицу. Она трепыхалась и рвалась на волю, как запутавшаяся в силках птица, но карниз крепко держал занавеску на привязи, не пуская дальше балкона. В последнем усилии ткань дёрнулась и взмыла вверх, в небо, туда где облака тихо плывут в бесконечную даль, но удерживаемая карнизом, покорно упала на пол, бросив печальный взгляд на небесную глубину. Симона упрямо и зло сжала ладони в кулаки и спрятала кулаки в карманы. Она так и вышла из комнаты Эрика, полная решимости исполнить мечту парализованного пациента. В гостиной уже шло обсуждение вчерашнего кино. Алекс сидел у окна, презрительно поджав губы и делая вид, что всё происходящее ему совсем неинтересно, Рудольф всё время старался сесть поближе к Виолетте. А та была абсолютно счастлива, что рядом с ней Кирилл и даже улыбается, и даже обращается к ней. Виолетта уже приняла свою любимую позу царствующей королевы с победоносным видом бросающей взгляды на других женщин. Впрочем её маленькая победа осталась незамеченной. Потому что в обсуждении, кроме Виолетты и Кирилла принимала участие только Сара, которая была бесконечно далека от мысли о покорении сердца Кирилла, её сердце и так было переполнено любовью к детям и внукам, навещавшим её каждый день, оно попросту не вместило бы больше никого. Эмилия Рот сосредоточенно вязала что-то крючком. Руки её были измучены артритом и крючок совсем не держался в пальцах, но Эмилия упорно нанизывала столбики с накидом один на другой, хоть работа её и продвигалась ужасно медленно. Похоже она так углубилась в свою работу, что не замечала ничего вокруг. Хелен читала у окна. Очередной пейзаж был закончен и уже красовался на стене директорского кабинета. Хелен лично презентовала новую работу директрисе, она с необъяснимым трепетом относилась к начальству вообще и к директрисе дома в частности. Теперь Хелен отдыхала от рисования и книга была её лучшим другом в такие дни. По счастью глаза её ещё не подвели и она могла не утомляясь читать несколько часов кряду. Пара стариков смотрела телевизор, кто-то сидел на балконе, подставив морщинистые лоб последнему солнышку. Эта осень была удивительно щедрой на тепло и краски. Весь день Симону не покидала дрожь ожидания и таинственное предчувствие, что она стоит на пороге открытия, на пороге нового этапа.
По дороге домой Симона всё время трогала письма, лежащие в кармане, будто боялась, что они исчезнут. Она напрочь забыла, что уходя, оставила незнакомца-бродягу в своём саду. Поэтому подойдя к калитке, буквально оторопела увидев свой сад. Лужайка перед домом была тщательно вычищена и подстрижена, ей показалось, что деревья улыбаются какой-то умытой улыбкой. Она шла по участку и всё больше изумлялась. Земля под деревьями вскопана, под гнущиеся стволы сделаны подпорки, слишком густая поросль выкорчевана, кусты подстрижены ровненько и аккуратно, а поздние осенние цветы предстали в новом свете, потому что все клумбы были прополоты и удобрены. Симона подошла к деревцам-дочкам. Провела пальцем по стволу яблони-Дороти:
- Как поживаешь, доченька?
Потом подошла к груше-Дорис и увидела три маленьких плода на крепких ветках:
- Ну вот и внуки появились.
Тонкую вишенку - Дану Симона обняла, прижалась щекой к её шершавому стволу. Ей даже показалось, что ветки склонились в ответном желании обнять мать. Сад стал удивительно чистым, словно прозрачным и обновлённым. Симона долго ходила между деревьями не решаясь уйти. Может этот бродяга был в своей прошлой жизни садовником? Она даже совсем забыла о письмах, разговаривая с деревьями и цветами. Симона вошла в дом и повесила плащ на вешалку. Кошка кинулась в ноги, стала крутиться вокруг Симоны, то и дело задирая голову и произнося жалобные звуки. Она сопровождала хозяйку на кухню, непрерывно мяукая и путаясь под ногами, делая передвижение Симоны почти невозможным. Лишь накормив животное и поставив на плиту чайник, Симона вспомнила про письма. Она бросилась в прихожую, достала пачку с красной ленточкой и села на диван. Симона нетерпеливым движением развязала полыхающую ленточку и достала сложенный листок из верхнего конверта.
« Здравствуй мой ручеёк! Я устал без тебя, боже как я устал без тебя. Порой мне кажется, что ещё один день и я умру, погибну, растворюсь, если не увижу тебя. На моей стене висит календарь, в которм я вычеркиваю каждый день без тебя, каждый день не освеченный твоим присутствием. Я тоскую, я люблю, я жду. Я не знал, что душа моя способна так прикипеть, так воспылать, так раствориться. Я благодарен тебе только за то, что ты есть. Приезжай, приезжай скорей, родник моих сил, источник моих желаний.....»
Симона уронила листок на колени. Слезинки крошечными шариками покатились по щекам. Она закрыла глаза и увидела себя и Лео на берегу реки в их первое лето. Она дала волю старым слезам, дала им снова пролиться очищающим дождём.
« Моя снежинка! Жестокая моя снежная королева, я умираю, а ты не протянешь мне руку. Протяни хоть пальчик. Мой маленький тёплый котёнок, моя птичка, выпавшая из гнезда. Я читал сегодня книгу и узнал снова так много нужного и интересного, но внезапно мне подумалось, что не будь в моей жизни тебя, и всё это станет сразу никчёмным и неинтересным. Хочешь я расскажу тебе, как жил Микеланджело? О, эта жестокая жизнь! Мне хочется поделиться с тобой всем, всем что я знаю, всем, что я умею, всем что я собираюсь узнать....»
Да, именно так. Она вспомнила, как они наперебой рассказывали друг другу прочитанные книги, увиденные врозь фильмы, всё хотелось поделить, иначе радость казалась меньше и горе шире. Почему же главное горе ей пришлось пережить одной, не потому ли оно и казалось таким неподъёмным?
« Мой солнечный лучик! Я сегодня проснулся и сразу подумал о тебе. Лишь только свет проник в комнату, я вспомнил о тебе. Потому что ты для меня сейчас значишь не меньше света, не меньше воздуха. Когда же я снова увижу тебя, моя единственная радость? Ты обещала приехать через месяц, а прошло уже целых три. Ты не пишешь, но я верю, что приедешь. Я не могу не верить и не надеяться, я не проживу без этого. Слышишь, не проживу. Воспоминания лета, вот то, что греет мне душу в моменты сомнений. Я знаю, что пережитое нами невозможно забыть, невозможно предать. Такое не забывается. Я буду ждать, сколько угодно буду ждать. Лишь бы ты приехала, моя незабудка...»
Неужели так и не приехала?- тревожно подумала Симона. Она не могла даже представить себе, что после таких писем можно не приехать. Писем было не много, Симона посчитала, ровно двадцать три. Она читала весь вечер, не хотелось есть, не хотелось спать, она представляла себе человека, сидящего за письменным столом и изливающего свою тоску и надежду на чистый лист бумаги, в безответную пустоту. Ровно двадцать три письма в течение одного года. Нет, она не приехала и не ответила. Какая жестокость. Что случилось потом, было неизвестно. Но по крайней мере теперь Симона знала, почему Элизабет хочет попросить прощения у этого мужчины. Во сне ей снился морской берег и набегающие на песок волны, каждая волна приносила на берег по письму. Симона ходила по кромке воды и собирала письма, собирала до тех пор, пока руки её не были полны писем, белых одинаковых конвертиков, и когда она в очередной раз с трудом нагнулась, чтобы поднять новое приплывшее письмо, вся охапка вдруг вырвалась из её рук и полетела ввысь. Взмыв вверх, письма образовали облако и понеслись уносимые ветром от Симоны. Она ещё бежала по воде вслед облаку, протянув руки вверх, но достать летящую белую птицу не могла. Наутро Симона встала рано, хоть и работала во вторую смену. Она решила пойти в адресный стол. Она найдёт этого человека, непременно найдёт, чего бы это ни стоило.
Она специально пришла на работу чуть пораньше, и прямиком побежала в комнату Элизабет. Старушка сидела в кресле, на коленях её лежала раскрытая книга, в углу распалялся телевизор, но Элизабет пребывала где-то не здесь. Взгляд её был совершенно отсутствующим. Симона подошла к пациентке, чья жизнь стала ей немного ближе за вчерашний день. Она опустилась на колени перед креслом старой женщины и попыталась заглянуть той в глаза. Увидев Симону, Элизабет оживилась:
- Ну что, он жив?
- Да, он жив, и даже знаю где.
- Слава богу, - выдохнула женщина и опять спрятала лицо ладошками-листиками.
- Теперь Лиз, пожалуйста, расскажи мне вашу историю. Я читала письма и была в ужасе оттого, что на них не отвечено. Неужели ни слова?
Элизабет оторвала руки от лица, вздохнула и сказала:
- Всё было очень просто. Я отдыхала на море, одна, оставив дома мужа и детей. И поскольку я отношусь к женщинам, любящим удовольствия, то я позволила одному молодому человеку в себя влюбиться. Для меня тогда это было пустым развлечением, приключением в отпуске. Не могу сказать, что меня совсем не задел этот короткий роман. Просто тогда по молодости я не поняла, что это. Да, нам было хорошо вдвоём, во всех отношениях хорошо. Рядом с ним я чувствовала себя королевой, мне казалось, что всё мне по силам. Он подарил мне невесомость и ни с чем не сравнимую радость от самого факта существования. Как будто все кусочки головоломки под названием жизнь встали на свои места. Я играла с ним, я позволила себе забыть, что у меня есть семья, обязанности, я была свободной и счастливой и он пребывал в счастливом заблуждении, что моя любовь к нему так же неповторима и вечна, как и его. В тот момент я сама в это искренне верила. Расставаясь, я уже знала, что не приеду к нему никогда, но заставила его поверить в обратное, он думал, что я соберусь и через месяц приеду к нему, чтобы уже никогда не расставаться. Я не забыла, нет, но не могла же полностью порвать со всей своей прошлой жизнью ради курортного романа. Сначала я хотела ему так и написать, всю правду о себе. Но потом решила, пусть останется в неизвестности. Мне думалось, что сказать ему правду будет более жестоко. Через год мы переехали в другой город, так что если он и продолжал писать, то его письма возвращались обратно. Прожив долгую жизнь я к ужасу своему поняла, что этот короткий роман был единственным стоящим в моей жизни. С мужем мы расстались, всё было как-то натянуто и неестественно. Все последущие романы и связи не оставили в душе ничего, кроме горечи. Больше меня никто так не любил, и мне не было так легко и хорошо ни с кем и никогда более. И по какой-то странной прихоти создателя в момент страха перед смертью я вспомнила его и письма, и я подумала, что где-то в мире есть человек, которого я обидела в своём легкомыслии, в своём эгоизме. Как же можно умереть, не попросив прощения. Я подумала, я напишу ему теперь, даже если он меня уже и не помнит.
- Он помнит, я уверена что помнит, просто не может не помнить, - торопливо сказала Симона. – Обязательно напиши, пока вы оба живы. Вот увидишь, тебе будет легче, и я думаю, ему тоже.
Весь день Симона думала об Элизабет и письмах. Она думала о случайных встречах в нашей жизни, о закономерностях этих случайностей. Как часто нам хочется поправить свои ошибки, но шанса не представляется более. Симона решила, что она сама отнесёт это письмо адресату, ей хотелось заглянуть в глаза человеку, способному на такие слова, может она увидит в них частицу своего Лео. Разве не эту цель она преследует? Элизабет написала письмо, которое надо было отправить десятилетия назад, и Симона шла домой опять с конвертом в кармане. Она не сказала старушке, что решила отвезти письмо, а вдруг встреча не состоится, и письмо всё-таки придётся отправить по почте, та только разволнуется зря. Расскажу постфактум, решила Симона. На следущий день у неё был выходной, она работала в субботу, а четверг был свободным. Завтра четверг, значит сегодня среда, вспомнила Симона. Она ускорила шаги, сердце заколотилось в ожидании. Если бы еженедельный букет не принесли, она бы была разочарована. Это было приключением в её скудной на события жизни. Но букет послушно висел на ручке входной двери, аккуратно завёрнутый в несколько слоёв бумаги. Симона с нетерпением разрывала бумагу, что же там на этот раз? Там были хризантемы, герберы и разноцветная листва неизвестных Симоне растений. Букет был осенне-ярким и нарядным. Она без сожаления выкинула подвядшие гвоздики. Многоцветный букет сразу наполнил собой скромную кухню. Симона готовила с ним, и ужинала с ним. Уйдя в гостиную смотреть телевизор, она то и дело бросала взгляд в раскрытые двери кухни на пышного красавца, украшающего стол. Проклиная себя за глупость, она всё-таки сходила на кухню и перенесла цветы в гостиную поближе к себе. И уже ненавидя себя, Симона ставила вазу на прикроватную тумбочку. Этого ещё не хватало, я стала зависимой от этих букетов, - подумала она перед тем, как уснуть.
Уже сидя в поезде Симона пыталась вспомнить, когда она последний раз ездила куда-нибудь дальше супермаркета? За окном мелькали пейзажи, такие одинаковые в своей незнакомости, а Симона всё ломала голову над тем, кто же дарит ей цветы. О письме она сознательно старалась не думать, чтобы не волноваться. Городок был маленьким и аккуратные домики по краям дороги казались почти игрушечными. Симона силилась вспомнить фильм где видела подобный городок с будто пряничнымии домиками и вылизанными палисадниками с одинаковыми декоративными подсолнухами у заборчиков. Она читала название улиц и всё более погружалась в ощущение не то дежавю, не то полусна. То ли это всё происходит не с ней, то ли вовсе не происходит, или уже однажды происходило. Когда она подошла к домику с номером одиннадцать, было уже время ленча и в животе неприятно заурчало. Она совсем не подумала, что надо было перекусить на вокзале. Около самого крыльца сидел на корточках мужчина спиной к Симоне и что-то делал с землёй. Симона подошла вплотную к калитке палисадника и с трудом преодолев смущение выдавила из себя:
- Простите, здесь живёт Петер Шелли?
Мужчина обернулся и встал во весь рост. Он широко улыбнулся и пошёл навстречу Симоне. Тут чувство дежавю полностью овладело Симоной, она приросла к месту, на котором стояла и с недоумением узнавала человека шедшего к калитке из глубины палисадника.
- Симона, какими судьбами? – просто сказал мужчина, протягивая ей руку, одновременно открывая калитку другой рукой.
- Я.. ты...Филип, я не понимаю...
Симона совсем растерялась и даже на миг забыла, зачем она здесь, он стоял призраком прошлого, того, счастливого прошлого и простодушно улыбался ей.
- Ну заходи, раз пришла, потом разберёмся.
Он широким жестом пригласил её перейти черту, отделяющую улицу от участка перед домом, почти силком притянул к себе и повёл к дому. Симона шла молча, пытаясь подобрать слова, чтобы скрыть смущение и вообще всю невозможность ситуации. Она приехала сюда внести ясность в прошлое Элизабет Сондерс, а попала в сети собственных воспоминаний и собственного прошлого. Симона шла по дорожке и медленно утопала в облаке чего-то давно забытого, как в сладкой вате. Она боялась смотреть на Фила, боялась сама не зная чего. Когда-то в немыслимо далёком прошлом они были друзьями, Фил, Лео и она. Они учились вместе в медицинском и дружили. Лео и Фил жили в одной комнате студенческого общежития. Симоне родители снимали квартиру. Те времена, она запретила себе вспоминать те времена, слишком больно было помнить каким счастье было тогда, как мечталось, какие планы строились на всю длинную жизнь впереди. Она шла с ним рядом и все запрещённые воспоминания, вся лавина тогдашнего счастья обрушивалась на Симону, извлечённая из небытия чужим прошлым, чужой проблемой, которую Симона сделала своей. Что случайности в нашей жизни?
Симона сама не поняла как очутилась на диване, Филип сидел на низкой скамеечке перед ней и держал её руки в своих, заглядывая ей в глаза.
- Ну, рассказывай, какими судьбами, скворушка.
Она уже и забыла, что друзья называли её таким прозвищем, потому что она всё время напевала что-то. До того страшного летнего дня, когда её песни оборвались на полуслове.
- Мне кажется, что я сейчас упаду в обморок, Фил. У тебя нет валерьянки, или чего-нибудь подобного? Или хотя бы стакан холодной воды.
- Найдётся и то и другое.
Он мгновенно исчез и через пару минут уже протягивал ей таблетку и стакан воды.
- Что это? – спросила Симона, показывая на таблетку.
- Не бойся, ничего сверхдейственного, я же доктор, ты ещё не забыла?
Симона послушно проглотила таблетку и залпом выпила воду. Откинувшись на спинку дивана она попыталась посчитать мысленно до десяти, глубоко вдохнула и тщательно выдохнула. Фил с интересом смотрел на неё. Симона ещё не совладала с волнением и, молча достав конверт из кармана, протянула его Филипу. Тот прочитал адрес и имя адресата, удивлённо вскинул брови и посмотрел на Симону:
- Моему отцу?
- Твоему отцу? – в свою очередь опешила Симона, - но у тебя же другая фамилия.
- Я приёмный сын, ты не знала? Я родился до того, как моя мама вышла замуж за Петера Шелли. Я ношу фамилию неизвестного мне человека, однажды побывавшего в постели моей матери. Но Петер вырастил меня и справедливо называется отцом.
- Кажется я ничего этого не знала, - сказала Симона. Она ещё не отошла от шока, но начинала уже приходить в себя. – Это письмо написано пациентокй дома престарелых, в котором я работаю, в молодости она была знакома с твоим отцом. Остальное расскажет тебе отец если захочет. Вообще говоря я сама не уверена зачем принесла это послание лично, когда можно было отправить по почте. Но это уже и неважно. Он здесь, твой отец?
- Да, сейчас позову. Пап, к тебе пришли.
По лестнице спускался очень моложавый старик, напоминавший по облику Альберта Эйнштейна, такая же шевелюра и острый, мудрый взгляд. Петер Шелли подошёл к Симоне, пожал ей руку и Филип представил их друг другу. Мужчина внимательно смотрел на Симону, а она замешкалась, смутилась и даже слегка покраснела. Фил пришёл ей на помощь:
- Папа, Симона принесла тебе письмо.
Симона благодарна посмотрела на него и протянула письмо старику со словами:
- В нашем доме престарелых, где я работаю, живёт Элизабет Сондерс. Она уже не может передвигаться без посторонней помощи, и очень хочет успеть сказать вам пару слов. Это её письмо.
- Огромное вам спасибо, Симона, надо же, призрак моей молодости. Конечно я помню Элизабет. Да и Фил её знает. Помнишь, сынок, фото у меня в кабинете на столе? Это она, моя юная любовь, моя пушинка, моя снежинка. Боже мой, сколько лет прошло, а я всё помню, всё то лето.
Его старческие глаза повернулись внутрь, они смотрели уже туда, в прошлое, где осталась недопетая песня любви, где жили воспоминания. Петер повернулся и пошёл обратно, по направлению к лестнице, зажав в руке письмо. Уже с первой ступеньки он обернулся и сказал:
- Я надеюсь вы простите мне быстрый уход, не терпится прочитать, что она мне написала. А она всё-таки написала мне, не напрасно я верил в нашу любовь.
Его слегка сгорбленная спина мелко задрожала, будто он заплакал, но он больше не оборачивался, и почти взлетел по лестнице, словно сбросив с плеч тяжёлый груз прожитых лет и вернувшись в тот год своей юности и незабываемой любви. Симона смотрела ему вслед и думала о своей молодости так светло начавшейся и так резко оборвавшейся. Когда она снова взглянула на Филипа, тот уже сидел в кресле напротив.
- Симона, ты обедала? Давай сходим в кафе, поедим, отец теперь не скоро захочет кушать, я его знаю. Заодно и поговорим.
- Да я собиралась только письмо занести и обратно, поезд через час. Я не ожидала, что увижу тебя и вообще...
- Ну раз уж так случилось, обидно будет не поговорить, не повспоминать, коль встретились, я вечером еду в твою сторону, так что отвезу тебя домой.
- Мне неловко немного, но ломаться я не привыкла, так что пошли.
Они сидели в уютном маленьком кафе за чистым столиком, накрытым белой скатертью. Народу было немного, пожалуй ещё пара столов с посетителями, остальное помещение пустовало. Меню было не обильным, но тем легче выбрать. Симона действительно проголодалась. Они уже заказали обед и теперь сидели в смиренном ожидании блюд. Симона молчала, она боялась разговора, боялась собственных воспоминаний. Она и порвала-то со всеми прежними знакомыми из-за этих воспоминаний. Так было легче, смотреть только на окружающее тебя в настоящем, не оглядываясь назад. Так было безопаснее. Она не согласилась с психотерпевтом, что горе надо встретить лицом, проговорить его и проплакать. Что это даст? Самого факта несчастья не изменит ничто, вот и говорить нечего. Она не представляла, как сможет беседовать с Филом. С ним невозможно было избежать этой темы. Поэтому Симона молчала. Фил спросил сам:
- Ну, рассказывай, как живёшь.
- Да обычно я живу. Не весело и не скучно. Делаю любимое дело, а остального времени как бы не существует. Ты-то как, говоришь доктором работаешь? – она пыталась перевести разговор на него.
- Не пожалела, что ушла в сиделки? Я помню весь факультет поражался, зачем это лучшая ученица бросает учёбу.
- Нет, вот об этом ни дня не жалела. Ты не ответил, где теперь практикуешь?
- Да там же, где и ты, в том же городе. Я педиатр, в больнице работаю, и в клинике на приёме. Симона, Симона, как нам с женой хотелось тогда тебе помочь. Зачем же ты оттолкнула всех, кого знала, кто мог поддержать. Мы были на похоронах, но ты исчезла так быстро, что не успели даже подойти к тебе.
Это была совершенно невозможная тема для Симоны. Филип протянул ей руку, но внутри медленно поднималась стена, преграждающая путь кому бы то ни было в запрещённую область, даже ей самой путь туда был закрыт. Не было никакого смысла ворошить прошлое, она не сошла с ума только благодаря тому, что плотно закрыла дверь в комнату воспоминаний. Но волна уже покатилась, изнутри, откуда-то из чёрной глубины, стальным, отталкивающим блеском застилая действительность, заслоняя солнечный свет. И Симона уже не видела как Филип встал и пересел рядом с ней, крепко обнял её за плечи. Помимо её воли взгляд оборачивался навстречу волне памяти, утопая в пучине вечно живущего в ней горя. Тот страшный день начинался необыкновенно солнечно, светло и нежно. Лео и девочки поехали к бабушке, а Симоне надо было идти на работу, но всего лишь на полдня, потом и она присоединится к ним. Она навсегда запомнила два крошечных облачка в форме голубей на синем небе, девчонки уже сидели в машине и копошились на заднем сиденье. Симона поцеловала Лео в последний раз, кто знал, что он действительно будет последним. Дочки встали на колени и отчаянно махали ей руками в заднем окне. Их весёлые, веснушчатые мордашки маячили перед её взором ещё несколько секунд, она строго пригрозила им пальцем, чтобы сели и пристегнулись. Головёнки исчезли, значит послушались. Сердце Симоны защемило от нежности к своим тройняшкам. Лео выкинул руку в открытое окно и махнул Симоне. Они уехали. День был таким солнечным! Кто мог предположить, что начнётся ливень? Откуда она взялась, эта треклятая туча. Говорят, в жизни не бывает случайностей, всё предопределено. Тогда за что? Как долго её мучил этот вопрос. Как всё было бы просто если бы Симона тогда отпросилась с дежурства и поехала с ними. Они были пристёгнуты, но это не помогло. Так разве бывает, чтобы всё сошлось в трагическом совпадении? Почему лопнуло колесо именно тогда, когда полил дождь, откуда он возник этот дождь? Ливень длился ровно полчаса, вполне достаточно, чтобы лишить жизни её родных, её любимых, чтобы навсегда отобрать у Симоны счастье. Как она ни сопротивлялась, жестокое сознание рисовало ей картину их гибели. Наверняка девочки даже не успели испугаться, когда из-за лопнувшего колеса на скользкой от дождя дороги машину закружило и понесло на встречную полосу по которой летела огромная фура, конечно не успевшая затормозить. Что пережил в этот миг Лео, невозможно даже представить. Железо и люди перемешались в горькую кашу смерти. Когда их вытаскивали, Дороти была ещё жива, но она не дожила даже до больницы. Три дочки, три солнышка, три улыбки, освещавшие её жизнь, всё погасло. И мужчина, подаривший ей любовь и счастье материнства, она уверена, сражавшийся до конца в битве за жизнь их детей. Но что мы в руках судьбы? Одна тучка, один камень на дороге, одна встречная машина, и судьба решена, написана, и поставлена жирная точка. Когда Симоне позвонили из полиции, она была уже дома и почти готова к отъезду. Она не поверила, она до сих пор не поверила. В её воображении они растут и взрослеют, живут и дышат. Симона может представить их всех, какими они были бы теперь. Она разговаривает с ними мысленно, советуется с Лео, празднует дни рождения.
Симона вдруг очнулась, увидела лицо Фила. Его глаза тоже были полны непролитых слёз.
- Я жалею теперь, что тогда послушался Марию и не нашёл тебя, не связался с тобой. Это трусость, я знаю. Я понял это только тогда, когда три года назад умерла моя жена. Я никоим образом не хочу сравнивать моё горе с твоим, но я только теперь понял твоё тогдашнее поведение. На похоронах же побоялся подойти к тебе, не знал, что я могу сказать, всё звучало так бессмысленно и пусто.
На похоронах. Они стояли в ряд, четыре гроба. Один большой и три маленьких. Их крышки непристойно блестели налаченными боками. Симоне не хватило мужества посмотреть на растерзанные тельца дочурок, она не ходила на опознание трупов в морг и даже не помнит, кто сделал это за неё. Её буквально тащили за обе руки на первый ряд в часовне, где проходила панихида. Симона села на деревянную скамью и упёрлась взглядом в эти нахальные гробы, буквально гордящиеся своим блеском, новизной, красотой и наверняка дороговизной. Она ненавидела их, это были её враги, страшные чудовища, поглотившие её детей и мужа. Пахло цветами, просто нестерпимо пахло цветами, запах душил Симону, цветы были повсюду, и их нарядность никак не вязалась с той чёрной пустотой, что заполняла всё её существо. Кто-то говорил напыщенные слова, кто-то плакал, весь зал дружно шмыгал носами, играл орган и нестройный хор осипших от плача голосов пел псалмы о вечной жизни души. Всё это так не вязалось с тем, что испытывала Симона, как будто не имело никакого отношения к ней и к тому, что случилось в её жизни. Почему она не поехала с ними? Плакать она уже не могла, глаза стали совершенно стеклянными и бесчувственными, её тело превратилось в оболочку, существовавшую самостоятельно и ставшую абсолютно ненужной. Она не была на кладбище со дня похорон. Её дочери и Лео были не там, там лежали только эти ненавистные страшилища-гробы. Чего ради сажать над ними цветы, поливать травку? Дети жили в её фантазиях, её памяти. Она и сейчас могла представить как они все впятером сидят за столом. Лео отчитывает Дану за то, что та как всегда размазывает пюре по тарелке. Хитрушка-Дана подвинула тарелку так, чтобы стаканом закрыть котлету, к которой она так и не прикоснулась. Дороти разделила котлету и пюре на равные порции и аккуратно, порцию за порцией кладёт кусочки в рот, тщательно пережёвывая, как учил зубной врач. А Дорис уже заканчивает трапезу, быстро запихивая в рот без разбору и котлету и пюре и хлеб, лишь бы поскорей закончить и убежать. У неё всегда так много дел. Как часто, садясь одна за стол, Симона представляла себе всю семью в сборе, в своём воображении она проживала ту жизнь, которая не случилась. Она не могла жить в том доме, где всё напоминало о девочках и Лео, кто-то продал его, наверное родители Лео. Никто не понимал её упрямства, нежелания ходить на кладбище, участвовать в поминках и прочих днях поминовения. Она сама сделала себя изгоем среди родных, во второй раз. Если уход из врачей в сиделки ей бы может и смогли простить, то несоблюдение надлежащих приличий по отношению к умершим, уж простите. Хотя Симона понимала умом, что родители её и Лео потеряли не меньше чем она, но переживать своё горе она хотела по-своему. Теперь это всё уже не имело никакого значения.
Симона почувствовала, что лицо её сыро от слёз. Господи боже мой, неужели я плакала? Стальная волна отступала, жуткие картины прошлого блекли, освобождая из плена те светлые призраки, что жили в сердце Симоны. Она провела тыльной стороной ладони по лицу, как бы стирая с себя паутину тяжёлых воспоминаний. Отстранилась от Фила. Он тоже едва заметным движением вытер слёзы.
- Я не говорила вслух? – озабоченно спросила Симона.
- Нет, не волнуйся, ты шептала, но я услышал.
- Знаешь, моя жена так долго и так тяжело болела, что я почти желал её смерти. Это страшно, хотеть смерти. Временами я видел в ней лишь измученного болезнью пациента, каких вижу каждый день в больнице. Тогда я просто делал уколы, умывал её и причёсывал. Но иногда я не замечал исхудалых черт, облысевшего черепа и глубоко запавших в глазницы глаз, я видел лишь мою Марию, женщину, которую люблю, и тогда невыносимая своей обречённостью жалость сжимала сердце. И жалось эта была к себе, к тому себе, который скоро останется в одиночестве. Хотя одиночеством моё вдовство назвать нельзя. У нас тоже три дочери: Софии уже тринадцать, Сильвии девять, и Синди семь. Ирония судьбы. Мы оба с стобой вдовцы и оба... – он осёкся.
- И у обоих три дочери. – закончила его фразу Симона.
- Давай-ка поедим быстренько и пора ехать.
- Да, только зайдём к отцу, я должен спросить не надо ли ему чего, да няне позвонить, напомнить, что Синди сегодня к зубному.
В машине оба молчали. Симона вспоминала студенческие годы, когда её, Филипа и Лео называли неразлучной троицей. Она силилась вспомнить как выглядела жена Фила, и не могла. Наверное спасительная амнезия опять накрыла покрывалом ту часть памяти, что была связана с её семейной жизнью. Они приехали к Петеру Шелли. Он ждал их, явно волновался. Седой мужчина с глазами Эйнштейна заглядывал в лицо Симоне как-то почти просяще:
- Я могу навестить её?
- Кого? – удивилась Симона, одновременно вспоминая причину своего приезда в этот город и этот дом.
- Ой, извините, конечно можете. Хоть завтра.
- А сегодня? Я уже собрался, могу поехать с вами. Понимаете, в нашем возрасте всякое может случиться даже за одну ночь.
- Конечно, если Филип не возражает.
- Филип не возражает. Тогда поехали, я заскочу домой, напомню про зубного у Синди.
В этом маленьком городке все поездки длились не более пятнадцати минут. Симона не успела пристегнуть ремень безопасности, как машина уже выруливала во двор небольшого домика, очень похожего на тот, в котором они только что были, только чуть побольше. Филип выключил двигатель и обернулся к Симоне:
- Здесь подождёшь или зайдёшь со мной?
Она растерялась, вдруг девочки дома. Симона сознательно много лет избегала непосредственных контактов с маленькими детьми. Отец Фила решительно отстёгивал ремень:
- Конечно Фил мы пойдём поздороваемся с моими внучками, твоей знакомой наверное интересно увидеть твоих отпрысков.
Симона шла последней. Они зашли в прихожую, Фил крикнул в глубину дома:
- Хеллоу! Есть кто-нибудь дома?
- Папулька! – и маленькое худенькое создание уже висело на шее отца.
Симона сжалась в комок, как спортсмен перед прыжком. Перед Филипом стояла очаровательная девочка с белыми как лён волосами разбросанными по плечам. Её серые круглые глазёнки сияли, а ладошки теребили подол синего платьица. Из недр дома одна за другой вышли ещё две девочки. Симона сразу отличила Софию, угловатого подростка с зачатками женственности в виде маленьких бугорков под футболкой. Она прятала своё нетерпение под маской равнодушия. Сильвия улыбалась во весь рот, и от этого на лице её не оставалось ничего кроме улыбки:
- Папка, ты уже уезжаешь? Мы только со школы пришли, а ты уже уезжаешь, а как же бассейн?
- Поплаваем в другой раз. Так получилось. Девочки, во-первых это тётя Симона, мы с ней учились вместе, а это...
Дед спрятался за спину Симоны и выглядывал оттуда с заговорщицким видом:
- Где мои ласточки?
- Деда! – дружно завопили девчонки.
Фил подвёз Симону и отца к дому престарелых. Выходной Симоны ещё не закончился, но она решила сама представить Петера Лиз. Для начала Симона осведомилась о состоянии здоровья старушки на настоящий день и лишь после этого осмелилась отвести бывшего возлюбленного к женщине его юности. Лиз сидела в кресле у окна и листала журнал. Она повернула голову на звук открываемой двери. Петер сделал пару шагов в направлении кресла. Лиз наморщила лоб, будто пытаясь что-то вспомнить, что-то давно забытое. Симона решила придти им на помощь:
- Элизабет, это Петер Шелли, он получил твоё письмо и решил сам приехать увидеться с тобой.
- Я знаю кто это, - с какой-то театральностью произнесла Лиз и протянула руку Петеру.
Он неровными шагами приблизился к креслу Лиз, с великим трудом сгибая ноги опустился перед ней на пол и упал лицом на её колени. Лиз медленно положила дрожащую ладошку, сложенную листиком на его седую шевелюру. Симона вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.
Она поехала домой, чтобы успеть сделать все домашние дела до вечера, завтра её ждал рабочий день.
Букет не успел подвять за день, всё ещё переливался всеми осенними красками и притягивал взгляд. Симона поставила его опять на кухоный стол и залюбовалась цветами. Кто же этот таинственный незнакомец, дарящий ей цветы? Кто хочет внести краски в её жизнь? Исключая редкие теперь атаки стальной стены давнего горя, жизнь её была в равновесии и Симона жила в мире с собой. Она с радостью шла каждый день на работу, и судьба каждого её пациента становилась частичкой её жизни, перетекала в неё как жидкость в сообщающихся сосудах. Эта жидкость наполняла теперь сосуды Симоны вместо крови, что била в жилах до того чёрного летнего дня. Симона подошла к окну и посмотрела на сад. Под некоторыми деревьями лежали плоды, другие начали сбрасывать листву. Симона вытянула шею, чтобы увидеть деревья-дочек. Вот они стоят поодаль друг от друга, не далеко не близко, и вместе и врозь, создавая ансамбль и оставаясь одновременно разными персонами. Яблоня-Дороти гордо простёрла ветви вверх, ни одна из них не висит к земле и не топорщится в сторону, плоды мелкие, но ровные аккуратно украшают деревце как пуговки на кофточке. А вот груша-Дорис, устремлённая куда-то вбок всей своей кроной, уронив уже пару груш в подол и на землю. Верхние ветки вытянулись так высоко, что ветер успел сдуть с них листья. А чуть в стороне тоненькая вишенка-Дана, вся усыпанная мелкими тёмными плодами. Такая изящная, такая независимая, она будто оглядывалась, сгибаясь на ветру то в одну, то в другую сторону. Симона помахала деревцам рукой и начала мыть посуду. Ей нравилось, что раковина находится прямо у окна, можно смотреть на сад моя посуду, а если приокрыть окно, то ветка рябины почти падает в раковину. Что, пить хочешь? – обычно спрашивала Симона и плескала на ветку пригоршню воды. День медленно утекал вместо с остатками воды в раковине. Вечер набрасывал седину на сад и лужайку в ожидании чёрной принцессы-ночи. Кошка уже улеглась в ногах кровати своим урчанием призывая Симону присоединиться. Женщина шла, неся вазу с цветами на вытянутых руках, как надежду на что-то неведомое и яркое.
Симона заканчивала утренние процедуры и собиралась зайти к директрисе на разговор. Она решила свозить Эрика Торелли на море, для этого необходимо было заручиться разрешением начальства, а потом уже начать организацию самой поездки. Она уже всё продумала, как везти Эрика, что взять с собой. Всего недельку, она была уверена, что справится одна. Ведь справлялась же мать Эрика, хотя и была уже сама старой женщиной. Почему-то теперь в голове её постоянно крутились какие-то планы. Подумать только, совсем недавно она не заглядывала даже в завтрашний день, а теперь строит планы на месяца вперёд. Ведь ничего по сути и не случилось, лишь какие-то непонятные предчувствия. С того дня, как Симона возила письмо Лиз для Петера Шелли прошло два месяца, и жизнь Симоны изменилась. Они встречались с Филипом практически через день, то ходили вместе обедать в город, то гуляли в парке, то просто после работы вместе ехали в супермаркет и покупали продукты каждый для своего дома. Фил готовил сам для себя и девочек, но подумывал нанять кого-нибудь для ухода за домом и приготовления пищи. Симона попутно давала ему лёгкие рецепты, рекомендовала из каких продуктов можно приготовить вкусно и экономно. Фил обычно смеялся:
- Почти все мои попытки сварить нечто вкусное и необычное заканчиваются тем, что неудавшееся блюдо летит в помойку, и я заказываю пиццу на дом. Девчонки-то рады, а я мучаюсь оттого, что никак не могу научиться простейшим вещам. У Марии всё это получалось так ловко и казалось что легко.
- А ты не пытайся заменить Марию на кухне, делай то, что для тебя понятнее и проще. Им не деликатесы нужны, а твоя любовь.
- Я тоже так раньше думал, что детям нужна только любовь родителей. Пока Мария была жива и делала всё остальное. Их ещё надо кормить, одевать, помогать делать уроки, читать книжки, выслушивать горести и радости, учить завязывать шнурки... Список этот бесконечен. Я вообще не понимаю как, допустим, работающие женщины справляются со всем этим. У нас есть няня. Она водит младшую в школу, греет им обед когда они приходят со школы, водит на всякие кружки, следит, чтобы на промокли на прогулке. Но готовить она не хочет, мы так изначально договаривались. Когда я прихожу с работы, няня сразу исчезает.
Симона не задумывалась о характере их отношений, они поддерживали тон старых друзей, о личной жизни друг с другом не разговаривали. И после той беседы в кафе Фил не затрагивал тему прошлого. О своей жене он мог упомянуть, но о Лео или детях Симоны не заговаривал. Им было тепло рядом. Их сближало общая юность, студенчество, и вдовство, которое оба пережили. Кроме того, Фил любил слушать Симону, когда она рассказывала о своих подопечных, и сам делился переживаниями и мыслями о случаях, с которыми приходилось сталкиваться на работе. Им обоим долго не с кем было поделиться и теперь они будто торопились вылить друг на другу лавину не высказанных мыслей, непроизнесеных слов. Если раньше Симона старалась больше спать вне дежурств, то теперь она торопилась встать. Если смена была вечерней, то днём она встречалась с Филом в кафе на ленче, а до этого надо было либо испечь печенья для дочек Филипа, либо успеть помыться и сделать причёску. Да и за садом Симона стала ухаживать более регулярно. По выходным Филип мог приехать с девочками. Им так нравилось играть на лужайке или под плодовыми деревьями. София полюбила гамак под яблоней. Она могла часами лежать и читать. Сильвия с Филипом разобрали ту часть сада, где всё заросло, а из выкорчёванных деревьев-прутиков они построили шалаш, и девочки с воодушевлением играли в индейцев. Фил называл её дом дачей. Симона полюбила выходные, даже когда ей надо было работать, а Фил и девочки оставались в доме. Она возвращалась с дежурства, а дома вместо тишины её встречал гвалт и запахи из кухни. Они готовили ей обед. Сто лет ей никто не грел даже чая.
- Симона, ты не видела программу телевидения, она лежала на столике, а теперь её здесь нет?- вывел Симону в реальный мир чей-то голос.
- Минуточку, я сейчас посмотрю.
Алекс как всегда был раздражён. Симона знала причину его раздражения, он по натуре был страшным индивидуалистом, а вынужден был жить в постоянном контакте с другими стариками, поневоле выслушивать их жалобы, быть свидетелем их ссор или веселья, что тоже раздражает, если сам не весел. Симона прекрасно сознавала, что Алекс заслуживает сочувствия больше чем порицания, но даже она порой уставала от его постоянного брюзжания. Может он всегда был таков. Ведь по какой-то причине он остался совсем одиноким, Алекс всю жизнь прожил бобылём, ни одна живая душа не навещала его, не справлялась о его здоровье. Поэтому Симона исподволь, незаметно старалась уделить ему чуть больше внимания, несмотря на то, что он всегда был недоволен, и угодить ему было просто невозможно. Симона молча взяла тоненькую книжицу с программой передач с дивана и положила её на столик, точно на то место, на которое указывал палец Алекса. Но тот тем не менее сдвинул брошюру на полсантиметра влево. И лишь тогда отошёл от столика. Оказывается, он и не намерен был смотреть программу, ему было важно, чтобы она лежала на месте. Ну что ты будешь делать с такими упрямцами. Симона улыбнулась про себя и пошла навещать по очереди всех лежачих. Ах да, до обеда надо успеть к директрисе, напомнила она самой себе.
Дни летели быстрее чем раньше и Симона сокрушалась такой несправедливости. Тогда, когда ей хотелось, чтобы время текло быстрее, оно тянулось неимоверно медленно, особенно по вечерам, когда они вдвоём с кошкой сидели у телевизора. А теперь она не успевала прийти домой, как часы показывали одиннадцать или полночь, и Симона спохватывалась, что вставать рано, и зевать перед пациентами нехорошо. Она не могла сказать, что же наполнило её вечера, ведь она по-прежнему жила одна, за исключением тех выходных, когда приезжал Филип с дочерьми, но ей стало катастрофически не хватать времени. Букеты появлялись по-прежнему. Симона их ждала, но уже не так, совсем не так. Она перестала задумываться о том, кто посылает ей цветы, она настолько привыкла к этиму явлению что стала относиться как к еженедельному появлению журнала, будто она подписалась на букеты. Они с Филом однажды обсуждали эту тему. Он пытался выстроить логическую цепочку, кто хотел сделать ей приятное, кому бы это было выгодно, или кто бы хотел привлечь к себе её внимание. Но послания оставались анонимными, и не требовали ничего взамен. Он зашёл в тупик со своими построениями. Симона утвержала, что никогда и никому не спасала жизнь, не делала ничего из ряда вон выходящего и не является сногсшибательной длинноногой красавицей. На последнее замечания Филип возразил, что во-первых цветы дарят не только восхитительным красавицам, а во-вторых красота – дело индивидуальное. Всё зависит от того, где её искать. Так они ничего и не придумали. Секрет остался секретом. Фил шутил, что если он захочет подарить Симоне цветы, то ему всё равно не переплюнуть неизвестного поклонника, хотя бы потому, что его фантазии не хватит составлять такие неординарные букеты. Так что не стоит и пытаться.
Эта среда была самой обычной. Не считая того, что у Симоны был выходной. С утра она напекла пирогов, потом варила варенье из яблок и груш, собранных в своём саду. Из небольшого количества вишенок она сделала компот для девочек Филипа. Потом настал черёд окон, она давно собиралась намыть окна перед зимой, скоро станет прохладно. Симона тёрла тряпкой стёкла и любовалась садом в лучах последнего осеннего солнышка, и даже напевала тихонько. День проходил так быстро, что Симона с удивлением заметила, как за окном сгущаются сумерки. Она стояла у окна на кухне и домывала посуду, и вдруг её осенила мысль, что сегодня среда, а букета не принесли. Она вышла на крыльцо и посмотрела на ручку входной двери, вдруг она не слышала звонка и букет повесили на ручку. Но и там цветов не было. Странно, неужели ему надоело? Симона сама не понимала, почему ей вдруг стало грустно. Она вернулась на кухню, села за стол, уронила голову в ладони и заплакала. Смешно и глупо, она не знала, кто посылал ей букеты, но ей казалось, что что-то пропало безвозвратно вместе с этими узорами из цветов. А спустя полчаса позвонили с работы. Это была Виолетта:
- Симона, дорогая, приходи, у нас несчастье, умер Рудольф.
- Он же был самым здоровым из вас всех. – вздохнула Симона.
- Говорят это третий инфаркт, два он перенёс на ногах.
- Когда это случилось? – спросила Симона.
- Утром, они хотят мыть его комнату, а мне не хочется, чтобы кто-то кроме тебя разбирал его вещи. И на тумбочке есть письмо для тебя. Придёшь?
- Конечно, Виолетта, я сейчас же приеду.
Симона вошла в пустую комнату и тяжело вздохнула. Рудольф был душой этого дома. Он так заботился обо всех, особенно о тех, кто уже не вставал. Он навещал их, беседовал, читал газеты, помогал сиделкам вывозить в парк кресла на колёсах. И он ушёл из жизни раньше многих из них. Инфарк, кто бы мог подумать, он даже не жаловался на боли в сердце. Симона подошла к кровати, на тумбочке в стаканчике стоял букет незабудок, а рядом лежал конверт. На конверте крупным росчерком было написано: Симоне. Она решила прочитать письмо позже, может быть дома. Она взяла конверт и положила в карман. Кровать ещё сохраняла форму тела Рудольфа, его запахи. Симона медленными движениями снимала постельное бельё и думала о смысле нашей жизни. Рудольф принёс много добра в этот мир, он радовался, отдавая, а не получая. Печально, когда из жизни уходит светлый человек. Мысленно Симона делила людей на светлячков и поглотителей света. Рудольф без сомнения относился к светлячкам. Он дарил, раздавал, помогал и утешал, рядом с ним всегда было комфортно и тепло. Некоторые будто втягивают в себя свет и энергию, а другие расточают. Всё должно быть в равновесии, но это в глобальном масштабе, а для отдельного человека может случиться так, что вокруг только «светопоглотители» и чёрные дыры. Симона закончила с кроватью и добралась до тумбочки. У многих она систематически убиралась в шкафах и тумбочках, но Рудольф мог сам себя обслужить и его вещей сиделки и сёстры не касались. Она вынула стопку почтовой бумаги, старик много писал писем, у него были друзья и знакомые со всего света, потом какие-то старые конверты, фотографии. В среднем ящике она нашла папку с бумагами. Симона положила её в стопку бумаг на выброс, а потом подумала, а вдруг там документы и раскрыла папку. Сверху лежал листок с именами некоторых пациентов их дома. Напротив имён были написаны цифры, точки, чёрточки и палочки. Какая-то тайнопись, удивилась Симона. Под списком обнаружилась стопка рисунков, акварелей. Верхняя картинка показалась знакомой и Симона стала смотреть остальные. На всех миниатюрах были изображены букеты цветов, те самые букеты, что получала Симона, она узнала их по поледнему с хризантемами. Стопка выпала из рук Симоны на пол. Она с недоумением смотрела на список и рассыпавшиеся листки акварельной бумаги. Что это? Что он хотел этим сказать? Симона поспешно вытащила из кармана письмо. На листке, сложенном вдвое было начертано лишь одно слово: Спасибо!
В проёме дверей стояла Хелен Годдар и смотрела на Симону. Та сжимала в руке букетик незабудок, в другой листок со словом благодарности и плакала. Хелен подошла к Симоне, села рядом с ней на край кровати и обняла за плечи:
- Рисунки мои. Он просил нарисовать необыкновенный букет, и я каждый раз старалась придумать нечто новое. Деньги он собирал сам, никто не отказывался, когда узнавал кому будут куплены цветы. Всем хотелось сделать тебе приятное и немного оживить твои будни. Директриса рассказала мне о твоём горе. Почему же ты никогда ни с кем не делилась. Думаешь, никто бы тебя не понял? Я тоже потеряла сына в молодости, я могла бы помочь тебе перелезть через стену горя.
Симона помотала головой:
- Спасибо тебе, но я уже сжилась со своей судьбой, ни к чему выливать на вас свои заботы, моя задача – облегчить вашу жизнь.
- Глупенькая, хоть ты и ухаживаешь за нами, ты нам как дочка или внучка, мы тоже хотим участвовать в твоей жизни, помогая и наставляя, наш жизненный опыт что-то да значит. Все здесь тебя любят. Нам так хотелось, чтобы ты проснулась от своего сна, как Белоснежка, и увидела солнышко, и встретила принца. Мы думали, что мысль о неизвестном поклоннике придаст тебе веры в то, что не всё ещё потеряно, не всё позади.
Симона плакала на плече у Хелен, но это были светлые слёзы, как грибной дождик.
Дни шли за днями и хоровод будней сменялся медленным танцем выходных. Симона сидела на веранде дома, плотно завернувшись в плед. Было уже прохладно, зима выглядывала из-за угла, показывая свой сосулечно-холодный нос. Симона не любила это время года. У Фила было много работы, дети имеют обыкновение часто болеть именно поздней осенью, и целыми днями, а порой и ночами он пропадал в клинике и больнице. Встречи их стали реже, и порой Симоне казалось, что весь этот праздник ей только приснился. Она как будто побывала в стране грёз, где раздаётся детский смех и рядом всегда надёжное плечо. Симона поёжилась и плотнее запахнула на груди полы пледа. Сад погружался в сон, ветви деревьев поникли, сдавшись под напором ветра, отдав листья на плетение шуршащего ковра на земле. Была среда, и Симона вспоминала Рудольфа. Она поблагодарила своих стариков за прекрасный жест и просила впредь ограничиваться устными словами благодарности, если они испытывали в этом потребность. Букеты больше не появлялись на ручке входной двери, и Симоне казалось, будто она потеряла дорого гостя, к которому уже успела привыкнуть. У калитки под дубом показалась человеческая фигура. Симона привстала с кресла, разглядывая пришельца. По дорожке к дому шёл Филип, в руках его были тщательно завёрнутые в множество слоёв бумаги цветы. Он широко улыбался и ещё не дойдя до крыльца крикнул:
- Только предупреждаю, моя фантазия не идёт ни в какое сравнение с фантазией твоих старушек.
- Сейчас проверим, может и выкинуть придётся. – засмеялась Симона.
Они зашли в дом. Прятное тепло обволакивало тело после холода улицы. Пока Симона искала подходящую вазу для цветов, ставила чайник, Фил молча сидел за кухонным столом. И лишь когда Симона налила в чашки горячего чаю, он произнёс:
- Мне очень неловко просить тебя, но отец нездоров и сам нуждается в уходе в настоящий момент, а мне надо ехать на конференцию в районный центр. Это всего три дня, но я не могу оставить девочек на ночь одних. Няня не согласилась ночевать у нас, у неё какие-то свои планы. Я подумал, может ты можешь взять их к себе. Это всего три дня и две ночи. Я привезу их в пятницу в середине дня и в воскресенье вечером уже вернусь. – он вопросительно посмотрел на Симону.
- Я не знаю, смогу ли прийти домой в пятницу в середине дня, - задумчиво ответила та.
- Ты можешь спокойно работать до конца смены. Они у меня уже не маленькие, справятся несколько часов и без няньки. Просто на ночь их нельзя оставлять одних. Понимаешь, Синди до сих пор ночью может проснуться и плакать по маме. Надо, чтобы кто-то её успокаивал. Я думаю, она видит сны про мать. Мы ходили с ней к психотерпевту, но похоже это не помогает. Мне сказали, что со временем пройдёт. – он смотрел на Симону вопросительно-виновато. Они ни разу не говорили о том, как девочки пережили смерть матери. Фил вообще старался с Симоной как можно меньше обсуждать дочек и их проблемы, ему казалось нетактичным говорить о детях и напоминать Симоне о собственной потере.
- Хорошо, - сказала Симона бесцветным голосом. Она испугалась, она боялась остаться наедине с детьми. До сих пор она ни разу не прикоснулась к девочкам, не погладила по голове и не разговаривала с ними без присутствия Фила.
- Ну и ладненько, спасибо тебе. Понимаешь, мне просто необходимо поехать, я уже два раза отказался от подобного приглашения.- Он будто оправдывался, понимая, что для Симоны будет не просто выполнить это, с виду лёгкое поручение.
Симона всё-таки умудрилась огранизовать смены так, чтобы прийти домой в пятницу после обеда, она не хотела, чтобы девочки оставались в пустом доме. Фил привёз их буквально через полчаса, как Симона вернулась домой. Они устроили отцу бурное прощание и вытянули из него обещание, что он привезёт всем что-нибудь из поездки. На этом и расстались. Симона проводила девочек в комнату, в которой им предстояло переночевать две ночи, помогла разобрать рюкзачки с одеждой. Сказала, что они сами могут выбрать кому спать на диване, кому на кровати. Девочки стояли молча, на Симону не смотрели, и она решила оставить их одних, пусть освоятся, тем более что она сама испытывала некоторую неловкость и не знала что сказать. Ей не хотелось звучать неестественно, поэтому она удалилась на кухню, спрятавшись за домашние дела как за ширму. Симона замесила тесто для пирожков и, поставив его подниматься, принялась жарить котлеты. На кухню бесшумно зашла София. Она спросила прямо с порога:
- Помощь нужна?
- Если хочешь, - ответила Симона. Она смотрела на девочку и не могла прочитать выражение её глаз.
София подошла к столу, испачканному мукой и несколько секунд молча смотрела на белую пудру, потом взяла тряпку с края раковины и стала сосредоточенно вытирать стол от муки. Потом подняв глаза на Симону из-под бровей произнесла с вопросительной интонацией:
- Я посуду помыть могу.
Симона кивнула. Она подумала, что Фил наверное наказал дочерям во всём слушаться Симону и помогать ей. София старательно мыла посуду, до скрипа, а из гостиной раздавался смех Синди, они с Сильвией смотрели телевизор. Когда котлеты были готовы, Симона стала готовить начинку для пирожков и раскатывать подошедшее тесто. В этот момент раздался звук бьющейся посуды. Симона обернулась. На полу возле раковины валялись осколки тарелки, а рядом стояла София, прикусив верхнюю губу.
- Ничего, - поспешно сказала Симона, - посуда на счастье бьётся. Под раковиной в шкафчике веник и совок, ведро для мусора там же.
В этот момент в дверях возникла забавная мордашка Синди:
- Что вы тут делаете? Ой, я тоже хочу пирожки лепить.
- Ну проходи, - улыбнулась Симона, - вот здесь начинка, а здесь тесто, подожди только я лепёшки сделаю, и ты будешь в них начинку заворачивать.
В лепке пирожков время пролетело незаметно, София тоже принимала участие в процедуре, безмолвно исправляя кривеньких уродцев, вышедших из рук младшей сестры. Сильвия оставалась в гостиной у телевизора. Когда пирожки в конце концов были налеплены и стояли в духовке, Симона сварила лапшу к котлетам и сделала салат. Долго звать к столу девочек не пришлось. Они дружно вымыли руки и сели. София ела так же молча как она делала всё предыдущее, Синди ёрзала на стуле, и кидала взгяд на груду пирожков у окна, не решаясь попросить. А Сильвия неожиданно спросила:
- А свои дети у вас есть?
- Теперь нет, - ответила Симона, внутренне сжавшись и приготовившись к следущему вопросу.
- А куда же они делись?
- Дура, - резко крикнула София, - папа же нам сказал, они умерли и спрашивать нельзя. Она с треском отодвинула стул и выскочила из-за стола. Проходя мимо Сильвии, старшая сестра дала той подзатыльник и выбежала из кухни.
Сильвия смолчала, потупила взгляд и тихо произнесла:
- Извините.
Потом она тоже встала из-за стола, отнесла свою тарелку в раковину, кинула тоскливый взгляд на тарелку с пирожками и покинула кухню вслед за сестрой.
Маленькая не отрываясь смотрела на Симону, в глазах её было любопытство наряду с ужасом:
- Ваши дети умерли как наша мама?
- Да, - как можно спокойнее ответила Симона.
- Лучше бы вы тоже умерли, раз детей уже нет, а не наша мама. А пирожков можно?
- Конечно, - выдавила Симона из себя.
Синди выскочила из-за стола, подошла к горе пирожков, схватила столько, сколько вместила маленькая ладошка и убежала. Симона сидела за столом, уронив голову на руки и смотрела в пустую тарелку остановившимся взглядом. Она не случайно боялась контактов с детьми с их непосредственностью и свойственной детям жестокостью. Да что это я, оборвала она сама себя, девочки пережили не меньшее горе, чем я. Она решительно встала и пошла в гостиную. Но девочек там не оказалось, они сидели в отведенной им комнате и угрюмо молчали. Симона проронила в тишину:
- Пойдёмте, я покажу вам моих детей. У меня сохранились фотографии.
Она не была уверена, что они пойдут за ней, но одна за одной девочки появились в гостиной. Из ящика комода Симона достала старый семейный альбом. Она не заглядывала в него так много лет, что сама с удивлением смотрела на серую обложку с чайками, выстроившимися по диагонали. Симона села на диван и открыла альбом. Сердце стучало гулко и часто, как при беге на короткие дистанции. Она прыгала в омут зажмурившись и не раздумывая. Со старых фотографий на неё смотрели глаза трёх младенцев, большие ещё мутные глаза, не привыкшие видеть мир и потому страшно изумлённые. Со страниц альбома сияло счастье молодых родителей, любимых ими детей, бабушек и дедушек, оно дождём проливалось на картон и своими брызгами обдавало смотрящих. Симона пыталась всмотреться в лица дочурок, увидеть какое-либо предчувствие несчастья, печать горькой судьбы, но не находила. Их улыбки были беззаботны и безмятежны. Боже, неужели это всё было? Девочки оживились, они обсуждали фотографии, вспоминали своё недалёкое прошлое, рассказы родителей об их младенчестве. Альбом обрывался так же резко как и жизнь дочек, как недописанная повесть, на полуслове.
- Ну вот и всё, что у меня есть про моих дочек. Они погибли в автомобильной катастрофе вместе с отцом. Меня не было в той машине, хотя ты права, Синди, я хотела бы там быть. Жизнь бывает порой очень несправедлива. Но впереди всегда ждёт надежда и свет, будет лучше и легче.
- Что изменится-то, - саркастически заметила София, - ничего всё равно не изменишь. Мёртвых не воскресишь, как бы не надеялся.
Она сердито отвернулась от Симоны и альбома. Сердце женщины переполнилось жалостью и сочувствием к этим трём сироткам. Она понимала что никто и ничто не заменит им мамы, какие бы красивые слова не произносились. Уж она-то знает что всем подобным утешениям грош цена. Нужно нечто иное, чтобы горе перестало жечь душу, и она сама не была уверена, что нашла это нечто.
Когда девочки уже легли спать Симона ещё долго сидела на кухне с книгой, но не читалось, строчки не застревали в мозгу, а сливались в чёрные, ничего не значащие полоски. Симона поднялась, убрала остатки вечернего пиршества, пирожки они всё-таки поели перед сном, и в последний раз выглянула в окно на свой полуспящий сад. И в это момент она услышала щемящий сердце крик: Мам-а-а-а. Симона кинулась в комнату, где спали девочки. Две старшие тревожно подняли головы от подушек, а Синди сидела на кровати и безудержно плакала: Мама, мамочка, мне страшно, мама! Симона подошла к кровати, села рядом с девочкой и осторожно обняла её за плечи. Худенькие плечики дрожали, лицо было влажным от слёз, а руки теребили подол ночной рубашки частыми нервными движениями.
- Девочка моя, всё хорошо, успокойся, я здесь, с тобой, всё будет хорошо. – Она гладила малышку по спине и волосам, крепко прижимая к себе.
И девочка обняла Симону ручонками, всхлипывая и шмыгая носом. И когда она совсем уже было затихла, София молнией сорвалась с дивана, подлетела к кровати сестры, сильным толчком отпихнула Симону от Синди и крикнула:
- Нам не надо другой мамы, не надо, мы сами справимся!
Симона растерялась, она стояла подле кровати, беспомощно опустив руки. София легла рядом с младшей сестрой, обняла её обеими руками. Синди ещё дрожала но уже не плакала. Постояв ещё минуту, Симона вышла из комнаты, за спиной она слышала сдержанные всхлипывания Сильвии под одеялом. Все трое были как одно целое перед лицом своего безутешного детского горя. Симона села на краешек своей постели, руки её тряслись, она подняла ладони к лицу, будто видела их впервые. Она только что гладила по волосам семилетнюю девочку и руки её вспомнили это ощущение мягких тёплых детских волос. Ей хотелось продлить его, как запах прилипает порой к одежде так и к коже её ладоней прилипло ощущение шёлка детской головёнки. Она прижала ладони к лицу, ей сильно захотелось поцеловать ребёнка, прикоснуться губами к детской коже. Симона свернулась на краю кровати в комок и тихонько плакала в подушку.
Наутро всё было спокойно, девочки мирно беседовали друг с другом, улыбались и строили планы на выходные. Как штиль на море после шторма, подумалось Симоне. На улице было солнечно, хоть и холодно. Симона спросила, хочет ли кто-нибудь съездить с ней в магазин.
- Нужна помощь? – деловито спросила София.
- Я справлюсь, просто ради развлечения вам предлагаю, чтобы не скучно было дома.
- Я хочу, - вызвалась Сильвия.
- И я тоже, - подпрыгнула младшая.
- А я останусь читать – решительно сказала София.
В магазине Симона выбирала продукты и прислушивалась к голосам девочек раздававшимся от полок с игрушками и книгами. Синди подбежала к ней с зажатой в руке коробкой конструктора Лего:
- А это вы можете купить?
Сзади подоспела Сильвия:
- Положи сейчас же на место, я сказала тебе, потом у папы попросишь, вспомни что он говорил!
Синди разочарованно пошла обратно относить коробку. Симона крикнула ей вслед:
- Я могу купить, положи в корзину, если хочешь.
Глаза девочки засияли, она вернулась и бросила упаковку на дно корзины на колёсах. Сильвия угрожающе сдвинула брови:
- Я папе всё расскажу!
- Конечно мы всё расскажем папе, и он не рассердится, вот увидишь. А ты сама хочешь чего-нибудь?
- А можно?
- Можно, если это не Мерседес. – засмеялась Симона.
Девочки убежали и вернулись с книжкой и пакетиком с наклейками.
- Книга для Софии, чтобы она на нас не ругалась. Я знаю, она хотела это почитать.- деловито пояснила Сильвия, укладывая вещи в корзину.
Всю обратную дорогу девочки обсуждали между собой школьные дела, не обращая внимания на Симону. Она решила не ехать на автобусе, а прогуляться пешком, сумка была не тяжела, и несмотря на морозный воздух солнечная погода приглашала провести время на воздухе. Симона шла за девочками по дорожке городского парка, смотря на их прямые худенькие спины и придумывала способ ещё раз невзначай прикоснуться к волосам Синди. И вдруг кто-то сказал совсем рядом:
- Добрый день!
Симона завертела головой, желая увидеть здоровавшегося. Неподалёку от дорожки стоял рабочий парка с граблями в руках и сгребал к большие кучи успевшие потемнеть осенние листья. Он широко улыбался и в лице его было что-то знакомое.
- Не узнаёте? – догадался рабочий. – Моя жизнь наладилась после визита к вам. Так что большое спасибо, что не побрезговали. Я тогда понял, что в жизни всегда есть место надежде.
- Боже мой, - воскликнула Симона, - неужели это мой бродяга?
- Он самый, собственной персоной.
- Смотри-ка ты, и говорить умеет, - засмеялась Симона. Ей вдруг стало так радостно на душе, так светло.
- Жизнь иногда поворачивается задом, но можно ведь забежать вперёд и заглянуть ей в лицо. Я смотрю, ваши дети вернулись. Когда я у вас ночевал, их не было. На даче были, или у бабушки? – он смотрел на девочек, тоже остановившихся, видя что Симона не идёт за ними.
Симона молча кинула взгляд на сестёр.
- Да, вернулись. Я рада, что у тебе нашлась работа и жизнь устраивается. Всего хорошего!
- Спасибо ещё раз.
Симона уже уходила, догоняя девочек, когда услышала, как он кричит ей вслед:
- Благословит вас Бог!
Она шла и думала над словами бывшего бродяги: ваши дети вернулись. Так ли это? Смогут ли они помочь друг другу, девочки Фила и она?
Приближалось Рождество. В доме престарелых не любили это время, потому что те, у кого были родные и близкие уезжали погостить к семье, и в доме оставались только те, кого уже никто не навещал. Конечно персонал стремился сделать им этот праздник как можно более радостным и семейным, но некоторых именно в этот праздничный день одолевало чувство одиночества. Симона сидела на краю постели Шарлотты и держала женщину за руку. Шарлотта смотрела в потолок и жаловалась:
- Почему Бог не приберёт меня? Чем я так провинилась, что живу и живу, хотя в жизни моей давно уже нет никакого смысла. Уже так хочется встретиться с моим Леопольдом, покинуть этот суетливый мир. От меня одни неудобства, зачем я здесь?
- Никто не знает когда ему уходить, - тихо сказала Симона. – Ты вот удивляешься, зачем тебе дана долгая жизнь, а я всю жизнь удивляюсь почему моим детям было отмеряно лишь семь лет. И не узнаем мы с тобой никогда, зачем и почему. Говорят, что у всего есть свой смысл, нам только не всегда удаётся его разглядеть. А ты попробуй радоваться тому, что жизнь твоя не кончается. Вот понюхай этот пряник.- Симона протянула к лицу старушки пряник в форме медвежонка. – Как он чудесно пахнет! Это же запах детства, Рождества, праздника. Впитывай его в себя, вспоминай, радуйся этим маленьким признакам жизни. Посмотри какие звёзды на небе!
Симона встала, подошла к окну, отдёрнула штору, потом чуть повернула кровать Шарлотты лицом к окну.
- Видишь какие чудесные узоры. Этим можно любоваться бесконечно. Скажи, что ты больше всего любила в Рождество дома?
- Наверное приготовления. Когда на кухне пахнет вперемежку выпечкой и мясом, ёлкой и пряниками. А ещё предрождественскую уборку. У меня как-то ловко получалось и быстро, нравилось, что на Рождество всё блестит в доме.
- Ой, а я всегда терпеть не могла эти обязательные уборки, как сунешься в углы, так весь энтузиазм пропадает. Кажется что процесс этот бесконечен. Потом я стала ограничиваться косметической уборкой, так для виду тряпкой помашу, и ладно. Хочешь, я посажу тебя в кресло, отвезу на кухню, там как раз пироги пекут, поможешь если хочешь. Хелен туда ушла, даже Виолетта хочет сама испечь какой-то немыслимо вкусный лимонный пирог.
- Ой, конечно, только что я могу?
- Ну хотя бы варенье раскладывать на сливовые тартинки.
- И правда. Спасибо тебе, Симона, ангел ты наш, вези меня скорей.
- Сейчас мы приоденемся для такого случая, причешемся и поедем.
В коридоре навстречу им попались Элизабет и Петер. Элизабет сидела в кресле, в своём самом лучшем платье, ноги её укрывал пушистый плед, подарок Петера. Она улыбалась такой молодой и счастливой улыбкой, что невозможно было не улыбнуться в ответ. Петер притормозил рядом с Симоной:
- У меня к тебе будет разговор, но это потом. А сейчас я получил разрешение вашей директрисы забрать Элизабет к себе до самого Нового Года. Вот, проведём все праздники вместе.
Он с гордостью и любовью посмотрел на свою давнюю, но не забытую любовь. В глазах их обоих была та самая тайна, в разгадке которой мучается всё человечество. Симона смотрела вслед этой парочке и думала о том, как это прекрасно, что человек не теряет способности любить до самой смерти. Так как у Симоны не было своей семьи ей часто приходилось дежурить в Рождественские дни. Она добровольно выбирала эти смены порой. Отдаление от родных стало настолько явным, что её тяготили визиты к родителям в один из дней Рождества. С большим удовольствием она проводила время здесь, среди тех, кто был ей настоящей семьёй. Симона мучилась угрызениями совести оттого, что не хочет навещать своих собственных родителей, сестру и брата. Но Фил как-то сказал ей:
- Каждый сам делает свой выбор. Они хотя бы раз приехали к тебе, спросили как ты живёшь, нужна ли помощь? В конце концов родители лишили тебя наследства только за то, что ты выбрала не ту, с их точки зрения профессию. Они сами этим отреклись от тебя и твоей заботы. Это им надо мучаться угрызенями совести, а не тебе.
Умом Симона понимала, что он прав, но в сердце была незаживающая рана. Она не могла просто так забыть свою родню, как будто их не было вовсе. Пару раз она пыталась поговорить с матерью, пойти навстречу, но ничего не получилось. Второй раскол произошёл, когда Симона сбежала с похорон и поминок, отказалась посещать кладбище. Скорее мать давно бы уже простила Симоне её профессию, если бы та в своём горе пришла к родителям, позволила бы себя утешать и жалеть. Сейчас история эта была уже нестолько стара, что не было никаких сил начинать всё сначала. Симона привычными движениями умывала Эрика и шептала ему на ухо:
- Я выпросила разрешение свозить тебя на море. Это мой тебе подарок на Рождество. Поедем весной, как только чуть потеплеет. Ещё много вопросов надо решить, но я уже знаю как. Так что теперь дело за тобой. Пожалуйста, миленький, не сдавайся, живи, весна уже скоро. Раньше я никак не могу, да и холодно сейчас у моря.
Он смотрел на неё широко открытыми глазами и Симона видела в них огромную волю. Она знала, он дождётся осуществления своей мечты, обязательно дождётся.
С Филипом Симона встречалась теперь только в будни. Он перестал привозить девочек, и на вопросы Симоны, почему они не едут на выходные, отвечал очень уклончиво. Однажды он проронил всё-таки слова правды:
- Понимаешь, Симона, девочки в этом возрасте очень ревнивы. Они не хотят делить моё внимание ни с кем, и особенно София боится, что я им что-то буду навязывать. Мне кажется ещё, что после смерти матери они инстинктивно боятся привязанности, боятся полюбить, чтобы снова не терять. Впрочем я страдаю тем же.
Он посмотрел на Симону, ожидая её ответа, но ответа не последовало. Что она могла сказать Филу? Что ей самой безумно страшно оттого, что она начинает скучать если не видит его несколько дней? Что сердце начинает предательски громко стучать, если он звонит? Или что ей хочется коснуться его руки, этих длинных пальцев пианиста, доставшихся врачу? Она безумно боялась оттолкнуть его и одновременно с тем боялась приблизиться. Порой ей казалось, что она видит в его глазах те же сомнения и те же желания, а порой в них сквозило глухое отчуждение, ледяное безразличие. И Симона пряталась за ролью доброго старого друга. Так было легче обоим, по крайней мере им так казалось.
Море... Чем же оно так гипнотизирует людей? Почему так приятно сидеть на берегу и смотерть в морскю даль, на бесконечные лазурные просторы, по обоюдному согласию сливающиеся с синевой неба на линии горизонта. Маленькие белые гребешки-барашки скакали напрыгивая друг на друга как в детской игре. Складная кровать с Эриком стояла у самой водной границы. Руки его свисали с кровати и доставали до песка. Набегающие на берег волны лизали эти безвольные кисти, не совершившие ни одного движения. Вода была ещё холодной, но Эрика это не смущало. Хоть глаза его и были закрыты, Симона знала, что он может быть впервые наслаждается жизнью. Морские запахи, крики чаек, шуршание воды по песку, плеск волн, всё это наполняло его безжизненное тело невидимой энергией. Симона выкатывала кровать из маленького домика в котором они жили рано утром, когда рассвет был лишь предчувствием и закатывала обратно лишь после того, как солнце уходило за горизонт, «тонуло» в воде. Эрик был в восторге от того, что он что-то чувствовал и не только душой, но и телом. Он чувствовал ветер, сильные запахи, холод воды. Всё это приводило его в состояние экстаза. Глаза его горели почти безумием, Симона никогда ещё не наблюдала такого острого счастья. Она сама будто затягивалась какой-то плёнкой или покрывалась новым слоем кожи, как змея, сбросив старую оболочку и приобретая новую, блестящую и переливающуюся на солнце всеми цветами радуги. Она сидела в шезлонге подле Эрика и часами созерцала небо, море, песок, птиц и облака. Ей казалось что она наконец-то свободна от невидимых уз, что с её плеч снят тяжкий груз, сгибавший ей спину много лет. Эрик стал ей понятен, все его знаки, еле заметные жесты стало легко истолковать, понять. Она записывала всё, что он хотел сказать, его переживания, эмоции, размышления. Он сказал, что наконец-то понял, что есть жизнь, и теперь готов поменять её форму. Боже мой, думала Симона, мне так много дано было пережить и испытать в этой жизни, а я забралась в комок своего горя и считаю себя навеки несчастной. Посмотри как много радости может доставить лишь одно прикосновение воды, или возможность увидеть волны живьём. Ей вдруг безумно захотелось искупаться. Она сказала об этом Эрику. Он обратил к ней свой взгляд и произнёс на своём полуптичьем языке:
- Я никогда не видел другого тела.
Ни слова не говоря, Симона разделась до гола и пошла к воде. Верхняя часть его кровати была приподнята, чтобы он мог смотреть вдаль. Симона спиной чувствовала его взгляд, но не испытывала неловкости. Ей хотелось подарить ему хоть сотую долю человеческого опыта, того что испытывает каждый живущий. Было очень холодно, Симона покрылась мурашками, тело её невольно дрожало, но она продолжала идти в воду. Зайдя в море по пояс, Симона глубоко вдохнула и усилием воли заставила себя окунуться. Она поплыла, уверенными движениями продвигаясь навстречу горизонту, лишь изредка оглядываясь на пациента, оставшегося на берегу. Солнце стояло уже низко и сияло прямо в глаза Симоне. Она перестала чувствовать холод. Или движения согрели её или тело просто привыкло к температуре. Она так давно не плавала, - и почему я не хожу в бассейн? - удивилась сама себе Симона. Оглянувшись в очередной раз, Симона испугалась, потому что Эрик уже казался маленькой точкой на берегу. Неужели она заплыла так далеко? Симона тут же повернула обратно. Она стала грести быстрее, и уже с облегчением заметила, что может различить облик Эрика и пенистую полосу прибоя. И в этот момент ноги её свело судорогой. Сердце сжал страх. Боль можно было пережить, но она совсем не могла двигать ногами и стала беспорядочно бить руками по воде, с ужасом сознавая, что её тянет на дно. Беспорядочно барахтаясь, она всё же продолжала продвигаться вперёд. И в это момент ей показалось, что прямо перед ней в круге яркого света появились её дочери, они стояли в воздухе взявшись за руки и смотрели на неё. Потом Дороти подняла руки вверх и крикнула: Мама, иди к нам. Остальные две протянули к ней свои ручонки и уже сложили губы трубочкой приготовив их для приветственного поцелуя. Симона улыбнулась им, закрыла глаза, ощущая как уходит под воду, её длинные тёмные волосы всплывали вверх, создавая над её головой волнистый столб растекающийся на поверхности в тёмные заросли как водоросли в Саргассовом море. И в этот миг она почувствовала, что судорога прошла, ноги отпустило, они стали лёгкими и подвижными. Какое-то мгновение Симона сомневалась, инстинктивно оттолкнувшись ногами она вынырнула на поверхность и услышала крик: Симона-а! Может ей послышалось, он же не мог так кричать, но у женщины вдруг появились силы, она отчаянно стала грести руками и ногами, быстро продвигаясь к берегу. Плывя, Симона не отрывала глаз от Эрика, и он пошевелился, всё его тело, двигающееся только по воле посторонних, накренилось и он рухнул на песок рядом с кроватью. Симона поплыла как сумасшедшая. Ещё несколько секунд и она уже в бессилии упала на песок рядом с Эриком. Глаза его были открыты и в них стоял страх и боль. Поддавшись порыву, Симона обняла его своими руками, прижала к своему обнажённому телу, гладила по спине и волосам.
- Ты испугался что ли, что я утону? Ты что, я так хорошо умею плавать. Неужели ты двигал своим телом, Эрик, это же здорово!
Он неотрывно смотрел ей в глаза, больше не пытаясь пошевелиться. Симона чуть отстранилась от Эрика и попыталась прочесть его взгляд. Потом она взяла его ладонь в свою и положила его руку себе на мокрую голову. Столько рук трогало его, умывая, одевая и выполняя процедуры, а он не касался чужого тела рукамии никогда. Симона переместила ладонь Эрика себе на лицо, потом на грудь, на живот, на бедро, затем на колено. Она вела его ладонью по своему телу, останавливаясь, замечая в его взгляде знак. Рукою Эрика она ласкала своё тело, осторожно и медленно, сама удивляясь тому, как её кожа рада чужому прикосновению. Они оба плакали, беззвучно проливая ручьи слёз. Потом Симона перевернула Эрика на спину, и положила голову ему на грудь. Одну его руку она положила себе на талию, другую на плечо. Будто он обнял её, прижимая к себе. Ей было холодно, но не хотелось вставать, не хотелось нарушать волшебство этого момента.
Вечером Симона кормила Эрика супом и он улыбался после каждой проглоченной ложки. А Симону бил озноб, у неё поднималась температура.
Как хорошо, что в аэропорту их встречало человека три из персонала. Симона еле стояла на ногах, кружилась и безумно болела голова, кроме того, её мучил страшный кашель, казалось, что он царапает ей горло до крови.
- Господи, да ты вся в жару, - всплеснула руками директриса. Эта была последняя фразу, которую услышала Симона. Далее только ватная темнота.
Иногда сквозь ватную стену слышалсиь голоса, они были знакомыми и чужими, мужскими и женскими, порой ей казалось, что она слышит детские голоса. Симона чувствовала свет, чужие прикосновения к своему телу, всё это перемежалось со снами. То она бежит по дорожке своего парка раскинув руки, а навстречу ей идёт девочка, сначала ей кажется, что это София, но когда девочка приблизилась к Симона, то она оказалась Даной. Симона сказала:
- Боже мой Дана, я так давно тебя не видела.
- Ничего, мамочка, у нас ещё много времени, - ответила Дана и пошла дальше, вдаль от Симоны.
Симона испугалась, что она уйдёт и крикнула вслед:
- Доченька, как же так, мы только встретились, а ты уже уходишь.
Девочка обернулась и это была снова София:
- Нам не нужна другая мама.
Сны странным образом сливались с действительностью, день превращался в ночь, и свет в тьму. Лишь на пятый день Симона окончательно очнулась. Она открыла глаза и долго рассматривала тоненькую трещинку на потолке. Затем перевела взгляд на стену, бледно-зелёная крашеная стена была явно больничной. К Симоне возвращалась память и она поняла, что вероятно потеряла сознание в аэропорту. Потому что после приземления ничего не помнит. Уезжая, она прекрасно сознавала, что у неё скорей всего пневмония, температура поднималась очень высоко, мучил кашель и дыхание становилось затруднённым. Симона скользила взглядом по одеялу, краю кровати с высоким металлическим бортиком, потом кусок пола и чьи-то колени. Симона чуть подняла голову, чтобы увидеть, кто сидит на стуле подле её кровати. Это была Сильвия, средняя дочь Филипа. Девочка читала и не замечала взгляда Симоны. Тогда она с превеликим трудом подняла руку и коснулась кистью колена девочки. Сильвия вздрогнула, уронила книгу, посмотрела на Симону. Та улыбнулась в ответ, по крайней мере ей казалось, что она улыбается. С криком: Папа-а-а-а, деовчка вылетела из комнаты. Минуты через три в палату вошёл Фил. Тремя широкими шагами он подлетел к кровати, схватил кисть Симоны в свою ладонь:
- Симона, родная, как же ты нас напугала. Как же это ты так простудилась, ведь спутник твой ничего рассказать не может, мы головы ломаем, я чуть с ума не сошёл. Ты занешь, что у тебя двусторонняя пневмония и вообще, ты не имеешь права так рисковать собой.
- Я просто искупалась, а вода была ещ холодной, - почти шёпотом ответила Симона.
- Слава богу, все наши страхи позади. Этой ночью я почувствовал, что температура наконец-то спадает, и дыхание становится ровнее и чище. Девочки, - крикнул он громко, чтобы было слышно в коридоре, - заходите, она пришла в себя.
Как три тени сёстры тихо проскользнули в палату и встали за спиной отца. Синди выглядывала оттуда с любпытством разглядывая Симону, не скрывая своих смешанных чувств. Не в силах бороться с собой, она прыгнула на край кровати, и уронила голову на грудь Симоны. Прижавшись, девочка замерла. Симона с удовольствием гладила её по волосам. Затем подошла Сильвия, она дотронулась рукой кисти Симоны и улыбнулась. Симона ответила ей лёгким пожатием руки. София окаменело стояла за спиной отца, как за щитом. Когда Фил сел на стул, София ещё пару секунд продолжала стоять как изваяние, потом она буквально упала на колени перед кроватью Симоны и стала истово целовать пальцы её руки, причитая: я не хотела, я не нарочно, я правда не хотела. Симона не понимала её порыва, но ничего не говорила, лишь пыталась погладить девочку по голове. Как ей хотелось прижать её к груди, утешить, сказать, что никто не посягает на память её матери, или на её место.
Дальше Симона быстро пошла на поправку, Фил дежурил теперь в больнице почти безвылазно, девочки после школы приходили сюда же. Они обедали в больничном кафетерии, и делали уроки в ординаторской. В течение рабочего дня Фил заглядывал к Симоне бесчисленное количество раз. Как только ей стало лучше, он явился поздно вечером, сел на стул подле кровати и сказал:
- Симона, во время твоей болезни я понял, что люблю тебя. Я ужасно боюсь этих слов, ещё больше боюсь чувств, но жизнь не бесконечна, и я не хочу терять ни минуты. Давай поженимся.
- Я скучала без тебя, Филип, - тихо сказала Симона. – Я не хочу оттолкнуть девочек. София сказала мне: нам не нужна другая мама. Я боюсь, что она меня возненавидит.
- Не бойся. Мы много говорили с Софией о тебе. Скорее всего, напротив, она чувствует , что ты ей нравишься и боится этого, она инстинктивно оберегает себя и сёстер от очередной потери. Конечно она немного ревнует меня, но это не страшно, это пройдёт, я уверен.
- Почему она так странно вела себя в день, когда я очнулась?
- Она рассказала мне, что увидев, как сёстры привязываются к тебе, как Синди просит меня съездить в твой дом, как они тянутся к тебе, она молилась о том, чтобы ты исчезла из нашей жизни, чтобы мы снова остались только вчетвером. И после этого я пришёл и сказал им, что ты в больнице, и состояние твоё критическое. Вот она и решила, что накликала беду. Ты не переживай, всё уладится. Конечно всё непросто, но уладится, я уверен.
- Фил, давай не торопиться, пусть девочки сначала привыкнут ко мне, к той мысли, что я где-то рядом.
- Давай не торопиться, -вздохнул Фил. – только я тебя больше одну никуда не отпущу.
Он наклонился над её лицом так низко, что его чёлка упала ей на лоб, сердце Симоны замерло и будто остановилось, она закрыла глаза и почувствовала нежность его губ на своём лице. Она жила и жизнь дышала ей в лицо тёплыми поцелуями.
Первый рабочий день после выписки из больницы был сплошным праздником. Видя искренние, радостные улыбки, обращённые к ней, Симона не могла не быть счастливой. Они так трясли её руки, так радовались, как дети долгожданному подарку. Симоне хотелось обнять их всех, засыпать поцелуями, словами благодарности, подарками. Её руки привычно умывали, одевали, застилали, убирали, кормили, а душа пела и сердце больше не казалось тяжёлым комочком где-то в середине тела, а летящей по небу птицей. Праздник неизбежно перешёл в будни, и каждый день нёс с собой свои заботы и проблемы, но жизнь её теперь была не длинной чередой одинаковых кирпичиков, а разноцветным букетом, пахучим и ярким. Они по-прежнему встречались с Филом на ленче или в супермаркете после работы и он приезжал с девочками на выходные, но в их взаимных взглядах сквозила маленькая тайна, которую они пока тщательно скрывали от девочек, забывая, как начитанны и сообразительны современные дети. Однажды субботним утром Симона стояла в ванной и чистила зубы, как вдруг опять приступ тошноты вынудил её склониться над унитазом. И в это момент в ванную зашла София. Симона ничего не могла с собой поделать, бледная, трясущимися руками она вытирала лицо. София смотрела на неё сочувствующим взглядом и протягивая Симоне сухое полотенце спросила:
- У тебя будет маленький? Я люблю малышей, я могу помочь няньчиться.
На глаза Симоны наворачивались слёзы, она попыталась обнять Софию, но к этому шагу девочка была ещё не готова. Симона стояла, положив руки на живот и глядя вслед тоненькой фигурке, которая как могла боролась со своим горем. «Ты поможешь нам всем, я знаю, ты поможешь,» - шепнула Симона маленькому бутону счастья, распускающемуся в её недрах.
Букет
© Copyright: Ольга Ежова, 2003
Свидетельство о публикации №203072200115
Свидетельство о публикации №203072200115
Рецензии