МОЯ ЖИЗНЬ
Хелен казалось, что рушится весь мир. Как будто строимый ею годами замок счастья в одно мгновение превратился в карточный домик и рассыпается на глазах. Она гибла под его развалинами и некому было прийти на помощь. Хелен открывала рот, чтобы закричать, позвать на помощь, но не могла издать ни звука. Ей не хватало воздуха, чтобы дышать, чтобы думать и решать. По сути дела ей даже стало казаться, что она уже не живёт, а за какой-то страшный грех попала прямо в ад, в его бесконечную чёрную бездну. Боже мой, как страшно и как больно. Как больно сжимается сердце в маленький жёсткий комочек, в котором нет места даже надежде. Весь окружающий мир внезапно превратился в неведомого врага, надвигающегося на неё беспощадно и неумолимо. Ещё вчера Хелен была счастливой женщиной, которая радовалась жизни и мечтала о будущем. Сегодня она чувствовала себя ужасно уставшей развалиной, не желающей жить. Да, лучше совсем не быть, чем этот сжимающий сердце страх, эта чернота вместо радужного будущего. Теперь она знала, что испытывают матери, теряющие своих детей. Этот ужас пришёл и к ней. Подкрался сзади, по предательски вонзив нож в спину. Она теряла дочь одним из самых ужасных способов, какой можно представить. Теперь ей казалось, что было бы легче, если бы Ирис заболела какой-нибудь смертельной болезнью, тогда наверное к страху и тоске не примешивалось бы чувство стыда за себя, за свою неудавшуюся роль родителя, матери. Она уже тысячу раз спросила себя: что я сделала не так, где пропустила признаки беды? Как могло случиться, что моя дочь выбрала дорогу в никуда? Хелен не могла спать, она даже и не пыталась уснуть. Она боялась снов, боялась того, что может присниться нечто ещё более страшное, хотя что могло быть страшнее того, чем узнать, что твой ребёнок – наркоман. Сейчас Ирис спала, и Хелен ходила проверять её каждые пять-десять минут, как будто теперь это могло что-либо изменить. Она подошла к окну и посмотрела вниз на спящий город. Хелен любила свой город, всегда гордилась тем, что родилась и выросла здесь. Город был свидетелем всей её жизни, свидетелем её взлётов и падений, успехов и неудач, счастья и горя. Здесь жили её родители и её сестра. Он был полон друзей и знакомых. С ним она связывала надежды на будущее Ирис. Теперь же город был полон невидимых врагов, ловушек и пропастей. Он не казался ей больше дружественным и близким. Город с его соблазнами стоял по другую сторону баррикад, на которых Хелен предстояло драться за душу и здоровье дочери. Она смотрела вдаль невидящим взором и вспоминала вчерашний день, да, уже вчерашний, хотя для неё день ещё не кончился, потому что не кончился кошмар. Жизнь разделилась на две части: до и после страшного известия.
Хелен пришла с работы как обычно после шести. Ирис не было дома, но на холодильнике висела записка, что дочь ушла к подруге Аннике. Хелен хорошо знала девочку и её мать, которая как и Хелен, была матерью-одиночкой. Анника и Ирис учились вместе с первого класса. Они то дружили, то расходились, то снова были подругами. Девчоночья дружба так не проста, Хелен ещё помнила свои школьные годы. Хелен даже удивлялась, что на этот раз дружба длится уже полгода. Девчонки почти всё время вместе. Хелен, переодевшись в домашнее, решила приготовить что-нибудь вкусненькое до прихода дочери. Она поставила свою любимую пластинку и стала нарезать овощи, слегка пританцовывая в такт музыке. И вдруг зазвонил телефон. Хелен пыталась вспомнить, куда она положила свой мобильник, одновременно идя на звук. Кто-то явно очень хотел дозвониться, так как не сдавался и после пяти безответных гудков. Наконец Хелен нашла телефон на телевизоре и нажала кнопку. Она не сразу узнала голос Уллы – матери Анники. Так истерично и громко он звучал: «Хелен, приезжай скорее к нам! Случилось ужасное, непоправимое, ой Хелен, такой кошмар, такой кошмар, наши девочки.... Она всхлипывала и прерывисто дышала: они живы, но приезжай быстрей. Я не могу тут одна.» Улла прекратила разговор. Хелен стояла окаменев и не зная, что подумать. Какое-то мгновение она не могла двигаться или даже размышлять. В голове мелькали картинки одна страшнее другой. Хелен машинально одевалась, так же машинально выключила плиту, свет, и взяла ключи от машины. Благо было недалеко, так как Хелен ехала как на «автопилоте», не видя дороги, не замечая ничего вокруг. Когда она нажимала кнопку звонка, то пребывала уже в абсолютном смятении от незнания и страха ожидания. Улла открыла сразу, будто ждала у дверей.
- Где Ирис? – почти шёпотом спросила Хелен с ужасом смотря в заплаканные глаза Уллы.
Вместо ответа Улла опять заплакала и жестом пригласила Хелен пройти на кухню. Хелен злилась на женщину за то, что та только плачет вместо того, чтобы объяснить свои слова и наконец освободить её от ужаса неизвестности. Они шли на кухню молча, если не считать приглушённых рыданий Уллы. Когда наконец Хелен дошла до предела терпения, она почти крикнула женщине в лицо:
- Ты расскажешь наконец, что произошло и где моя дочь?!
Улле удалось взять себя в руки и она произнесла срывающимся голосом:
- Девочки вместе в комнате Анники, они живы. Но сегодня я узнала, что наши дочери наркоманки, и уже целый год. Пару часов назад я сама застала их за приёмом наркотика. То есть я застала уже пустую упаковку, зло успело совершиться.
- Может ты что-то путаешь? – с сомнением произнесла Хелен. В её понимании наркотики принимают подростки, брошенные своими родителями, оставленные без внимания, или из трудных семей. За этим должна стоять какая-нибудь серьёзная проблема, которая кажется ребёнку неразрешимой, когда ему легче уйти в мир грёз, чтобы не сталкиваться со своей проблемой лицом к лицу. Она просто не могла поверить. Её дочь была счастлива, Хелен была уверена в этом. Она ежедневно беседовала с Ирис, они болтали как подружки. Нет, она не могла пропустить признаков наркомании, о них так много говорят и пишут. Хелен непременно заметила бы перемены в дочери. Она опять с сомнением покачала головой:
- Этого просто не может быть, не паникуй, это что-то другое. – спокойным голосом Хелен сказала Улле.
Женщина отчаянно замотала головой, опять заплакав. С трудом подавив рыдания она произнесла:
- Они и не отрицали потом. Когда лекарство начало действовать, поведение резко изменилось, обе стали агрессивны и возбуждены. Страшно смотреть. Они даже бахвалились своим поступком. Иди посмотри сама, убедись, пока наркотик ещё действует. Потом у них наступит апатия, потянет в сон. Я уже наблюдала это неоднократно, просто не понимала почему. Думала, это всё переходный возраст. Ой, Хелен, мы потеряли детей, я не знаю, что делать.
Ни слова не говоря, Хелен пошла к комнате Анники, решительно распахнула дверь и заглянула внутрь. Девочки сидели на кровати, одинаково поджав под себя ноги. И играли в карты. Им было весело, обе громко смеялись и не сразу заметили Хелен. Они выглядели совершенно нормально, может излишне весело, но вполне нормально. Ирис сидела спиной к двери, поэтому она обернулась лишь когда Анника увидела Хелен и указала подруге на дверь. Ирис оглянулась, увидела мать и широко улыбнулась:
- Мама, заходи, может сыграешь с нами? – она подмигнула Хелен и жестом пригласила приблизиться.
Хелен недоверчиво смотрела на дочь, пытаясь найти признаки чего-то необычного или незнакомого. Она осторожно присела на край кровати и заглянула дочери в глаза. Зрачки были расширены, но больше ничего настораживающего. Девочки продолжали играть в карты. Хелен тихо сидела рядом и пыталась собрать мысли в кучу. Что же на самом деле видела Улла, и почему она так уверена в наркомании, откуда у неё сведения о том, что потребление наркотиков длится уже около года? Все эти вопросы вертелись в голове Хелен, но она не знала кому их задавать. Внезапно в глазах Анники появилось некое беспокойство. Она шарила рукой вокруг себя, и не найдя искомого со злостью произнесла:
- Опять эта паршивка-мать унесла остаток порции. Ирис, ты не видела моего пакетика?
Ирис испуганно посмотрела на Хелен и отрицательно покачала головой. Тогда Анника встала с кровати и решительно пошла на кухню, сурово сдвинув брови. Хелен воспользовалась возможностью и обратилась к дочери:
- Поехали домой, Ирис, уже поздно, - она старалась произнести эти слова как можно спокойнее, как ни в чём не бывало.
Ирис неохотно поднялась с кровати, но не возражала. Она послушно пошла в прихожую. Из кухни раздавался громкий голос Анники, кричащий на мать и сдержанные рыдания Уллы. Ирис накинула куртку и вышла на лестницу, Хелен за ней. В лифте ехали молча. Хелен боялась что-либо спросить, да по правде говоря, не знала, как начать разговор. Ирис не смотрела на мать. В машине игра в молчанку продолжалась. Когда наконец Хелен собралась с силами и хотела задать один вопрос, она увидела, что дочь уснула. Выключив двигатель, Хелен стала будить Ирис, но это было не так-то просто. Ирис никак не реагировала на то, что Хелен трясла её за плечо, слегка хлопала по щекам. Наконец она открыла глаза, вернее чуть приоткрыла их, что-то пробормотала и нехотя вылезла из машины. Дойдя до дома, Ирис машинально разделась и юркнула под одеяло прежде чем Хелен успела открыть рот. Мать долго трясла дочь, пытаясь растормошить, но безуспешно, Ирис отмахивалась от неё как от назойливой мухи, и продолжала изображать спящую. Хелен сдалась и ушла из комнаты дочери.
Теперь она стояла у кухонного окна и не знала, что и подумать. Не хотелось верить в слова Уллы, но что-то было не так и интуитивно она понимала, что мать Анники права, просто было невыносимо трудно признать факт. От чего уходит её дочь в мир грёз? Что могло заставить Ирис начать принимать наркотики? Как много вопросов и совсем нет ответов. Через пару часов ей идти на работу. Как предстанет Хелен перед телезрителями, как сможет спокойно произносить слова о событиях в стране и за рубежом. Хелен уже пять лет работала диктором телевидения, читала новости. Спать ложиться было бесполезно, она знала, что не уснёт, но не представляла себе, как она выйдет в эфир после бессонной ночи, какими силами заставит свой голос звучать ровно, как будет улыбаться в камеру, когда всё, что происходит в мире, внезапно стало ей неинтересно, потеряло смысл. Единственно, что интересовало её сейчас, это что происходит с её дочерью и почему. Нет, сейчас звонить нельзя, уже три часа ночи, а где они найдут ей замену в шесть утра? Как она оставит Ирис одну дома после того, что сегодня узнала? Конечно, она могла позвонить Кари – отцу Ирис. Но даже ему ей было стыдно признаться в том, что произошло сегодня. Это известие означает, что она – Хелен, не справилась с обязанностями матери, родителя. Как она будет смотреть в глаза Кари? Но что-то надо было предпринимать. Хелен взглянула на календарь, завтра или уже сегодня, обычный школьный день, и она не была уверена, проснётся ли Ирис сама в школу. Протянув ещё час, Хелен позвонила своей лучшей подруге. Кирсти не будет задавать лишних вопросов. Конечно, голос подруги был заспанным и недоумённым, но она не спросила почему и зачем Хелен просит её приехать посреди ночи и остаться у них до ухода Ирис в школу. Когда Кирсти приехала, она велела Хелен немедленно принять горячий душ, посмотрев на подругу. Та повиновалась. Она была бесконечно благодарна, что Кирсти ничего не спрашивает. Уже одевшись и причесавшись, Хелен подошла к подруге, заглянула ей в глаза и сказала:
- Я тебе всё расскажу потом, когда сама разберусь. А пока, огромное тебе спасибо за помощь и поддержку, и пожалуйста отвези Ирис в школу.
Кирсти молча кивнула, похлопала Хелен по плечу и ушла из прихожей на кухню варить себе кофе.
Хелен двигалась, как зомби, по заранее запрограмированной модели, почти не слыша и не понимая сама, что произносит или делает. Она читала новости как всегда ровным и мягким голосом, глядя в камеру. Но режиссёр заметил маску на лице Хелен и после окончания прямого эфира подошёл к ней:
- Хелен, ты не больна? Мне показалась, что ты немного не в себе. Может, возьмёшь пару свободных дней, у тебя же есть переработки. Я слышал, надвигается новая волна гриппа. Отлежишься и приходи. Нельзя выходить в эфир в таком состояни.
Хелен кивнула. Она и сама понимала, что пока не разберётся в происходящем с дочерью, не сможет радостно улыбаться телезрителям. У неё и вправду болела голова. Но сегодняшний день надо было отсидеть на работе. Страх подступал к горлу в самые неожиданные моменты, тогда вдруг начинало щипать глаза, и ей стоило неимоверных усилий сдержать слёзы, сохранить спокойствие в голосе. Она чувствовала какое-то давление в груди, будто невидимый мучитель сжимал ей сердце железной хваткой. Оператор качал головой и пытался отвести камеру от лица Хелен в те моменты, когда глаза её переполнялись слезами. Во время заставок она успевала быстро смахнуть слёзы и припудрить нос. Но к концу рабочего дня Хелен чувствовала себя совершенно обессиленной. Она объяснила окружающим свои слезящиеся глаза насморком и быстро собравшись, уехала домой. По дороге Хелен всё продумывала как начать разговор с Ирис, какими фразами заставить её раскрыться, выбраться из панциря. Ей всегда ранее казалось, что дочь откровенна в разговорах с ней, но она ошибалась. Господи, как она ошибалась!
Ирис была дома, она успела прибрать квартиру, приготовить ужин и сидела за письменным столом над учебником. Кирсти покачала головой с недоверием:
- Когда подросток так старается угодить маме, значит он сильно напроказничал и у него есть причина задобрить родителя, - другого вывода я не могу сделать, может, теперь ты мне скажешь что произошло?
- Прости, но сейчас не могу, так как сама ещё не уверена во всём. Я обещаю рассказать тебе, но не сегодня, - она просительно посмотрела на подругу.
Кирсти опять покачала головой:
- Неважно выглядишь, подружка, ты бы поспала, раз всю прошлую ночь бдела. У тебя завтра как, опять в шести?
- Нет, я плохо себя чувствую и мне дали отгулы. Так что спасибо за помощь, завтра я справлюсь сама. Ещё раз спасибо, что была здесь целый день.
- Ну, как знаешь, - ответила Кирсти и пошла в прихожую одеваться.
Хелен заметила, что подруга немного обижена тем, что ей не доверяют.
- Кирсти, прости меня, но я правда не могу сразу всё рассказать, надо сначала самой разобраться.
- Да ладно тебе извиняться, чего уж там. Не можешь и не надо. Я думала, помочь как-нибудь, если поведаешь свой секрет. В другой раз, так в другой раз. Пока, звони. Но лучше всё-таки днём, а не ночью. – Кирсти улыбнулась и чмокнула Хелен в щёку на прощание.
Дверь хлопнула. Ну вот и всё, они с Ирис вдвоём. В воздухе повисла тяжёлая тишина. Хелен тихонько подошла к комнате дочери. Та так и сидела у стола. Поза её была напряжённой и несколько неестественной. Хелен стояла в проёме дверей и не решалась зайти.
- Ирис, - позвала она вполголоса, - приди на кухню, пожалуйста. И, резко развернувшись на месте, отправилась включить чайник.
Они часто сидела вдвоём на кухне и болтали о том, о сём. Теперь же предстоял тяжёлый для обеих разговор, далёкий от тех беспечных бесед, что звучали ещё пару дней назад. Хелен включила чайник, поставила на стол чашки, баночку с вареньем, открытую пачку печенья и наполовину съеденный кекс. Кекс был ещё свидетелем лучших разговоров и времён, пусть теперь разделит и нашу печаль. Ирис зашла на кухню беззвучно, тенью проскользила к столу, села на своё обычное место и уставилась в чашку. Хелен налила кипяток в чашки и тоже села. Чайные пакетики стояли посередине стола. Ирис задумчиво окунала пакетик в кипяток и продолжала смотреть куда-то в стол, на его полированную деревянную поверхность. Хелен решила начать разговор, всё равно невозможно тянуть до бесконечности.
- Ирис, это правда, что вы с Анникой уже почти год принимаете наркотики? – дрожащим голосом спросила Хелен. Боже, как ей хотелось, чтобы дочь всё отрицала, чтобы она скинула с души и сердца матери тяжёлый камень, чтобы жизнь вернулась в прежнее русло, и снова всё было бы хорошо.
Но уже по тому, как долго Ирис готовилась к ответу, Хелен поняла, что возврата в прошлое нет, что её страхам не суждено развеяться, как дым.
- Ну и что из того? – вызывающе вопросом на вопрос ответила вдруг дочь. – Почти все это делают. Я же не кокаин колю или там героин. Мы всего лишь принимаем амфетамин и экстази иногда. Ничего в этом страшного нет, у нас многие уже много лет это употребляют и живут себе преспокойненько. Не надо только драматизировать. – Она снова замолчала и стала сосредоточенно намазывать варенье на кусок кекса.
- Ирис, это не пустяки. Это же наркотик, ты уже наркоман, неужели ты не понимаешь всей серьёзности положения?! – Хелен почти кричала, её больше всего пугала беспечность дочери, её отношение к наркотику как к пустяковому делу. Как будто речь шла о пристрастии к сладкому.
- Вас всех запугали наркотиками и наркоманами, всякие страсти по телеку показывают, умирающих там, СПИДом заражённых и всякую другую ерунду. А такие как мы с Анникой – нормальные люди, просто вместо акоголя, мы, чтобы расслабиться, принимаем амфетамин. Ну веселее становится, в компании общаться проще, что тут такого криминального? Мы же людей убивать не идём, фонари не бьём, не хулиганим на улицах. Вот папа, например, когда выпьет, всегда кричать на всех начинает, задирается. Чем это лучше? Я же никому вреда не приношу.
- Девочка моя, ты прежде всего себе вред наносишь, и ещё какой вред. У тебя впереди вся жизнь, тебе детей рожать...
- Начинается. Почему жизнь только впереди? Вот она, моя жизнь, сейчас уже идёт во всю. Чего ждать-то, жить надо, и чтобы хорошо было, чтобы нравилось. Не хочу я сейчас рожать, и думать об этом ещё не хочу. Когда приспичит, тогда и подумаю.
- Тогда может быть уже поздно, доченька. Ты пойми, наркотики ведь не зря запрещены законом. Их и покупают и продают незаконным путём, у преступников. Ты сейчас развиваешься физически, растёшь, в тебе ещё всё формируется. И в этот момент ты вводишь в организм яд. Скажи мне, зачем? Неужели у тебя нет другого пути расслабиться, развеселиться? Почему вдруг это? Мы же с тобой обсуждали эту тему, и ты мне ещё сказала, что сама ни за что не попробуешь этой гадости. Ирис, родная моя, надо сейчас же прекращать, пока не поздно. Давай сходим в клинику на приём и поговорим вместе о том, что тебе грозит, если ты не перестанешь принимать амфетамин или ещё что-нибудь.
- Ну что ты так перепугалась, мама, ничего страшного ещё не произошло, если ты очень хочешь, я могу бросить.
- Это нужно не мне, а прежде всего тебе самой. Ты же разумная девочка, подумай хорошенько, зачем тебе этот транс? У тебя есть неразрешимые проблемы или трагедия в жизни?
- Во-первых, это глупости, что наркотики принимают только те, у кого есть проблемы, а во-вторых, если хочешь знать, ваш с папой развод был для меня настоящей трагедией. Мне до сих пор не хватает его здесь, дома.
- Ирис, я помогу тебе, давай вместе победим эту твою привычку, ради тебя, твоего настоящего и будущего, давай придумаем, чем бы ты хотела заняться, чтобы не было скучно, чтобы не тянуло просто так веселиться с помощью наркотика.
Они проговорили до полуночи, временами крича друг на друга, но в общем, Хелен была довольна разговором. Они договорились пойти к врачу, ходить вместе на теннис два раза в неделю, Хелен обещала помочь Ирис с английским и шведским. Ирис легла спать, а Хелен ещё долго бродила по квартире, потом пыталась читать книгу, но не видела, что написано, в голове поселился страх, постепенно съедающий всё внутри, завоёвывающий новые территории её сердца и души, как будто над ней наплывала тёмная тень, заслоняя собой дневной свет. Всё хорошее в жизни Хелен поглощалось этим страхом как чёрной дырой. В её воображении рождались картинки одна страшнее другой. Хелен устала бороться с собой и приняла снотворное. Через несколько минут она с наслаждением почувствовала, как тяжелеют веки. Но и во сне её преследовали образы чёрного дьявола, разрывающего на части её ребёнка.
Последующие недели Хелен прожила как во сне. Они ходили на приём в А-клинику, получили лекарство, которое должно было уменьшить симптомы ломки при отвыкании от наркотика. Хелен показалось, что после разговора с врачом, Ирис стала серьёзнее относиться к своей проблеме, прониклась желанием бросить наркотик. Тем более, что её подруга Анника шла по той же тропе. Девочки не встречались после школы, но регулярно перезванивались. Хелен старалась максимально занять время Ирис, чтобы меньше времени оставалось на сомнения. Но настоящие трудности начались очень скоро. Организм, успевший привыкнуть к наркотику, не желал так сразу расставаться с веселящим ядом. Ирис мучилась бессонницей, её постоянно подташнивало, есть не хотелось. И к концу первой недели она стала очень раздражительной, чтобы не сказать агрессивной. Хелен стоило больших усилий удержать дочь дома. Но она была полна решимости, и на уступки не шла. Враг не отпускал девочку даже во время сна. Она металась в кровати, на лбу выступал пот, порою Ирис вскрикивала во сне. Хелен сумела устроить себе рабочее время так, чтобы отвозить Ирис в школу и забирать из школы. Она боролась в одиночку, так и не собравшись с силами рассказать о беде Кари. Но приближался выходной, который Ирис должна была провести с отцом. Хелен решила рассказать ему всё, когда он приедет забирать дочь. Прошло уже две недели с того страшного дня. Карточный домик счастья всё ещё стоял, но крыша могла рухнуть в любой момент. Хелен уже знала всё о наркотиках, о том, что дочь покупала его на деньги, полученные от отца и на то, что давала еженедельно мать. Она узнала, что в этом учебном году Ирис много прогуливала, была неаттестована по многим предметам, подписи матери в тетради пропусков подделывала, а так же подписи на контрольных, написанных неудовлетворительно. Чем больше Хелен узнавала, тем больше сомневалась, что речь идёт о её дочери, о её Ирис. Хелен решительно не признавала своего ребёнка в том образе, что складывался из рассказов учителей. Господи, когда это могло случиться, что она проглядела, где перестала замечать истинную Ирис и видела только созданный ей самой образ примерной девочки, такой, какой она хотела её видеть. Что удивительно, чем непригляднее становилась характеристика подлинной Ирис, тем больше Хелен её любила, тем больше сжималось сердце от жалости к ней. Как ей хотелось раскинуть крылья и заслонить собой дочь от всех напастей, спрятать в тепло своей любви от всего окружающего мира.
Кари приехал, как всегда гладко выбритый, стильно одетый, опять на новой машине. Ничего не скажешь, он преуспел со времени их развода. Хелен не могла точно сказать, почему они разошлись. Как будто им просто стало тесно вместе. Будто один угнетал другого, мешал развиваться и расти. Расставшись, они оба стали развиваться вглубь, продвигаться по службе. Что мешало им сделать это вместе, трудно сказать. Может всё-таки стоило ещё побороться за свою любовь. Ведь была же она, была. Хелен всё прекрасно помнила. Но теперь уже было поздно. Кари снова женился, у него родился сын. У Ирис появился братик, но не Хелен была его матерью. И теперь уже совершенно не имело значение, почему они всё-таки развелись и был ли у них шанс найти компромисс. Хелен так и нашла замену бывшему мужу. У неё было две попытки превратить романс во что-либо серьёзное. Последняя из этих попыток закончилась всего полгода назад. Рана до сих пор не зажила, и Хелен не хотелось даже смотреть в сторону мужчин. Её бросили, уже в третий раз. Она сама теперь сомневалась в собственных чувствах, боялась полюбить и поверить в чужую любовь. Может, ей так и суждено скакать по верхушкам из романа в роман, не увязая поуши в меду неземной любви.
Разговор с Кари тоже был непростым. Они сидели опять на кухне, но уже втроём. Хелен показалось, что отец так и не воспринял беду Ирис всерьёз. Кари обладал удивительной способностью отметать от себя всё неприятное. Если что-то причиняло ему душевную боль, он умудрялся не замечать этого, отрицать существование самой боли для себя. Он как страус, прятал голову от опасности и печали, улыбаясь жизни и придавая значение лишь удачам. Может поэтому неудачи отскакивали от него как резиновый мячик. Вот и теперь, он похлопал Ирис по плечу и сказал:
- Поехали, Ириска, мать тут нас настращала почём зря. Не бери в голову, всё пройдёт, всё утрясётся. Смотаемся в аквапарк, потом на аттракционы, развеешься. А то закисла тут с тоски.
Хелен отпускала их с тяжёлым сердцем. Она так боялась срыва. После всего, что они уже пережили, это было бы прыжком назад, падением в яму.
Она понимала, что рано или поздно надо будет снова научиться доверять дочери, но сейчас, после всего, что она узнала, это казалось совершенно невозможным. Психолог уговаривал её довериться желанию девочки вылечиться. Но внутренний голос подсказывал Хелен, что ещё рано верить и надеяться, впереди предстояли месяцы борьбы. А она уже чувствовала себя измотанной и бесконечно уставшей, лучик надежды, светивший откуда-то издалека, был единственной зацепкой, державшей её в руках. Руководитель программы уже подозрительно поглядывал на неё, гримёр ворчал, что приходится прятать тёмные круги под глазами, впадины на щеках.
Когда шум отъезжающей от дома машины заглох, Хелен подошла к зеркалу в прихожей и смело заглянула туда, желая встретиться лицом к лицу с правдой. «Боже, неужели это я, - подумала она.» Из зеркала на неё смотрела старая женщина с ввалившимися щеками, тёмными тенями вокруг глаз, с серой, безжизненной кожей. И это всего за две недели. Что же будет со мной через месяц? Неважно, это было совершенно неважно, лишь бы спасти Ирис, лишь бы не потерять дочь, всё остальное потом. Хелен отошла от зеркала и шаркающей, стариковской походкой направилась в спальню. По дороге она спохватилась: сегодня же воскресенье, я собиралась сходить в церковь, как раз к службе успею. Хелен быстро оделась и поехала на службу. Ещё одна надежда, забытая опора, которая должна была быть главной. Как ужасно, что она не может поделиться своим горем с мамой и сестрой, но Ему можно рассказать всё, Он утешит и поймёт, Он поможет найти путь наружу из тупика. Она уговаривала себя, искала веру в душе и не находила. Слова, слова, это были только слова, не наполненные тем смыслом, который выражали. Она произносила про себя заученные фразы, но не принимала их сердцем. Хелен послушно пела псалмы, слушала проповедь, но на неё не спустилась благодать, она не почувствовала успокоения, не испытала облегчения, как будто молитвы её падали в гулкую пустоту. Она ехала домой, то и дело смахивая слёзы со щёк, господи, как научиться верить, опираться на веру? Она вспомнила про проповеди и службы пастора из Нокиа Койвисто. «Надо съездить к нему, - решила Хелен, - говорят, он творит чудеса, даже парализованных излечивает.» Весь остаток дня Хелен читала трактат по психологии, пытаясь разобраться в мотивах поведения дочери. Чем больше она углублялась в теорию, тем меньше ей становилась понятна реальная жизнь. Поступки дочери никак не вписывались в теоретические модели, не поддавались анализу. Потом она пыталась анализировать себя и свою реакцию на происходящее и пришла к малоутешительному выводу, что её страшит больше даже не судьба дочери, а потеря собственной жизни в том виде, в каком она ей нравилась. Ей не хотелось менять привычки, образ жизни, отказываться от всего того, чего она добилась за многие годы. Ей было стыдно перед родными и знакомыми за то, что её дочь – наркоман. Она хотела гордиться своим ребёнком, а не стыдиться. Ей было безумно стыдно перед учителями за Ирис, Хелен сама училась в этой школе, и некоторых преподавателей помнила с детства. Этой весной Ирис закончит школу, с теми оценками, что у неё есть сейчас, о лицее можно даже не мечтать. Раньше, обсуждая дальнейшую жизнь дочери, они обе планировали лицей, а потом институт. Как расстаться с этими планами? Что скажет она друзьям, когда её спросят: ну, где учится твоя дочь? Всё наши родительские амбиции, Хелен созналась себе, что для неё имеет значение мнение окружающих, что знакомые скажут или подумают, если она сообщит, что Ирис осталась на второй год в девятом классе. Надо было прежде всего перевоспитать себя, заставить себя плюнуть на общественное мнение в данном вопросе и думать только о дочери, о том, что лучше для неё, не взирая на амбиции или ожидания матери. Хелен уже привыкла, что её узнают на улице, что её лицо стало всем известной картинкой. Теперь же ей хотелось раствориться в толпе, стать невидимкой. Она так любила свою работу, но сейчас популярность и узнаваемость были ей в тягость. Боже, как страшно было думать о том, что, может быть, ради Ирис ей придётся сменить работу, может вовсе отказаться от неё, чтобы иметь возможность круглосуточно контролировать дочь. Вот чего я боюсь, - призналась Хелен. Но признать – это одно, а изменить своё отношение к данному вопросу – совсем другое. Хелен тут же начала себя утешать, что самое страшное позади, они продержались две недели, ещё может пару месяцев и организм Ирис восстановиться, избавится от яда. Летом всё будет по-другому, летом снова всё будет хорошо, - успокаивала себя Хелен.
Но её надежды не оправдались. Стоял конец мая. Ещё неделя, и выпускной вечер, её дочь заканчивает школу. Совместными усилиями они добились того, что отметки Ирис позволяли ей получить выпускное свидетельство. Хелен мучали сомнения, что учителя нарочно немного завысили оценки, чтобы не оставлять Ирис в школе, но факт оставался фактом, второгодницу из неё никто делать не хотел. Хелен судорожно искала в справочниках специальность, подходящую для дочери. Сама Ирис после изнурительной борьбы с ломкой и принятия разных лекарств, действующих на психику, впала в глубочайшую апатию. Ей всё время хотелось спать, что она и делала большую часть времени, проведенного дома. Её ничего не интересовало, ничто не вдохновляло. Когда Хелен пыталась вывезти Ирис на природу, та норовила забраться в машину и спать на заднем сиденье, вместо того, чтобы любоваться весенним возрождением жизни. Хелен очень испугалась, вновь потащила дочь к врачам, получили очередной рецепт. Какое-то время Ирис немножко воспряла, начала опять слушать музыку и даже добровольно выходить на улицу. В глазах Хелен опять засветилась надежда. И вот он настал – праздник окончания школы. Хелен и Кари сидели в зале и слушали речь ректора, но думали они о другом. Как случилось, что к моменту окончания их дочерью школы, они уже стали почти посторонними людьми друг другу. Всё так красиво начиналась. Начало семейной жизни было полно радужных надежд и любви, казалось, что впереди много счастливых лет. Но они не смогли уберечь своё счастье от однообразия будней, от внешних потрясений, от незначительных ссор. Вместо того, чтобы срастаться душами и сердцами, они расходились всё дальше друг от друга. Каждый создавал свою жизнь, не оставляя в ней места для другого. Они не задумывались о том, что за чувствами надо ухаживать, их надо лелеять и поливать. Иначе они засохнут и погибнут, и ты даже не заметишь, как это произошло. Со временем они просто стали мешать друг другу, скучать вместе. Одиночество вдвоём, так называют это психологи. Хелен казалось тогда, что она задыхается, что ей не хватает свободы, свежего воздуха. Поэтому, когда Кари предложил развод, она испытала облегчение, кроме естественного в данном случае разочарования. Вместо одиночества вдвоём оба получили одиночество врозь. Лучше не стало. Да, Хелен удалось сделать карьеру, получить ещё одно образование, расширить круг знакомств, она чаще ходила в театр и на выставки. Казалось, что она счастлива. Но какой ценой? Теперь она знала какой. Она потеряла дочь. Увлекшись самосовершенствованием, погрузившись в свою жизнь, и озабоченная поисками настоящей любви, она забыла, что её дочь осталась наедине со своим горем – распадом семьи, той крепости, на которой строится счастье ребёнка. Внешне Ирис перенесла развод очень спокойно и не по годам понимающе. Но за этой внешней оболочкой скрывалось серьёзно раненое сердце, пошатнувшаяся вера в безоблачное счастье. У неё была выбита опора из-под ног, и никто не протянул руку помощи, не объяснил, почему так случилось. Внешне девочка оставалась прежней, но внутри появилось чувство неуверенности в будущем, шаткости всех идеалов, страха перед потерей самых любимых людей. Всё это детский психиатр объясняла Хелен, не обвиняя, но констатируя факты и желая найти мотивы поведения Ирис, а следовательно и способ её излечения. Пусть сегодня дочь не получит отличного аттестата, пусть не поступит в лицей, лишь бы она вновь обрела желание жить, любить мир и людей, веру в то, что родители любят её, несмотря на развод. Хелен плакала и не стеснялась своих слёз. Кари ободряюще пожал ей руку. На одну короткую минуту ей захотелось прижаться к нему и поплакать на плече. Хелен справилась со своими эмоциями и подошла поздравлять дочь уже с улыбкой на лице. Ирис казалась оживлённой, на её щеках даже проступал румянец. Она умоляюще посмотрела на обоих родителей по очереди и спросила:
- Можно мне сегодня с ребятами отпраздновать окончание школы? Я не очень поздно. Телефон у меня есть. Можете звонить хоть каждые полчаса и проверять.
В глазах её светилась мольба, она так хотела наконец снова оказаться в кругу друзей, поболтать с подружками, поплясать на дискотеке. Слава богу, что ей чего-то хотелось. Наконец Ирис заинтересовалась чем-то кроме спанья. Хелен радовалась этому признаку выздоровления, но сердце её одновременно сжималось от страха. Она ещё не готова была выпустить дочь в свет, отвязать от поводка, дать свободу передвижений. Но Кари опередил:
- Конечно, дочурка, сегодня твой день. Погуляй, но разумно. Ты знаешь, как мы с мамой будем волноваться.
Хелен ничего не оставалось как кивнуть. Она обняла Ирис и шепнула ей на ухо:
- Возвращайся пораньше домой. Поговорим о лете.
- Спасибо, я пойду. Звоните.
Распрощавшись с Кари, Хелен ехала домой. Вопрос о лете мучил её давно. Когда Ирис ходила в школу, Хелен могла организовать своё время так, чтобы встречать её и быть с ней дома. А лето несло с собой сплошное беспокойство. Можно было устроить Ирис на работу, но это тоже не давало гарантии, что она не сбежит в опасную компанию. Хелен прекрасно понимала, что не сможет всю жизнь контролировать дочь, но на данном этапе считала это своей обязанностью. Ей каждую минуту хотелось быть уверенной в том, что с Ирис всё в порядке. Хелен обзвонила всех своих знакомых в поисках летней работы для дочки. В результате она нашла два места, и согласившись на них, Ирис была бы занята целый месяц, Хелен не пришлось бы весь рабочий день думать, что делает дочь. А второй месяц Хелен сама выходила в отпуск, она планировала снять дачу где-нибудь поближе к морю, и увезти Ирис из города до начала учёбы. Они решили отправить девочку в десятый класс для исправления отметок, может этот год подтянет её до уровня лицея, Ирис полностью избавится от пагубной зависимости и прежние планы на будущее снова станут привлекать её. Чтобы не думать всё время о том, с кем и как дочь проводит вечер, Хелен сделала генеральную уборку, разобрала шкафы, перегладила бельё и напекла пирогов. До одиннадцати вечера Ирис откликалась на все звонки матери, голос её был радостным и беспечным, она заверяла Хелен, что всё в порядке. Они договорились, что сразу после двенадцати Хелен приедет забирать Ирис, как только та позвонит и сообщит адрес. По мере того, как стрелка часов подползала к условленному числу, Хелен становилась всё беспокойнее. Она старалась читать, но мысли её неизменно возвращались к дочери, а глаза то и дело косились на настенные часы. Стрелки часов соединились на цифре 12, опять стали медленно расходиться, а звонка не раздавалось. Подождав минут двадцать, Хелен позвонила сама, но напрасно она слушала гудки, на них не было ответа. Хелен позвонила ещё через двадцать минут, но с тем же результатом. Волна беспокойства завладела ею целиком, книгу читать стало совершенно невозможно, телевизор смотреть тоже, Хелен стояла у окна, окаменев в напряжённой позе с телефоном в одной руке и плащом в другой. Она не знала, куда кидаться искать дочь. Позвонила Улле, но Анника была дома, так как мать не отпустила её праздновать окончание школы. Какая мудрая мать, думала Хелен. А я? Почему я не послушала внутреннего голоса, говорившего мне, что ещё рано отпускать девочку из-под контроля? Опять беконечные почему, обращённые к самой себе. Хелен меряла шагами кухню, каждые пять минут набирая телефон Ирис. Наконец чужой голос возвестил, что с данным номером в настоящий момент нет связи. Хелен запаниковала. Неужели Ирис умышленно отключила телефон, или просто сел аккумулятор? Она обзвонила всех известных ей подруг и одноклассниц дочери, но все благополучно находились по домам или в гостях друг у друга. О местонахождении Ирис никто не знал. Тогда Хелен позвонила Кари, подняв его с постели, но ей сейчас было не до этикета. Кари протянул недовольным тоном, что скорее всего у Ирис отключился телефон из-за аккумулятора и она позвонит сразу, как найдёт заряжающее устройство. Но она не позвонила, ни через час, ни через два. Хелен обзвонила больницы, ничего, потом решилась связаться с полицией. Дежурный оповестил, что человек считается пропавшим только на третьи сутки, в крайнем случае на вторые, тем более, что ребята празднуют выпускной. Скорее всего её девочка отключилась у кого-нибудь дома и позвонит наутро, когда проснётся. Я не доживу до утра, - в панике думала Хелен, не выдержу страшной неизвестности. Господи, не дай случиться ничему непоправимому с моей дочерью, убереги её от несчастья, я молю тебя, Господи, пожалуйста. Теперь она молилась от всей души, другой надежды не было. Хелен вкладывала в молитвы всю силу своего отчаяния, всю боль и тревогу. За эту ночь она чуть не сошла с ума. Но Ирис не объявилась и наутро. Весь день Хелен ездила по однокласнникам девочки и умоляла их назвать предположительно место, куда Ирис направилась после школы. После многих неудачных поездок она наконец получила ниточку, способную привести её к дочери. Одна из одноклассниц видела, как Ирис садилась в машину к парню. По справочнику Хелен нашла адрес названного и отправилась искать дочь. Ехать пришлось долго, за город. Район был незнакомым, но Хелен обычно хорошо ориентировалась на дороге, и, поплутав немного, нашла искомый адрес. Это был частный домик, довольно старый, скорее всего пятидесятых лет постройки, давно не крашеный. На участке рядом с домиком ещё стояла банька и сарай. Хелен решительно поднялась на крыльцо и постучала. Долго никто не отвечал и из домика не раздавалось ни звука. Хелен продолжала настойчиво стучать, она заглядывала в мутное окошко рядом с дверью, но из-за темноты внутри ничего не могла разглядеть. Наконец за дверью послышались шаркающие шаги и через несколько кажущихся бесконечными мгновений дверь отворилась. На пороге стоял молодой мужчина, заспанный и очень неопрятного вида. Из дома тянуло смрадом. Хелен захотелось задержать дыхание, лишь бы не втянуть в себя этот запах грязи, табака, алкоголя и ещё бог знает чего. У Хелен сжалось сердце от неприятного предчувствия. Она уже поняла, что даже если дочери здесь нет, случилось нечто страшное. Все надежды на безоблачное лето и возвращение прежней жизни провалились в бездну отчаяния. Парень удивлённо смотрел на Хелен и постоянно моргая заспанными глазами спросил:
- Тебе чего?
- Я ищу дочь, Ирис, - хриплым от волнением голосом спросила Хелен.
Мужчина с недоверием окинул её оценивающим взглядом, немного посомневавшись, он отступил назад в глубину прихожей:
- Если хочешь, можешь поискать, - и зашаркал куда-то, оставив открытой входную дверь.
Хелен шагнула в дом. Боже, как там пахло. Но на удивление в самом доме царил довольно сносный порядок, грязи не было, не взирая на запах. Вещи были старыми, но аккуратными, на столах не стояло грязной посуды, окурки тоже не валялись повсюду, а громоздились в пепельнице на диванном столике. Хелен прошла в гостиную через кухню. На диване кто-то спал, но это явно был мужчина. В углу комнаты на раскладушке под тонким пледом лежала молодая женщина или девушка. Она подняла голову, когда Хелен подошла ближе, посмотрела на незнакомку каким-то стеклянным взглядом и снова уткнулась лицом в подушку. Хелен пошла дальше. Снаружи домик казался маленьким, но состоял из трёх комнат и кухни. В одной из спален на помятой постели лежала так же молодая женщина, парень, открывший дверь, вернулся к ней, скорее всего он здесь и спал. В другой спальне стояли две раскладушки и двухспальная кровать. На кровати лежало трое молодых, даже не понять парни или девушки. Все коротко постриженные, в одинакового вида рубахах. На раскладушках зашевелились, когда Хелен со скрипом открыла дверь. Она старалась с порога увидеть знакомую фигурку. Ей показалось, что на одной из раскладушек она видит голову Ирис. Хелен подошла ближе, нагнулась над спящей фигурой. Да, это была голова дочери, сомнений быть не могло. Ирис спала одетой, накинув поверх себя какое-то грязного вида одеяло, даже кроссовки не сняты с ног. Хелен потрясла дочь за плечо. Безрезультатно. Тогда она решительно затормошила Ирис, затрясла, пытаясь разбудить. Девочка открыла глаза, но боже мой, в них не было ничего похожего на Ирис. Взгляд отсутствующий, как будто обращённый внутрь, но ничего не выражающий. Она явно не понимала, где находится и что с ней происходит. Хелен чувствовала, что заручаться поддержкой присутствующих было бы просто потерей времени. Поэтому она сама кое-как подняла Ирис с постели и закинув руку дочери себе на плечо, почти поволокла её на себе. Девочка с трудом переставляла ноги, что-то мыча себе под нос. Слов разобрать было невозможно. Хелен еле дотащила её до машины, буквально кинула на заднее сиденье, и села за руль. У неё тряслись руки и не хватало воздуха, трудно было дышать. Хелен напрягла все остатки душевных и физических сил, чтобы собраться, унять дрожь и бешено колотящееся сердце. Самое страшное позади, - успокаивала себя Хелен, - я нашла её и она жива. Жива, не ранена, не истерзана, нет следов побоев или крови. И всё-таки Хелен решила поехать в больницу. Надо было убедиться, что девочке не требуется помощь врача.
Хелен сидела на диване в коридоре больницы, руки её теребили шёлковый шарф, а глаза смотрели на бледнозелёную стену и ничего не видели. Ей казалось, что время остановилось, мысли её как будто тоже замерли на одном месте, внутри было холодно и тихо. Наверное так чувствуешь себя в могиле, - пришло сравнение, - пусто, холодно, бездна без конца и края. Не убежишь, не спрячешься, кругом чернота. Врачи пытались промыть желудок Ирис, делать какие-то уколы. Хелен вдруг перестало интересовать то, что делали с её дочерью. Это бледное, безликое существо на больничной койке не было её дочкой, её ребёнком. Хелен не помнила, есть ли у неё дети. Она обхватила себя руками и медленно раскачивалась из стороны в сторону. Как хорошо бы было поплакать сейчас, но глаза оставались сухими, ей даже показалось, что нет боли, которая мучила её последние месяцы, просто ничего нет, может и её самой уже нет?
Голос врача медленно возвращал Хелен в действительность, хоть ей этого и не хотелось. Нет, он говорит не про Ирис, он что-то перепутал, её дочь не может быть этим чудовищем, что описывает доктор. Ирис никогда не была пьяной, это неправда. Спиртное, амфетамин, гашиш и ещё бог знает что. Казалось, он перечислял бесконечно. Внезапно Хелен захотелось крикнуть: «Замолчи! Остановись, неправда, такого не бывает. Хватит, я не хочу слышать больше ничего. Я как губка, которая вобрала в себя максимальное количество жидкости и сейчас с неё начнёт капать на пол некрасивая лужа.» Доктор что-то объяснял, пытался втолковать Хелен медицинские термины, рассказывал, что они сделали её Ирис, и что ещё предстоит сделать, но Хелен не слышала. Она почти обрадовалась, когда почувствовала, что сознание покидает её. Хелен медленно осела на диван, а потом уже кулём рухнула на пол.
Она очнулась всё на том же коридорном диване, из чего сделала вывод, что обморок был недолгим. Медсестра с заботливыми, ласковыми глазами держала её за руку. Первое, что пришло на ум, когда сознание окончательно вернулось - мне надо взять себя в руки, сейчас же, иначе кто же поможет Ирис? Боже, как много в ней ещё было сил! Она сумела победить своё отчаяние и снова занять пост почётного караула рядом с дочерью. На второй день Ирис перевели в психиатрическое отделение. Хелен не задумываясь взяла отпуск, не взирая на недовольное ворчание начальства. Пора было положить конец эгоизму, её карьера была ничто по сравнению с будущим дочери. Хелен сама нуждалась в помощи психиатра. Она загнала себя в угол тем, что не делилась ни с кем своим горем. Кари отстранился от них с Ирис, по своей прежней привычке он поставил стену между собой и несчастьем. Его это как будто и не касалось. Он был готов помочь материально, но не более того. Он сам стыдился своего решения, поэтому старался не смотреть в глаза Хелен, дома его ждала дружная семья и благополучные дети, и он предпочёл укрыться в этой безветреной крепости и оставил Хелен одну на холодном пронзительном ветру, на пустыре одиночества с тяжёлым грузом горя и отчаяния. Весь день она проводила в больнице с Ирис. Девочка совсем впала в депрессию. Она была либо предельно агрессивна, либо предельно пассивна и безразлична ко всему. Её посещали мысли о самоубийстве, Хелен сердцем чувствовала это, но не могла помочь, как ни старалась. Ирис давали сильные антидепрессанты, тогда она становилась удивительно спокойной и безразличной к себе и окружающему миру. И казалось нет конца этому состоянию. Хелен порой доходила до безмолвного бешенства, трясла Ирис за плечи, кричала, плакала, целовала дочь. Ночевать она уходила домой, каждый раз с замиранием сердца просыпаясь, смотрела на экран телефона, не было ли ночью звонков из больницы. Больше всего она боялась, чтобы дочь не сделала с собой ничего. Сама Хелен спала только с помощью снотворного. К зеркалу она не подходила вообще, даже зубы чистила, не поднимая головы. Начали вылезать волосы, слоиться ногти. Она понимала, что для того, чтобы помочь Ирис, ей самой надо быть здоровой, но сил для борьбы оставалось всё меньше. Хелен ощущала внутри себя маленького предателя, который обосновался в её душе, как у себя дома, его становилось невозможно прогнать, он устраивался надолго и с комфортом, будто понимал, что станет хозяином здесь очень скоро. Уже трудно было находить причины для дальнейшей борьбы, желание вытащить Ирис из ямы, в которую она проваливалась, не пытаясь ухватиться за предложенные руки помощи. Однажды вечером, придя домой из больницы, Хелен машинально включила телевизор, чтобы посмотреть последние новости. Она ковыряла ложкой в стаканчике с йогуртом и смотрела на улыбчивое лицо Лены на экране. Лена подменяла её на время отпуска. Когда она читала новости, то лицо её профессионально меняло выражение в соответствии с тем, чего касалась произнесенная фраза. И вдруг лицо Лены приняло трагическое выражение. Она сочувственным и немного печальным тоном сказала, что в пригороде Тампере нашли мёртвую девочку, вскрытие показало, что девочка умерла от передозировки наркотика. Далее шла выкладка о том, насколько увеличилось в последнее время потребление наркотиков молодёжью, о способах предупреждения наркомании и борьбы с ней. Хелен больше не слушала. Её как будто ударили обухом по голове. Что же я делаю? - испугалась Хелен. Сдаваясь и опуская руки я подписываю смертный приговор собственной дочери, я отдаю её тьме. Я, её мать, самый родной и близкий человек, единственный по сути дела, на которого она сейчас может опереться, если только захочет. Надо было что-то предпринимать, и немедленно. Но что? Хелен подняла глаза на экран телевизора. Там показывали сюжет из Лапландии. Мужчина средних лет стоял рядом с оленем и рассказывал о своей жизни в условиях тундры. Он улыбался широкой и счастливой улыбкой человека, познавшего смысл жизни. Олень послушно стоял рядом, в его бархатных карих глазах отражалось голубое небо, и Хелен вдруг показалось, что олень улыбнулся ей и посмотрел прямо в сердце, или скорее на тот жесткий комочек, в который превратилось её сердце. И ей захотелось потрогать тёплый олений нос, погладить его по голове.
Весь следущий день Хелен искала в интернете рабочие места в Лапландии, что угодно, лишь бы подальше от ярких городов и поближе к ручьям и рекам, мшистым скалам и тундровым равнинам. Она изумилась, как много рабочих мест в этом районе страны. Требовались врачи, учителя, агрономы, продавцы и трактористы. Как же это, думала Хелен, у нас же безработица, почему же безработные не едут туда? А я? Если бы не несчастье, разве я рискнула бы оставить город и забиться в тундру? Как бы там не было, сейчас это казалось Хелен единственной надеждой. Наконец она нашла кое-что, более или менее подходящее. В одном из посёлков за полярным кругом требовался библиотекарь. Хелен тут же набрала номер телефона. На том конце очень обрадовались её готовности уехать из престижного города, вопросов не было, женщина, отвечавшая на её звонок, даже сказала, что сначала можно жить в комнатке при библиотеке, а потом и получше жильё найдётся. Хелен спросила про школу, в посёлке была школа и возможность учиться в десятом классе. Всё, решение было принято. Оставалось уволиться со студии. Хелен решительно подошла к зеркалу. Боже мой, на кого я похожа! Пожалуй они подпишут моё увольнение без разговоров, кому нужна такая развалина на экране. И всё-таки она как могла скрасила свой внешний вид, оделась и пошла на студию.
Задача оказалась непростой. Директор предлагал длинный отпуск, временное освобождение от работы, творческий перерыв, всё что угодно, только не окончательное увольнение. Но непреклонность Хелен победила. Она уже была уверена, что только поменяв всё, есть надежда вернуть Ирис к реальности. Она сама тоже должна была принести жертву на алтарь жизни. Они обе найдут путь из тупика, там, вдали от привычной обстановки им придётся начинать всё заново, писать новую повесть о себе. Вечером, когда все формальности были позади, Хелен позвонила Кирсти и позвала её в гости. Подруга была удивлена, но рада. Хелен просто обязана была поделиться всем с кем-то, ей казалось, что иначе она разорвётся от переполнявших её противоречивых чувств. Кирсти слушала молча, не перебивая, она была отличным слушателем, жилеткой, в которую всегда можно выплакаться. И Хелен заплакала, впервые за эти месяцы одиночества в ночи. Она ревела, не вытирая слёз, размазывая по щекам тушь с ресниц. Это был даже не дождь, а ливень. Но зато когда он прошёл, ей показалось, что небосвод стал светлее, немного расчистился от туч. Кирсти не осуждала, не порицала и не комментировала поведение Хелен. Она лишь сказала:
- Я буду скучать без тебя, Хелен. Жаль, что так случилось. Мне бесконечно жаль тебя, но переубеждать не буду. Твоя жизнь, никому другому её не прожить. А в гости к вам приехать можно будет?
- Конечно, Кирсти, о чём ты говоришь, я буду счастлива, если ты приедешь. Я напишу, как только устроимся, сразу напишу.
Они ещё долго сидели и вспоминали юность, студенческие годы и счастливую беспечность.
Хелен сжигала все мосты, без сожаления или сомнения. Это вообще было не в её характере, жалеть о содеянном. Как только она приняла решение и начала действовать, к ней вернулась былая уверенность и твёрдость. Она прогнала предателя, гостившего в душе, безжалостно и категорично. Она снова сама руководила своей жизнью, сама действовала, а не плыла по течению. Самым сложным было – продать квартиру. Хелен знала, что это дело месяцев, а не дней, поэтому она наняла агента. Она продавала тот уголок, где они все были когда-то счастливы, где жили воспоминания. Машину поменять было проще. Хелен имела кое-какие сбережения, но в кредит влезть всё же пришлось. Ничего страшного, она справится, расплатится. Ехать тысячу километров со всем скарбом в маленьком Ниссане более чем неудобно. Поэтому Хелен купила домик на колёсах, самый маленький, какой только нашла. Но это был домик, с электроплитой и туалетом, не считая кроватей. В нём при желании можно было жить, по крайней мере летом. Ирис отнеслась к известию о переезде удивительно спокойно, впрочем, она сейчас ко всему относилась равнодушно. Хелен слушала радио и смотрела на дорогу. Было начало лета, зелень ещё робко заявляла о себе, на деревьях распустились мелкие и нежнозелёные листики, трава пробивалась сквозь прошлогоднюю желтизну навстречу солнцу. Ирис спала, как обычно, свернувшись на диванчике. Хелен не знала, что ждёт их впереди. Тогда, в их последнем разговоре, Кирсти спросила:
- А ты уверена, что там этого нет? Я имею в виду наркотики. Похоже это зло всепроникающе.
- Там живёт пару тысяч человек, и то на расстоянии пять, десять километров друг от друга. Я сомневаюсь, чтобы шансы достать наркотик были такие же, как в Тампере. Гарантии конечно нет. Если надо, я увезу её на необитаемый остров, и будем жить Робинзонами.
Сейчас, в дороге, она сама задумалась о том, насколько возможно повторение прошедшего в лапландском посёлке, и вспомнила глаза оленя и оленевода, нет, невозможно. В тех условиях некогда думать о подобных развлечениях. Не выжить.
Пейзажи сменяли друг друга. Зелень, повсюду зелень, поля и леса, вокруг синих озёр. Ели, как ресницы, по берегам озёрных глаз. Боже, как красива моя страна, - думала Хелен. Чем дальше от промышленного юга, тем ярче краски лета и свежее зелень. Почему же большинство населения страны стремится на юг? Хелен рассуждала сама с собой, настраивалась на новое начало, придумывала, чем займёт Ирис. Не спать же ей целыми днями, в самом деле. Временами Хелен уставала, она не привыкла так долго сидеть за рулём. Проскочив пятьсот километров Хелен решила остановиться на ночёвку, хотя было ещё не поздно. Она заметила очень красивую стоянку в лесу у озера. Хелен свернула с шоссе и вырулила на обозначенное место парковки. Выключив двигатель, она вышла из машины и вдохнула полной грудью лесной воздух. Пели птицы и тихо плескалась вода.
- Ирис! – позвала Хелен, - иди сюда. Посидим у воды немного.
Ирис послушно вышла из машины и подошла к матери. Посмотрев вдаль на синюю гладь озера, она села на поваленное дерево рядом с матерью. Несколько минут было слышно только озеро и птиц, да тихий шелест листвы. И вдруг Ирис заплакала. Её худенькие плечики тряслись как в ознобе. Хелен плотно обхватила дочь за плечи и прижала к себе:
- Не плачь, дочурка, мы выживем. Вот увидишь, всё ещё будет хорошо, надо только захотеть. У тебя впереди длинная счастливая жизнь, это просто чёрная полоса. А жизнь, она всегда полосатая, то чёрное, то белое. Раз сейчас чёрное, то скоро непременно будет светлое.
- Мам, а ты правда уволилась? Ты ушла с телевидения насовсем? Ты ведь так этого хотела. Я виновата, мне никогда не искупить своей вины перед тобой. Лучше бы я умерла, и ты смогла бы продолжить свою жизнь.
Ирис так давно ничего не говорила, кроме да и нет, что подобная речь сама по себе была чудом. Хелен боялась спугнуть минуту откровения, сказать лишнее слово.
- Ты – моя жизнь, Ирис. Без тебя всё было бы не так. Мы неразделимы с тобой. Ты конечно пойдёшь своей дорогой когда-нибудь, но связь наша не прервётся никогда. Ты выросла в моей утробе, в тебе течёт и моя кровь. Поэтому твоя боль - моя боль. Самое худшее, что может произойти – это пережить собственного ребёнка. Ты жива, и я могу продолжать свою жизнь. В том, что случилось с тобой, есть и моя вина. Давай не будем считать, кто кому должен. Будем просто и дальше любить друг друга. Попробуем начать всё с начала. Может и моя жизнь не стоила того, чтобы за неё цепляться, я имею в виду не жизнь в целом, а её форму. Когда всё это произошло, я поняла, что мало знаю тебя и себя. Тебе ещё только пятнадцать лет, нельзя думать о смерти в этом возрасте, это противоестественно.
- Я слабая, я не умею и не могу бороться. Я хочу, но быстро сдаюсь обстоятельствам. Я не знаю, что на меня тогда нашло, после выпускного. Честное слово, не знаю. Просто меня опьянила свобода, и я вообразила, что могу принять одну порцию и повеселиться как раньше на прощание, а потом всё, больше никогда.
Ирис впервые говорила про тот вечер. Хелен слушала, ей было важно понять, что руководило девочкой в роковой момент. Ирис рассказала всё, точнее всё, что помнила. Рассказ был неутешительным для Хелен, хотелось опять зажать уши, но зато теперь она знала всё и можно было начинать с чистого стола. Неизвестно ещё сколько времени тело Ирис будет помнить о наркотике. Её до сих пор тошнило, и порою наваливалась слабость до холодного пота, до головокружения. Ничего, это можно перетерпеть, лишь бы в девочке возродился интерес к своей жизни. Они сидели, обнявшись, и смотрели на воду. Хелен была рада, что Ирис доверительно прижалась к ней, как когда-то в детстве. По сути дела она и была ещё ребёнком в теле молодой женщины. Физически Ирис развилась очень рано, по фигуре ей можно было дать больше пятнадцати лет, но стоило заглянуть в глаза и становилось ясно, что в душе она девочка, не определившаяся в жизни, не нашедшая своей тропинки. Почему-то у Ирис поиски себя и своего я проходили очень болезненно, она металась из стороны в сторону, будто ею руководил некий страх. Хелен не могла понять, что это, чего страшится её дочь, куда хочет сбежать. Переходный возраст сложен для всех детей, но не все совершают одинаковое количество ошибок и набивают одинаковое количество шишек. Хелен вспомнила своё отрочество, её метания ограничивались внутренним миром, внешне она всегда была спокойна и уравновешена, её поведение не менялось, даже если в душе бушевала буря. Она крепче прижала к себе дочь, как будто желая впитать в себя её боль и дать взамен немножко сил. А остались ли у неё самой силы?
Вторая половина пути казалась длиннее, обе устали и физически и эмоционально. Благо дни были уже длинными и солнце не садилось за горизонт, когда дорога повернула на запад, жёлтый шар низковисящего солнца слепил в глаза, как Хелен не опускала козырёк. Если бы не солнцезащитные очки, ей наверное пришлось бы остановиться. Хелен без труда нашла посёлок по карте и теперь просила Ирис сверить названия на указателях с маршрутом. В половине одиннадцатого вечера они добрались до места, по крайней мере табличка на дороге сообщала об этом. На удивление, по краям дороги домов видно не было, лишь низкорослые деревца, нагромождения камней и мшистые поляны. Вдруг Хелен заметила северного оленя, стоящего на обочине:
- Ирис, смотри, олень! – крикнула она, в возбуждении чуть не съехав в канаву.
Олень с любопытством посмотрел на вагончик и нисколько не сомневаясь вышел на дорогу. Боже мой, он оказался не один. За ним потянулась целая вереница грациозных животных, их совсем не смущала машина на пути, они брели вразброд по дороге, переходя со стороны на сторону. Хелен ехала очень медленно, боясь напугать животных, Ирис высунулась из окна и наблюдала за оленями. Они казались ручными, как домашний скот.
- Мам, это наверное домашние олени, они совсем людей не боятся.
На их счастье животные всё-таки вернулись в лесок, на прощание обернувшись. Теперь уже Хелен увидела домики вдалеке. Она проехала ещё чуть-чуть по шоссе и свернула на просёлочную дорогу, ведущую к домам. Деревня не была похожа на деревеньки юга страны. Домики стояли, окружённые соснами, и на таком расстоянии друг от друга, что не докричишься с крыльца до соседа. Вдалеке показался крест церковки, Хелен направилась туда, так как по словам женщины, позвавшей её сюда на работу, библиотека находилась рядом с поселковой часовней. Света в окнах не было видно, и Хелен позвонила по телефону. Женщина очень обрадовалась, услышав её голос и то, что они приехали. Она сказала, что через десять минут подойдёт к библиотеке. Библиотека очевидно была низким бревенчатым теремком рядом с церковкой. Лилипутский размер не позволял Хелен окрестить это сооружение церковью. Лишь красовавшийся на тонком шпиле крест свидетельствовал о назначении домика. Ровно через десять минут женщина в спортивном костюме подошла к машине и заглянула в окно к водителю:
- Здравствуйте ещё раз, я так рада, что вы приехали! Если честно, то я не верила, что кто-то из Тампере переберётся сюда жить и работать. У нас врачей-то ровно половина нужного количества, не говоря уже о работниках культуры.
Женщина широко улыбалась очень искренне и доброжелательно, у неё были иссиня чёрные глаза и волосы и круглое лицо с широкими скулами. В ней можно было узнать черты эскимосов или саами. Хелен вышла из вагончика и позвала с собой Ирис, она познакомила дочь и женщину, которую звали Пяйви. Пяйви открыла ключом дверь библиотеки. Дом оказался очень уютным. Кроме просторной избы-прихожей там было два книжных зала, заставленных стеллажами, в одном из них стоял диван, столики и деревянные стулья. Очевидно эта комната служила читальным залом. Пройдя сквозь залы, они оказались в маленьком помещении, служащем квартирой. В углу комнаты находился кухонный блок с парой шкафчиков, двухкомфорной электроплиткой и холодильником, в противоположном углу стоял видавший виды диван и столик к нему. Меблировку комнаты дополнял небольшой круглый стол и три табурета. Встроенный в стену платяной шкаф вмещал пять вешалок и две полки над ними, рядом со шкафом располагалась дверь в санузел. Хелен заглянула и туда, пространство весьма ограниченное, двоим уже не поместиться, но там был даже душ, так что все удобства налицо. Пяйви ободряюще улыбнулась странницам и сказала:
- Уже поздно, я пойду домой, а вы отдыхайте. Да, вот вам ключ от библиотеки, завтра приду после десяти, договоримся обо всём. У нас по ночам бывает очень холодно, у вас одеяла-то есть с собой?
- Да, спасибо, всё есть, - устало ответила Хелен.
Пяйви ушла, они слышали как хлопнула входная дверь домика. Ирис села на один из табуретов. Она растерянно смотрела на мать. Хелен подошла к окну. Лес, сосны, ели и можжевельник, больше ничего вплоть до самого горизонта. Солнце так и висело оранжевым пятном над вершинами деревьев, а справа от него вырисовывался бледный серп луны. Небо было странно-серого цвета с переливами розового и апельсинового, редкие перистые облака казались фиолетовыми. Хелен повернулась лицом к дочери, встретилась взглядом с её растерянно-вопрошающими глазами и вдруг внутри как будто прорвало плотину. То ли сказалось скопившееся напряжение последних месяцев, то ли усталость после долгой дороги, а может и всё вместе. Хелен завыла как раненый зверь, потом закричала и зарыдала одновременно, она залезла с ногами на диван, скорчилась на нём в неестественной позе, спрятав лицо в подушку. Ей хотелось кричать громко и истошно, кидать предметы, ругаться непристойными словами. Она билось головой об подушку, из груди её, из самой глубины плоти её, вырывались стоны. Ирис испугалась, подошла ближе:
- Мама, мамочка, что с тобой? – испуганно повторяла она, боясь дотронуться до Хелен.
Наконец Ирис не выдержала и кинулась прочь. Она бежала по дороге в сторону дома, из которого приходила Пяйви, единственный знакомый ей здесь человек.
Хелен не помнила сколько длилась её истерика, Пяйви и Ирис крепко держали её за плечи, пытаясь унять дрожь. Потом Пяйви истопила баню, попарила Хелен можжевеловым веником, напоила брусничным чаем с морошкой. Было уже глубоко заполночь, Хелен сидела, завёрнутая в плед в кресле-качалке, напротив на диванчике, свернувшись калачиком под одеялом, спала Ирис, Пяйви сидела у стола, подперев лицо кулаками. Хелен всё рассказывала и рассказывала свою историю, всю жизнь пересказывала. Казалось, что поток слов невозможно остановить, она выливала на незнакомого человека всю боль и тоску, что носила в себе, все спрятанные эмоции и чувства. Когда она наконец закончила, то заметила слёзы в глазах Пяйви.
- Прости меня за откровения, очевидно мне необходимо было выговориться, это просто нервный срыв.
- И не удивительно, - откликнулась женщина, - такое трудно носить в себе. Посмотри, как они все в американских фильмах, чуть что, сразу к терапевту бегут на беседу, ах доктор, мне скучно, ах доктор, я перестала чувствовать влечение к своему мужу. А мы? До последнего в себе держим, копим страдания, тоску вглубь загоняем, чтоб не дай бог, никто не увидел. Вот и получаются срывы потом, у некоторых до убийств доходит. Читала поди, про шамана одного нашего?
- Да уж, в новостях пришлось произносить, - улыбнулась Хелен, вспоминая прошлое. Она оглянулась вокруг и спросила:
- А ты одна что ли тут живёшь?
- Нет, не одна. Хотя порой и кажется, что нет никого. Муж сейчас в домике лесном, с оленьим стадом ушёл километров за тридцать наверное, погуляют и вернутся, - она улыбнулась, - а дети наши уже разбежались все, кто куда. Одна младшая, Хели, с нами живёт. Сегодня у подружки заночевала, а так дома. Она у меня чуть младше твоей будет.
- А сколько у тебя всего детей?
- Пятью нас с Сеппо бог одарил. Старшему уже тридцать скоро.
- Богатые вы, а у меня вот одна только дочка. Может потому и проблемы у нас?
- Да нет, не скажи, это от количества не зависит. Один бог знает, от чего это зависит.
- Скажи, Пяйви, а ты в бога на самом деле веришь, или просто присказка такая.
- Здесь без веры нельзя, не выжить. Только с божьей помощью и справляемся. Нам до ближайшей больницы более трёхсот километров, как же без веры? Вот я третьего рожала зимой, муж в лесу был, из-за вьюги и телефон не работал, дороги занесло все, вот я на лыжах пять километров и прошла до ближайшей акушерки, это со схватками-то. Как же при этом без веры? А бывает порой тоска найдёт зимой, когда холодно, одна дома и вьюга за окном. Больше и поговорить-то не с кем, как с Богом. Вот поделишься с ним печалями своими, тревогами и надеждами, и легче становится, силы опять появляются.
- Да, я вообще не представляю, что делать, если температура у ребёнка высокая, а врач далеко, например. Я всю жизнь в центре города прожила, магазины кругом, театры, музеи, люди на каждом квадратном метре. Столько всего земного вокруг, что кажется будто богу и места нет. Мне думалось, что вы здесь силы из природы черпаете.
- А кто природу-то эту создал, кто красоты всей художник? Может и черпаем из природы, а в неё силушку Бог наш вкладывает.
Долго они ещё разговаривали, не могли остановиться. В окна лился смешанный свет солнца и луны, тишина нарушалась только потрескиванием поленьев в камине да голосами женщин. Они уснули лишь когда за окном заголосили лесные птахи, проснувшиеся к новому дню. Хелен лежала на раскладушке и смотрела в окно одним глазом, второй уже не в силах была разомкуть. Вместе с утренней зарёй начиналась её новая жизнь, полная неизвестности и неясности, а она не знала, готова ли принять её. В одном Хелен была уверена, возврата назад нет и не будет, как бы ни было трудно, надо идти вперёд, прокладывая себе новую тропу. С этими мыслями она уснула под тихое сопение Ирис и тиканье часов на бревенчатой стене.
Первые недели были нелёгкими, так много приходилось постигать заново. Хелен была рада, что Ирис постоянно находилась при ней, помогала во всём. Они наводили порядок в картотеке, потом Ирис заносила в компьютер данные фонда, Хелен ни за что не справилась бы с этим одна. По вечерам они вместе придумывали, какие мероприятия можно было бы проводить в библиотеке. Ирис пришла на ум идея кукольного театра для малышей. Они уже знали, что в посёлке живёт с дюжину ребятишек дошкольного возраста, все они сидят дома, детского сада нет. Хотелось бы внести искру разнообразия в жизнь местных мам и их чад. Хелен поместила объявление, что в субботу вечером в библиотеке состоится собрание по поводу досуга населения. На её удивление пришло много народу, наверное тема эта давно интересовала жителей. Собрание получилось интересным и плодотворным. Нашлось четыре девочки в возрасте с пятнадцати до восемьнадцати лет, которые были готовы пару часов в день посидеть с малышами в библиотеке. Мамы были очень рады возможности эти часы провести без заботы о детях, у каждой нашлась заветная мечта на свободное время. И девчонки подработают и мамы немного отвлекутся от повседневности. Хелен предложила проводить литературные часы раз в месяц о новинках в книжном мире, а так же вести кружок любителей искусства. Она увлекалась искусствоведением уже давно и мечтала поделиться своими познаниями в этой области с людьми, интересующимися созданием красоты. Кукольный театр по детским любимым сказкам тоже был единогласно одобрен. Под конец Хелен даже испугалась, а не переборщили ли они, потянет ли она так много сразу. Но с точки зрения отвлечения головы от страхов и тоски, полная занятость была лучшим вариантом.
Две недели Хелен и Ирис жили при библиотеке, а потом один из односельчан предложил купить домик в лесу в пределах посёлка. Домик им обеим понравился, хоть и на работу приходилось идти минут двадцать по просёлочной дороге. Но дорога сама по себе была настолько красива, что Хелен почла за счастье каждый день видеть это чудо по утрам и вечерам. Домик стоял почти на краю скалы. Из окна простирался вид на лес внизу и незаходящее летом за горизонт солнце светило прямо в окно гостиной. С другой стороны домика протекала речка, несущая свои воды в лесное озеро. До озеро по лесу расстояние было километра три, и Хелен не поленилась сходить на берег. Озерко можно было скорее назвать лесной ламбушкой, берега его были заболочены, а вода настолько прозрачна, что можно разглядеть камни на дне. Дорога до центра посёлка вилась вдоль края обрыва, потом сворачивала в лес и последние сотни метров по краям её красовались пушистые ели, все как на подбор одинакового роста, разлапистые и нарядные. Хелен всё время хотелось погладить вечнозелёные ветви, ей казалось, что это придаст ей сил. А когда она шла вдоль обрыва, то всегда любовалась красотой леса внизу, мшистыми скалами напротив и прозрачно-голубым небом над всем этим совершенством. Всё будто начиналось как нельзя лучше, одно только тревожило Хелен, это физическое состояние дочери. Она воспряла духом, с энтузиазмом возилась с малышами, по вечерам гуляла с девчонками, репетировала первую сказку, шила куклам костюмы. Но тело продолжало страдать, её тошнило по нескольку раз на день, по-прежнему накатывала слабость до головокружения и иногда болел живот. Хелен знала, что период отвыкания от наркотика длится долго, но ей казалось, что у Ирис симптомы не уменьшаются, а увеличиваются. Заканчивался второй месяц лета, они пережили худший комариный период, теперь ожидалось нашествие мошкары, жара в Лапландии была неожиданностью для Хелен, местные жители предвещали исключительно морозную зиму. Однажды вечером Хелен и Ирис вышли посидеть над обрывом перед сном. Они почти каждый день сиживали так вдвоём, прижавшись друг к дружке, несчастье и трудности новой жизни сблизили их духовно, вернули доверие в их отношения. Хелен положила руку на плечо дочери и слегка прижала её к себе.
- Ну как сегодня, малыш, меньше тошнило?
- Мам, - неуверенно протянула Ирис, - а при беременности так же тошнит?
- Что? – переспросила Хелен, - ты о себе спрашиваешь?
- Понимаешь, у меня уже два месяца нет месячных и эта тошнота мучает, особенно по утрам, я подумала: а вдруг это не из-за наркотика, вдруг я беременная.
- А есть такая возможность? – с замиранием сердца спросила Ирис, - ведь беременными просто так не становятся, для этого необходимы совершенно определённые действия.
- Я знаю, не маленькая, - ответила Ирис, глядя в землю. – Возможность есть.
У Хелен похолодело всё внутри, ей не хотелось расспрашивать больше. « А я-то думала, что худшие наши испытания позади, - думала она. Господи, скажи сразу, сколько ещё впереди?» Она молча сидела рядом и думала, что надо предпринять, хотя ответ был только один на настоящий момент, надо было ехать на приём к врачу и подтверждать или отметать подозрения. Хелен уговорила себя не паниковать раньше времени, в конце концов, это не смертельная болезнь. Мать почувствовала, что дочка вся напряглась от страха услышать новый взрыв эмоций, может категоричное осуждение. Ирис сжалась в комок и смотрела прямо перед собой невидящим взглядом, в позе её опять чувствовалась некая отстранённость, как будто она готовила себя к новому периоду отчуждения от Хелен, она не знала, сколько ещё неприятностей от неё мать способна принять. Тогда Хелен наклонилась, заглянула дочери в глаза, обняла её одной рукой и сказала:
- Ну что ж, малыш, если нам ещё и это суждено пережить, никуда не денешься. Похоже судьба приготовила нам с тобой на этот год полный букет. Не бойся, что бы ни случилось, я с тобой. Завтра же съездим к доктору, а там видно будет.
У Ирис на глаза выступили слёзы, она обвила шею матери обеими руками и заплакала у неё на плече. Но слёзы были слезами облегчения, Хелен сердцем чувствовала это.
Врач подтвердил их опасения, предположения становились реальностью, надо было быстро решать, что делать. Домой ехали молча, каждый думал свою думу. Впрочем, в такой ситуации есть только два варианта: либо рожать, либо делать аборт. Ни один из них не был хорош для Ирис. Поэтому и выбор предстоял нелёгкий. Остаток дня они не сговариваясь провели молча, то есть не делясь друг с другом мыслями и сомнениями, Хелен была в библиотеке допоздна, а Ирис сидела дома с учебниками. Через две недели начиналась школа.
Вечером перед сном они снова вышли посидеть над обрывом. Ирис задумчиво смотрела вдаль, потом тихо сказала:
- Мама, если бы ты сделала аборт, меня бы не было на свете, и тебе было бы легче жить, может ты и с папой не развелась бы?
- Нет, ни в коем случае. Без тебя это уже была бы не моя жизнь, да и развод наш никак от тебя не зависел, наши проблемы совсем не связаны с ребёнком. Ты должна сейчас думать только о своей жизни, это важно на настоящий момент, а не то, что было бы. Ребёнок – это большая ответственность, на всю оставшуюся жизнь, но это и большая любовь, большая радость. Очень жаль, что тебе приходится думать об этом так рано. Я помогу тебе, какое бы решение ты ни приняла, потому что в том, что случилось, есть и моя вина.
- Доктор сказал, что я могу родить и отдать малыша на усыновление, что для моего организма лучше так, чем аборт. Мама, я боюсь, я всего боюсь, я не знаю, как мне поступить, я так хочу, чтобы всё это было плохим сном, чтобы завтра проснуться и узнать, что ничего нет. Зачем ты вытащила меня тогда, может я бы умерла и всем было бы легче, я не умею жить.
Она разрыдалась, легла на устланную мхом землю, стучала кулаками и трясла головой: я не хочу, не хочу решать, не хочу. Хелен не пыталась успокаивать Ирис, пусть выплеснет из себя напряжение, страхи и переживания. Она понимала, что девочке сейчас не по силам самой сделать трудный выбор, мать должна взять это на себя. Хелен смотрела на лес, он стоял здесь сотни лет и будет ещё стоять, он наверное видел и не такие трагедии. Лес уже слегка подёрнулся желтизной, ели стали темнее, а мох белее. Хелен ощутила на себе, что здесь, ближе к природе, человеческие трагедии воспринимаются совсем иначе, чем в каменном мешке города. У неё было такое чувство, будто и лес, и горы, и реки поддерживают её, переживают вместе с ней, и от этого ей было легче, ничто не казалось непреодолимым. Вот и теперь она вдруг представила, как здесь по лесным тропинкам бегает малыш, ели приветствуют его, кивая пушистыми ветками, ручей звонко смеётся, бегая наперегонки, а весёлый шебет малыша подхватывает эхо. Внезапно Хелен стало легко принять решение, она сама усыновит ребёнка дочери, поможет вырастить его здесь, где ещё нет соблазнов, где всё так реально и естественно. Несмотря на то, что она выросла в городе, привыкла растворяться в толпе и жить среди суеты, Хелен понравился микроклимат посёлка, его психологическая атмосфера. Ей импонировало то, что каждый встречный приветственно улыбается и спрашивает как дела, и что ещё более удивительно, с интересом выслушивает ответ, ей нравилось, что она знает всех соседей по именам, в курсе их семейных и профессиональных дел, сопереживает их неудачам и горю. Библиотека была своего рода клубом встречи односельчан. В основном в посёлке жили оленеводы, лесники, охотники, хоть присутствовали представители и других профессий. До ближайшего городка было километров восемьдесят, а до районного центра целых триста. Тем не менее некоторые жители посёлка ездили на работу в город, а те, что работали в районном центре, возвращались домой лишь на выходные. Но что-то держало людей здесь, не все стремились переехать поближе к цивилизации, хотя всё же основной тенденцией был переезд к удобствам современной жизни. По крайней мере молодёжь, выросшая здесь, была совсем не похожа на молодых людей, выходцев из крупных городов. Хелен удивляло, что ребята могут часами сидеть в библиотеке и обсуждать какие-то статьи, пластинки и музыкальные коллективы, что они гуляют по посёлку и в руке каждого не зажата пивная бутылка. Она обратила внимание, что дочь её теперь всё время занята, ей некогда скучать, потому хотя бы, что для того, чтобы сходить к подруге в гости, ей надо пройти по лесной дороге километров пять. С тех пор, как Хелен купила у одного их местных жителей подержанный велосипед, Ирис предпочитала кататься, а не ходить пешком. Всё чаще, глядя в окно на скалы и лес, Хелен задумывалась о смысле жизни вообще и о своей в частности. Что поняла она, прожив на этом свете почти сорок лет, к чему стремилась и чего достигла? То, чего она добивалась, оказалось не более чем карточным домиком, рассыпавшимся в один день. Значит, он строила не то, шла не туда, неверно выбрав путеводную звезду. Может все события последнего года предназначены для того, чтобы заставить Хелен остановиться, вынырнуть из омута заблуждений и посмотреть на мир другими глазами. Что суждено ей увидеть, что познать? Она чувствовала, что всё это впереди, она лишь нащупывает ногой новую тропу, лишь краем глаза увидела главу своей судьбы, что предначертано ей впереди. Хелен обняла дочь за плечи, та больше не рыдала, просто тихо лежала и смотрела на небо. Солнце уже не оставалось на горизонте, оно устало светить круглосуточно и уходило спать, спрятавшись за вершины сосен и елей. Но оставлять людей во тьме ещё не решалось, посему его лучи подсвечивали горизонт снизу, не давая мгле поглотить красоту мира даже на ночь. Хелен вспомнила, что скоро им предстоит узнать, что такое лапландская зима, почти круглосуточная темнота, когда световой день составляет лишь несколько часов. Говорили, это тоже испытание для новичков, а потом наступят морозы до сорока градусов, а иногда и ниже. Ну и пусть, она не боится, раз олени с ласковыми глазами живут здесь столетиями, раз Пяйви подняла здесь пятерых детей, то и они с Ирис справятся. Она так и сказала дочери:
- Ириска, не дрейфь, я усыновлю внука или внучку, мы не отдадим свою кровинку в чужой дом, если хочешь, он даже знать не будет, что это ты его выносила и родила, может, это бог подарил мне шанс исправится и вырастить ещё одного ребёнка, но уже со знанием, что в жизни главное.
По вечерам Хелен заставляла Ирис гулять, они вместе шли до лесной ламбушки, разговаривая по дороге. Насидевшись за день, одна в школе, другая в библиотеке, обе были рады размяться и подышать свежим воздухом. Они уже не пугались оленей, то и дело встречавшихся на пути, не удивлялись непугливым белкам, пробегающим чуть ли не по ногам. Ирис училась в поселковой школе, а параллельно проходила потихоньку первый класс лицея в интернете. Она погрузилась в учёбу сознательно, так как стеснялась гулять с одноклассниками, чувствовала себя неловко в компании беспечных школьников, беременность накладывала отпечаток на её поведение и мироощущение. Ирис становилась не по годам взрослой. Учитывая ситуацию, в которой Ирис забеременела, она наблюдалась в консультации чаще, чем положено, боялись, что наркотики оставили след в зародыше. Но после первых месяцев головокружений и тошноты, беременность проходила спокойно и без осложнений. Во время длинных вечерних прогулок Ирис задавала много вопросов, на которые Хелен не всегда могла ответить, она старалась честно говорить обо всём, поскольку очень дорожила доверием дочери. Стоя на берегу озера, Хелен снова и снова поражалась его красотой, в тихую погоду поверхность воды была зеркальной и отражала лес, растущий по берегам. Багряные листья осин дрожали на ветру и вода рядом с ними казалась красной, на корявых и низкорослых берёзках ещё держались кое-где жёлтые листочки, внося свою скромную лепту в палитру осени. Но подавляющим цветом северного леса был всё-таки зелёный, вечнозелёный колор елей и сосен. По краям скал сосны стелились как кустарник, изгибая свои стволы в вежливом реверансе граниту. А в низинах те же сосны тянулись к солнцу как телеграфные столбы, как парусные мачты, гордо и независимо. В озерко впадало множество ручейков и две маленьких речки, вода была поразительно прозрачной и холодной. Ручьи и реки бежали стремительно, перегоняя друг друга и перепрыгивая через камни, в озере сливаясь о одно целое, они внезапно успокаивались и превращались в неподвижное зеркало. Так и судьбы человеческие бегут, соревнуясь друг с другом по шуму и изяществу, скорости и мощи, а в итоге сливаются в одно озеро жизни, и не отличить уже где правый ручей, а где левый, потоки смешались, добавили один другого и стали бессмысленны сами по себе, лишь в общем зеркале их смысл и назначение, лишь соединившись, они создавали неповторимое таинство жизни. Хелен брала с собой на берег сборник стихов Эйно Лейно или другого любимого автора и читала их вслух будущему внуку и его маме. Раньше Ирис зажала бы уши, не стала бы слушать, а вставила бы шарики наушников и включила бы нечто ритмичное и громкое. Теперь же взор её был обращён внутрь, в глазах стояло изумление и покорность одновременно, пропало детское выражение с лица, вместо него проявилось нечто вечное, непостижимо женственное. Подростковая угловатость сгладилась и навеки исчезла. Хелен было невыразимо жаль наблюдать эти перемены в дочери так рано, и одновременно с этим она радовалась тому, что рядом с ней маленькая женщина, как будто теперь они были хранительницами общей тайны, непостижимая загадка зарождения новой жизни связывала их и сближала. С Ирис можно было писать портрет под названием «Ожидание». Это было ожидание перемен, ожидание новой жизни, ожидание чуда.
Зима наступила внезапно, за одну ночь обсыпав всё кругом сахаром снега. Выйдя утром на крыльцо, Хелен ахнула, почти ослепнув от белизны вокруг. Было невероятно тихо, и неподвижно, и смиренно, будто в одно мгновение прекращён ход времени. Снег скрипел под ногами и хрустел как свежепросоленный огурец, Хелен прочистила тропинку до дороги, чтобы Ирис было легче идти. Она ходила теперь переваливаясь слегка с боку на бок, поддерживая тяжёлый живот руками. Больше всего Ирис боялась, что её будут дразнить в школе или хотя бы бросать косые взгляды, но ребята восприняли её беременность спокойно, будто это было естественным в пятнадцать лет. И опять Хелен удивилась их не по-детски мудрым отношением к происходящему. Никто не смеялся, никто не дичился Ирис, подружки по-прежнему приглашали её на посиделки, звали в гости, да и ребята заходили. Хелен наблюдала как однажды они компанией отправились гулять, усадив Ирис на финские сани. Сзади на полозья встал Сами и с силой оттолкнувшись ногой заскользил по дорожке с криком: э-эх прокачу!! Хелен слышала радостный смех дочери и на душе становилось тепло. Зима за полярным кругом угнетала порою своей непроглядностью, очень недоставало солнца, глаза слезились от лапм дневного света. Уже с октября месяца местные жители обвили кусты и деревья вокруг домов разноцветными лампочками, повесили гирлянды на карнизы окон, при въезде во дворы сутками полыхали свечные факела. Они скрашивали темноту, превращали её в праздник и от этого становилось легче переносить отсутствие дня, мгла не казалась безысходной. А с ноября начиналось ожидание Рождества, хоть по календарю это и должно было произойти лишь в декабре. Даже маленькая деревенская лавка была украшена изнутри как рождественская ёлка, в библиотеке трудилась целая бригада энтузиастов, развешивая гирлянды и ёлочные украшения, а сами ёлки нарубили в ближайшем лесу под строжайшим контролем местного лесника. Вся деревня съехалась смотреть, как водружается ёлка в библиотеке а потом в домике, выполняющем роль мэрии, и наконец, в церкви. По дорогам лихо катились старушки на санях, порою обгоняя оленьи упряжки. У Хелен аж дух захватывало, так быстро они скользили, умело отталкиваясь ногами, сама она не отваживалась передвигаться с помощью санок, больше доверяла ногам или лыжам, но на оленях никогда не отказывалась проехаться, если кто-нибудь предлагал. Чаще всего она путешествовала в магазин с Пяйви на санях, запряжённых одним оленем. Казалось, что зимой жизнь в Лапландии кипит напряжённее чем летом. Каких только мероприятий не проводилось в округе, тут тебе и ярмарка оленьих хозяйств, и соревнования на мотосанях и ралли на собачьих упряжках, и выставка-продажа изделий народного промысла. По шоссе катили туристы, то и дело заглядывающие в придорожные кафе и магазинчики. Нет, положительно зимой жизнь здесь была куда более насыщенной, чем летом. Вот только морозы! Порою казалось, что кожа с лица начнёт отходить слоями, но ничего не происходило и после нескольких минут покалывания и щипания после захода в помещение, все неприятные ощущения прекращались и появлялось чувство, будто кровь циркулирует по организму в два раза быстрее. Хелен научилась одеваться тепло и практично, её уже не волновало, выглядит ли она толстой глыбой, идя на работу по утрам. Главным было не замёрзнуть, ничего не отморозить, и чтобы при этом руки и ноги двигались беспрепятственно.
Никогда ранее у Хелен не было такого чувства от приближения Рождества. Здесь Рождество выражалось больше в настроениях и ощущениях а не в украшенных торговых залах и фонариках над дорогой. В воздухе висело всеобщее волнение, ожидание чуда и обновления. Меньше думалось о подарках, больше о душе. Ей нравилось это новое восприятие Рождества, как будто она внезапно вернулась в детство и почувствовала радость от приближения чего-то таинственного и непостижимого. Хелен немного страшило приближение родов, так как до больницы путь был долгим, и она уже успела забыть, когда следует ехать, надо ли ждать после начала схваток. Все эти месяцы их совместного ожидания она читала книги о воспитании детей, о детской психологии, об уходе за младенцем, теперь же взялась за описание родов и волосы вставали дыбом от страха перед предстоящим. Перед Ирис она, напротив, была спокойной и уверенной, чтобы хоть один из них не боялся предстоящего события. В принципе срок у Ирис заканчивался лишь в конце февраля, но уже сейчас, глядя на большой живот дочери, Хелен мысленно содрогалась, представляя грядущий момент.
Хелен совсем уже было решилась срубить пушистую ёлочку, что росла прямо перед окном гостиной, но в последний момент передумала, и не пожалела о своём решении. Они с Ирис украсили деревце прямо на улице красными стеклянными шарами и яблоками, золотистыми колокольчиками и разноцветной гирляндой. На верхушке ёлки красовалась светящаяся звезда. В камине дружелюбно потрескивали поленья, красные языки пламени будто ласкали дерево, обвиваясь вокруг его шероховатой поверхности. На деревянном столе стоял красный деревянный подсвечник с шестью свечами. Хелен зажигала их каждый вечер. На диванчике уютно устроилась Ирис с вязанием, она неумело перебирала спицами, от усилий слегка высунув язык и сдвинув брови. Хелен улыбнулась про себя и выглянула в окно. Там шёл настоящий праздник. По их украшенной ёлочке бегали две белочки, изумлённо разглядывая украшения и пробуя лапками стеклянные яблоки. Хелен подошла к окну и нажала кнопку управления гирляндой, огоньки на ёлке забегали. И белки как сумасшедшие закрутились вверх и вниз по веткам, догоняя огоньки. Хелен позвала к окну Ирис, и они вдвоём долго смеялись наблюдая за зверьками. Вот и у белочек праздник, благодаря нашей ёлочке, - подумала Хелен. Она украдкой взглянула на дочь, на счастливую улыбку на её изменённом беременностью лице. Мы выстоим, мы всё вынесем, потому что мы – одно целое, мы мать и дитя, самый сильный союз в мире, - хотелось ей сказать. Но вместо этого она обняла Ирис за плечи, а вторую руку положила ей на живот. Внучек зашевелился, он уже узнавал поглаживания бабушки. Скоро увидимся, малыш, - сказала Хелен и потрепала Ирис по щеке.
Весь Канун Рождества падал снег. Было тихо и безветрено, снежинки плавно кружились в воздухе, описывая дуги перед тем, как упасть на землю. В свете фонарей снегопад казался сказочной феерией, как придворный балет снежной королевы. Хелен как заворожённая смотрела в окно, на ёлочке видны были только фонарики, благодаря тому, что они мерцали из-под шапки снега. Лишь к вечеру небо очистилось, и яркий фонарь луны улыбался сверху, глядя на людские приготовления к Рождеству. Мирриады звёзд подмигивали бесчисленным лампочкам и фонарикам на земле, это Создатель развесил свои гирлянды в честь дня рождения сына, - подумалось Хелен. Она накинула пуховик и валенки и вышла на крыльцо. Тишина была просто оглушающей, мороз крепчал, и абсолютная белизна кругом создавала впечатление белой скатерти на праздничном столе. Никого не было видно кругом, ни одной живой души, но она не чувствовала себя одинокой. Что-то невидимое присутствовало в ночи, нечто большое и сильное, оберегающее и любящее, как будто птица простёрла над этим белым великолепием огромное крыло, укрыв от ветра и непогоды, невзгод и страданий, подарив душе покой. Хелен подняла голову наверх, желая запечатлеть в памяти небесный праздник. И в этот момент как по заказу полыхнуло. Небо озарилось разноцветными всполохами, волной покатившимися до линии горизонта. Хелен казалось, что она слышит музыку, и разноцветные узоры на небе танцевали под эту мелодию. Она не сразу осознала, что наблюдает северное сияние. Весь небосвод озарился яркими всполохами, то там то сям загорались полосы, как бегущая неоновая реклама. Трудно было оторвать взгляд от этого потрясающего явления природы.
Вечером они с Ирис пошли на службу в церковь. Дорогу завалило снегом, полозья саней проваливались в рыхлый покров, но Хелен упорно двигалась вперёд по освещённой лишь луной дороге. Когда они выбрались наконец на улицу, ведущую в церковь, её поразило обилие машин и саней на обочине. Разве может наша маленькая церковка вместить столько народу? – подумала она. Вдоль дороги полыхали факела в снегу, освещая путь до домика с крестом. Последний отрезок пути они проскользили быстро. В церкви тоже было нарядно от множества фонариков и горящих свечей, у алтаря красовалась ёлочка, свободных мест почти не было, но люди сдвигались на скамьях плотнее друг к другу, чтобы всем желающим хватило места. Сев на скамью вплотную к соседу и прижатая с другой стороны дочерью, Хелен сняла шапку и расстегнула пуховик, раздеться в такой тесноте было невозможно. Шум голосов постепенно затихал, люди настраивались на службу. Пастор вышел и остановился перед алтарём, оглядев присутствующих и приветствовав всех широкой улыбкой он сказал:
- С Рождеством вас, дорогие прихожане!
И пошёл вдоль рядов, пожимая руки тем, до кого мог дотянуться. Поздоровавшись таким образом со своей паствой, он прошёл на положенное ему место рядом с распятием и подал сигнал кантору.
С балкона полилась музыка. Сначала вступил орган, своим зычным и проникновенным звучанием распарывая тишину. Сыграв псалом, орган замолчал. И вдруг раздались звуки флейты. Казалось, будто кто-то тихо плакал, но не горько, а печально-торжественно. Мелодия сначала опускалась на слушателей, пролетала над ними, слегка касаясь голов, потом взмывала вверх в небеса и сливалась там с хором ангелов. Хелен почувствовала как голос флейты пронзил её насквозь, словно стрела, выпущенная из лука, было немножко больно, но боль оказалась сладкой, а не горькой. Одновременно душа затрепетала и освободилась от оков тела. Хелен казалось, что она парит под куполом вместе с музыкой, чьи-то невидимые руки поддерживают её и она чувствует себя необыкновенно уверенно и легко в этих руках, как в колыбели, нет, как в утробе матери, тепло и нет забот, нет ничего, кроме любви и веры. Она облегчённо вздохнула и сказала про себя: Спасибо тебе, Господи, за этот подарок! Она знала теперь, что не одна, и никогда не будет одна, что надёжные руки всегда поддержат и утешат, она обрела под собой вечную опору. Всю службу Хелен чувствовала присутствие Его крыла рядом, Его любовь обнимала их всех и на душе было удивительно покойно и радостно. Ирис слегка прижалась к ней плечом, очевидно она тоже почувствовала то же самое. Хелен сжала пальцы дочери в своей ладони. Спасибо, жизнь, что у меня есть всё это, - снова волна благодарности захлестнула Хелен. По щекам покатились крупные слёзы, но она не стеснялась их, это были слёзы облегчения, радости, успокоения. Впервые в своей жизни, причащаясь, Хелен чувствовала очищение, как будто с души был снят тяжёлый груз и она увидела впереди дорогу, дорогу в будущее, по краям которой росли цветы надежды. Прозвучали первые аккорды последнего псалма, все встали и стройный хор голосов, подхваченный чувством единения запел: «Земля так красива и небеса ясны, прекрасна дорога надежды наших душ!» Сердце защемило от любви и радости за то, что есть ещё в людях светлое и доброе, что могут они ещё вот так, взявшись за руки в один голос петь песню надежды на свет в конце туннеля. Голоса крепчали, становились увереннее, а свет в церкви постепенно гас, лишь свечи мерцали в темноте ночи как фитильки душ человеческих. Последний куплет взлетел под купол почти с неземной силой: «Слава тебе, Господи!» Священник первым прошёл по проходу по направлению к выходу, прихожане цепочкой последовали за ним. На крыльце пастор пожимал каждому руку и желал спокойного и светлого Рождества.
Вернувшись домой, Хелен и Ирис выпили горячего глинтвейна, погасили свечи и легли спать. Когда Хелен наутро выглянула в окно, ей показалось, что стало светлее, хоть день ещё не удлиннился, погода была безветреной и Хелен захотелось пройтись на лыжах, несмотря на то, что мороз пугал показателем термометра. Она оставила Ирис спать и вышла на улицу. Хелен уже знала, что щёки надо помазать жиром, чтобы не отморозить, нос тоже, а остальные участки тела были надёжно укрыты одеждой. Она встала на лыжи у самого крыльца и пошла в направлении озера, по снежной целине, смело прокладывая себе лыжню. Она уже привыкла ходить на лыжах без заранее проложенной машиной лыжнёй, привыкла топить камин и печь по два-три раза в день, научилась пользоваться финскими санками и носить валяную обувь. Хелен уверенными движениями продвигалась вперёд к гладкому заснеженному столу озера. Когда она ступила на покрытый снегом лёд, с неба полетели белые бабочки, затем посыпалась мелкая крупа, всё быстрей и быстрей, гуще и гуще. Хелен бежала на лыжах к центру ледяного поля, ей казалось, что она летит навстречу снегу. Остановившись посреди озера, Хелен раскинула руки, закинула голову назад, подставляя лицо снегу и замерла так. Снежинки падали на тёплую кожу, тут же таяли и стекали по щекам холодными ручейками. Хелен слизывала языком струйки небесной благодати и бормотала: «Я люблю тебя, моя жизнь!»
Зима проходила быстро, день прибывал неумолимо, добавляя потихоньку солнечного света в северные леса, порою солнышко сверкало ярко и радостно, предчувствуя весну, и не стесняясь подтапливало снег на прогалинах. Но у него впереди было много работы, смыть белизну с лесов и озёр не так-то просто, кроме того, северная зима не сдаётся без боя. Пурга и мороз могут прийти и в марте, и в апреле. А были годы, что и в июне сугробы нагло топорщились по обочинам. Работа в библиотеке была настолько насыщенной и интересной, что Хелен полностью забыла, что ещё несколько месяцев назад она мечтала выдвинуться в режиссёры на телевидении, хотела получить звучную должность и высокую зарплату. Она полюбила жителей посёлка за их доверие, тягу ко всему новому, понимание красоты и природы. Она знала оленей по именам, привозивших хозяев в библиотеку, выходила на улицу погладить их тёплые носы, заглянуть в их бархатные карие глаза. Ей чудилось, что в этих глазах сосредоточена вся мудрость Севера, вся правда жизни. Пяйви посвятила её в таинство оленеводства, рассказала, как нелегко вырастить и выкормить оленье стадо, как привязываешься к животным, будто они – члены твоей семьи. У неё не было престижной должности, а зарплата в оставленном ею Тампере звучала бы как пособие биржи труда, и тем не менее, она была счастлива и довольна. Хелен опять читала много и с удовольствием рассказывала о прочитанном на часе искусствоведения по средам, вместе с Ирис они придумывали сценарии к сказкам кукольного театра, всё время помня о том, что когда-нибудь и их будущий малыш придёт сюда смотреть спектакль. Жизнь была наполнена не только действием, но и смыслом, и в то же время хватало времени посидеть с книгой у камина или просто поразмышлять, глядя на запорошённый лес за окном.
Тот знаменательный февральский день Хелен запомнила на всю жизнь. Она уехала с книжными новинками за пятнадцать километров в дом, где жила большая семья. В этой удивительной семье росло четырнадцать детей и скоро должен быть родиться пятнадцатый. Понятно, что матери было невероятно трудно выбраться со всем семейством в библиотеку, а читать в этом доме любили. Вот Хелен и решила навестить их сама, она уже давно задумала начать обслуживание на дому, особенно стариков и женщин с детьми, у которых забот полон рот, и нет свободной минутки вырваться в деревню. Многим просто хотелось поговорить с кем-либо хоть полчасика. Она провела незабываемые два часа в доме, где на обед варится ведро картошки и нарезается пять буханок хлеба. Дети были удивительно организованы и помогали матери во всём, и всё же Хелен было трудно постичь, как женщина справляется с таким количеством детей, хозяйством и ещё умудряется делать великолепные сувениры из оленьей шкуры. Она ехала домой и напевала в унисон с радиоприёмником, Ирис обещала испечь пироги с мясом. Войдя в дом, Хелен звонко крикнула:
- Ирис, я дома!
Не услышав отклика, она быстрым шагом прошла через кухню в гостиную, там – никого. Вдруг из спальни раздался тихий стон. Хелен бегом кинулась туда. Ирис лежала на кровати на боку, поджав колени к животу. Одной рукой она держалась за поясницу, а другой поглаживала живот.
- Доченька, что, тебе больно?
- Мама, у меня спина болит с утра и живот теперь схватывает сильно. Мне страшно, мама, очень больно.
Она смотрела на мать широко открытыми глазами с мольбой и мукой, как на единственную надежду. Хелен засуетилась, не знала что предпринять: то ли звонить в больницу, то ли ехать сразу, то ли вызывать скорую. Она растерялась, хоть и прочитала за время ожидания массу литературы о родах. Так, приказала Хелен себе, прежде всего не суетись, первые роды длятся долго, никакой спешки. Конечно девочке больно и страшно, но на самом деле это ещё только начало. Хелен присела на край кровати, погладила Ирис по голове, та заплакала навзрыд. Тогда мать набрала номер больницы и описав состояние дочери спросила совета. Дежурная акушерка спокойным голосом объяснила, что как только схватки станут регулярными, надо ехать в больницу, так как путь не близкий, продлится часа три, а то и больше, по такой погоде. Акушерка приободрила Хелен, посоветовала не волноваться, давать роженице только питьё и массировать ей спину. Хелен повесила трубку и успокоилась. Она передала Ирис всё, что услышала и пошла на кухню за водой, так как губы дочери пересохли. Хелен налила в кружку воды и выглянула в окно. Когда она возвращалась домой, начал сыпать снег. Теперь же за окном бушевала настоящая пурга. Снег падал по косой траектории, подчиняясь сильному ветру, и стучал по стеклу как непрошеный гость. Хелен не любила ездить в такую погоду, когда видимость была минимальной. Она вернулась в спальню. Ирис скрючилась на кровати ещё больше и зажала в зубах кусок пододеяльника. Глаза её молили о пощаде, она была похожа на загнанного в западню зверька, который впал в отчаяние и не знает, что его ждёт впереди. Лицо девочки искозило страдание, сплошная гримаса боли, босые ступни казались неестественно маленькими по сравнению с остальным телом, извивающимся на кровати. Хелен погладила дочь по голове, пыталась утешить, объяснить, что терпеть придётся долго. В промежутках между схватками Ирис лежала тихо, невидящим взглядом уставивишись в стену. Хелен пыталась отвлечь её разговорами, шутить, но Ирис находилась уже в мире собственных ощущений и не слышала звуков извне, по крайней мере так казалось. Хелен стала засекать время между схватками и удивилась, насколько они уже регулярны. Она забеспокоилась, позвонила Пяйви. Услышав объяснения Хелен, та посоветовала немедленно отправляться в больницу, по такой погоде дорога будет длинной, лучше приехать загодя. Хелен почти бегом кинулась обратно к дочери и велела ей вставать и одеваться. Ирис замотала головой:
- Я не могу, мама, я не встану, мне больно. – Она плакала и кричала. Вдруг сильная схватка скрутила её на кровати и Ирис выкрикнула: Я не хочу! Не хочу никакого ребёнка, мама, сделай что-нибудь. – Она извивалась на кровати, тело её то вздымалось почти на мостик, то снова скрючивалось в комок. Глаза Ирис были почти безумными.
Хелен заметалась, как не пыталась она оставаться спокойной, это становилось всё труднее. Она снова позвонила Пяйви, чтобы позвать на помощь, но женщина была не дома, а в районном центре. Тогда Хелен попыталась связаться с местной акушеркой, но к сожалению и её не было дома, уехала на дежурство. Уже в панике Хелен позвонила на скорую. Дежурный долго выяснял, почему она сама не может отвезти роженицу в больницу, и наконец ответил, что машина приедет, но учитывая погоду и занесенную снегом дорогу, это может произойти не очень скоро. Думай, Хелен, думай, - приказывала она себе. Ирис совсем потеряла контроль над собой, она выкрикивала проклятия ещё нерождённому ребёнку, сползла на пол и билась головой. Хелен изо всех сил держала дочь, не давая ей навредить себе или ребёнку, одновременно стараясь успокоить. Наконец она вспомнила ту многодетную женщину, которую навещала сегодня, и решила спросить совета у неё. Удерживая одной рукой Ирис, она нажимала кнопки телефона, потом, прижав телефон к уху плечом, схватилась за дочь опять обеими руками. На том конце ответили почти сразу, и когда Хелен изложила суть своего вопроса, женщина невесело ухмыльнувшись сказала, что скорее всего, придётся рожать дома. Хелен ахнула, о такой возможности она не думала.
- А что же ты хотела, забравшись в такую глушь? Тут надо было ехать в город заранее, жить там в отеле или у знакомых до родов, что некоторые и делают. А добраться вовремя в такую погоду почти немыслимо. Можно ещё до местной поликлиники дойти, там всё-таки есть врачи и медсёстры.
- Вся проблема в том, что мне её не увести в машину, она так сильно сопротивляется. Мне кажется, она уже не способна рассуждать и действовать разумно.
- Не бойся, ты же сама рожала, ничего страшного, если и родит до приезда скорой помощи. Приготовь чистого белья, тазик с водой, ножницы стерилизуй. Справишься, не ты первая, не ты последняя.
Женщина говорила так спокойно, как будто принять роды было делом совсем обыденным и простым. Хелен вся дрожала от страха и волнения, она пыталась успокоить себя, вспоминая кадры из многочисленных фильмов, где роды принимал кто угодно и где угодно. Но такие мысли были слабым утешением, потому что она понимала, насколько кино далеко от действительности.
С трудом Хелен заставила себя собраться, приготовить всё необходимое, силком напоить дочь горячим брусничным чаем. Время тянулось невыносимо медленно, или им обеим так только казалось, Хелен прислушивалась к шумам за окном, не приехала ли машина. Но Ирис кричала так громко, так ужасно, что вряд ли что-либо другое можно было услышать. Кроме того, пурга за окном разбушевалась, и пригоршнями кидала снег в стекло и стены, ветер завывал и стонал в унисон с роженицей. Казалось, природа сопереживала Ирис и её страданиям, снег закручивался в спирали подобно тому как девочка извивалась на полу. Хелен уже казалось, что всё это происходит не с ними, не в настоящей жизни, а каком-то сне, где всё наоборот, и время движется вспять, будто это не дочь её мучается от болей, а она сама рожает Ирис. Они теперь уже вдвоём уплыли в мир нереальный, в мир страданий и мук, сосредоточившись на ощущениях и звуках изнутри. Хелен представляла, что она муха, пойманная в паутину, и огромный страшный паук подбирается к ней всё ближе и ближе, смотрит ей прямо в глаза, а она, пытаясь вырваться, увязает всё глубже в липкие сети. Заметив, что у Ирис закатываются глаза, Хелен снова позвонила в больницу. Акушерка инструктировала как проверить состояние дочери, узнать на какой стадии протекают роды. Ирис больше не сопротивлялась, она обмякла, была безвольной и неподвижной, лишь издавала стоны, подобные рёву, и смотрела в окно остановившимся взглядом. Хелен, как сумела, осмотрела дочь и к своему ужасу увидела тёмные волосы ребёнка. Значит ли это, что он скоро родится? Она уронила телефон на пол, пыталась спрашивать Ирис о чём-то, но ответом был всё тот же ужасный стон. Хелен смутно слышала голос акушерки, доносившийся из телефона, она пыталась вспомнить все смотримые ею художественные и документальные фильмы про роды, ей хотелось помочь девочке, но она ощущала собственную беспомощность. С последней схваткой Ирис страшно закричала:
- Мама, меня сейчас разорвёт! Мама, я умираю!
Хелен не помнила последующие полчаса. Она делала всё как во сне, почти не понимая сама, что происходит, на грани инстинкта, будто она превратилась в самку животного и действует, руководствуясь заложенной природой программой, не задумываясь и не пытаясь понять. Как в её руках оказалось это синеватого цвета крошечное существо? Существо не двигалось и не дышало, оно всё было в чём-то склизком и кровяностом. Крошечное беспомощное создание лежало на её руках, и жизнь медленно покидала его. Хелен могла ощутить это по коже и по тому, как тускнули краски на маленьком личике. Она вскрикнула, положила ребёнка на пол и стала делать искусственное дыхание, как учили когда-то на курсах первой медицинской помощи. Казалось, целую вечность она пыталась вдохнуть жизнь в малюсенькое тельце. Хелен очнулась, когда её тронула за плечо чья-то рука. Она подняла глаза и увидела вокруг себя людей с какими-то аппаратами и сумками. Она видела, как кто-то поднял малыша с пола, слышала голоса и отдаваемые команды, но она сама уже не присутствовала при этом. Она снова почувствовала, что сознание покидает её, как тогда, в больнице, когда она привезла дочь. Появилось чувство повторяемости мгновения, но лишь на миг. Затем чернота поглотила чувства и ощущения. Она очнулась на диване в гостиной. Рядом сидела Пяйви и смотрела на неё озабоченным взглядом. Глаза женщины улыбались, она вытирала лоб Хелен влажным платком. Хелен с трудом разомкнула губы:
- Как Ирис?
- Не волнуйся, всё нормально пока. У некоторых женщин бывает временное помутнение рассудка при родах. Её сейчас увезут в больницу, я думаю, всё будет хорошо. Малыш тоже сейчас в порядке. Он ещё очень слабенький, но дышит и врач думает, что поправится. Он родился с асфиксией, но благодаря твоим усилиям мальчик будет жить.
- Мальчик, - улыбнулась Хелен, - у меня, значит, внук?
- Ты отдохни сейчас. Медики оставляют тебе успокоительное лекарство, я буду тут с тобой, надо поспать и набраться сил. А Ирис и малыша увезут в больницу. Завтра мы с тобой съездим к ним.
- Который час?
Когда Хелен услышала ответ, то не поверила своим ушам. Ей казалось, что прошла целая вечность, а на самом деле всё свершилось за каких-то четыре часа. Вот тебе и первые роды. Если бы они отправились в больницу, то рожать бы пришлось в машине, посередине заснеженного леса. Хелен встала, подошла к окну и долго смотрела на бушующую там пургу. Весь двор был завален снегом, скорая помощь не могла подъехать к дому, они шли по снежной целине от шоссе. Хелен наблюдала, как двое мужчин несут носилки с Ирис к дороге. Пяйви догадалась позвать соседа с трактором очистить дорогу от шоссе к дому, огни подъезжающей машины скорой помощи уже светились в глубине дорожки. Санитары с носилками направились туда. Медсестра-акушерка несла на руках маленький свёрток, являвшийся её внуком. « Поздравляю, Хелен, ты теперь бабушка, - сказала она себе.»
Лаури вертелся на стуле и крошил хлеб.
- Лаури, прекрати сейчас же, - прикрикнула Хелен от плиты. – Нельзя играть хлебом. Доедай скорей кашу и пойдёшь смотреть мультик.
Малыш продолжал рассыпать крошки по столу, не обращая внимания на замечания. Хелен ничего не оставалось, как снять его со стульчика и отправить в комнату. Лаури был очень своенравным ребёнком, с ним нелегко было совладать. Хелен не могла назвать его капризным, он не скандалил и не плакал по пустякам, но всегда пытался настоять на своём. Где-то вдалеке задребежжал телефон. Хелен пыталась вспомнить, где она оставила мобильник. Ага, наверное всё ещё в сумочке, мы же в магазин сегодня ходили, - догадалась Хелен. Слава богу, звонивший был настойчив и не сдался до тех пор, пока Хелен не нашла телефон в сумке. Это была Кирсти, старая подруга из Тампере.
- Хелен, как дела, давно не звонила.
- Привет, спасибо, что не забываешь. У нас всё по-старому. Ирис в Рованиеми, мы с Лаури тут вдвоём справляемся. У нас ещё не весь снег стаял, но в лесу просто замечательно. Каждый день не перестаю удивляться красоте. Я всегда весну любила, но здесь – это просто праздник.
- Рада за тебя, что не теряешь способность радоваться жизни и её чудесам. Как Ирис, всё нормально сейчас?
- Да, спасибо, период репрессии длится уже долго. Врачи говорят, что, может быть, болезнь не возобновится.
- Я слышала, что психические заболевания не проходят, они только замирают на время.
- Понимаешь, Ирис ведь так и не поставили никакого конкретного диагноза, был послеродовой психоз, потом депрессия, но шизофрению или какую-нибудь другую подобную патологию не диагностировали. Ей просто надо избегать стрессов, нервных нагрузок и прочих отрицательно заряженных переживаний.
- Но ты-то понимаешь, что в жизни их не минуешь. И потом, разве послеродовой психоз может длиться два года?
- Нет, Ирис и не лечилась два года подряд, у неё были светлые промежутки, потом опять обострение. Но теперь уже почти год всё нормально. Она поступила в школу косметологии в Рованиеми вместе с подружкой. Мне остаётся только надеяться на лучшее. Я прекрасно понимаю, что не смогу всю жизнь контролировать Ирис. В прошлом месяце ей исполнилось восемнадцать, я теперь не могу решать за неё даже юридически.
- Ты прости, что я любопытствую, я переживаю за тебя, тебе бы о своей жизни подумать пора, годы-то идут.
- А это всё и есть моя жизнь. Разве не так? Моя, а то чья же ещё? Я постоянно о ней думаю, - Хелен усмехнулась.
- Я имею в виду твою личную жизнь. Так и не встретила никого?
- Кирсти, я никого и ничего не ищу. Если судьба одной детей растить, я справлюсь. Тут ведь кому как на роду написано.
- Это ты напрасно. Надо судьбу свою в руки брать и лепить. Само счастье с неба не свалится. Ты не думала о возвращении в город? Может хватит уже вести отшельническую жизнь, в лесу прятаться? – она говорила шутя, но ждала серьёзного ответа.
Хелен посмотрела в окно, на тонких ветках корявой лапландской берёзы проклёвывались зелёными точками листики. Почки набухли как груди кормящей матери, вот-вот капля зелени появится на вершинке. Во мху топорщились первоцветы, белые и голубые, как капельки неба на земле. Она вспомнила как они с Лаури ловили рыбу в реке неподалёку от дома, и восторг малыша, когда большой таймень закачался на крючке. Она вспомнила свою библиотеку, благодарных слушателей и малышей, с замиранием сердца следящих за ходом сказки в кукольном спектакле.
- Знаешь, Кирсти, а счастье уже свалилось мне в руки. Хоть ты и не поверишь. Ты приезжай, посмотри сама. Обещала ведь навещать, а отделываешься звонками.
- Всё не могу найти промежуток времени для дальней поездки. Скоро в отпуск, но мы с Пертти купили путёвки в Италию. Ты бы тоже съездила куда-нибудь. Я говорила с твоей матерью, она готова с правнуком посидеть.
- Да, они с сестрой опять приедут ко мне скоро. Им тут понравилось, каждый год теперь навещают.
Попрощавшись с Кирсти, Хелен подумала, что подруга вряд ли приедет. Жизнь разлучила их, и водоразделом служит не столько расстояние, сколько мировоззрение. Многое из того, что они вместе ценили когда-то в молодости, чего добивались, перестало теперь иметь значение для Хелен. Карьера, зарплата, престижный и одновременно любящий мужчина рядом – больше не волновало её. Она любила саму жизнь, каждый её прожитый день, каким бы он ни был. Она ощущала радость внутри оттого, что идёт по лесной дороге и вокруг поют птицы, оттого, что может дать людям нечто, что им интересно, оттого что кареглазый олень облизывает ей руку. Но больше всего она радовалась тому, что её маленький внук живёт, развивается и улыбается им. Ирис не признавала ребёнка больше года, она не хотела его видеть или слышать о нём от Хелен, она провалилась в бездну отчаяния и забвения. Но Хелен была терпелива, она уже верила в то, что наступит завтра и Ирис проснётся от своего сна. Она просто заколдована злой волшебницей, погружена в липкий сон. Но однажды звонкая капель жизни разбудит девушку. Она откроет глаза, выглянет в окно, увидит белочку с шишкой в лапках, улыбнётся и скажет: « Мама, посмотри какое чудо!» Хелен не решилась оформить себя матерью Лаури. Она считалась его опекуном до совершеннолетия Ирис, а потом просто бабушкой. Когда год назад Ирис вернулась домой из больницы, Хелен сразу заметила произошедшие перемены. В глазах дочери не было той щемящей тоски, что последние годы светилась в её взгляде. Ирис сначала очень робко присматривалась к малышу, гуляла вместе с ними к озеру и вдоль реки. Она называла его по имени и как будто пыталась прислушаться к собственному голосу, произносящему имя ребёнка. Он звал её Ирис, а Хелен звал мамой. Хелен старалась оставлять их наедине, хоть и ненадолго, поручать Ирис забирать мальчика из библиотеки. Дочь больше не сопротивлялась, как ранее, хоть и не проявляла нежности или привязанности к ребёнку. Однажды, вернувшись из магазина, Хелен застала их возившимися на полу. Лаури весело хохотал от щекотки, а Ирис тормошила его и дула в его белый мягкий животик. Связь между ними рождалась медленно, но неизбежно. Постепенно Ирис начала брать мальчика на руки, прижимать его к себе. Хелен боялась нарушить идиллию, старалась уйти на второй план, всегда, когда мама Ирис играла или возилась с Лаури. Однажды вечером она заглянула в спальню, где Ирис усыпляла малыша и увидела их двоих на кровати. Они лежали рядышком и спали. Ручонки мальчика обнимали Ирис за шею, его лобик прижимался к её губам. У Хелен сжалось сердце от нежности и любви к этим двум существам, нашедшим друг друга. С тех пор Лаури называл их мама Ирис и мама Хелен. В конце зимы Ирис поступила в школу косметологии и уехала в Рованиеми. Они жили с подругой в студенческом общежитии, и Ирис звонила каждый вечер, а по выходным приезжала домой. А Лаури бежал ей навстречу, раскинув ручонки с воплями: мама Иис пиехала! И столько радости было в этом крике, столько неподдельного чувства. А Кирсти ещё считает, что у меня нет личного счастья, - подумала Хелен. Но почему же тогда она порой плачет по вечерам, уткнувшись в подушку, почему отворачивается, видя влюблённую пару на тропинке в лесу? Счастье, а что оно? Что значит это слово для меня? - думала Хелен. Временами ей казалось, что жизнь её наполнена смыслом и содержанием, но иногда сердце щемило от непонятной тоски по чему-то забытому. А может и не было у неё этого никогда, может и не знакома она лично с госпожой по имени Любовь. Кто скажет, кто ответит? Однажды они говорили с Пяйви на эту тему, долго, до утренней зари, разве можно исчерпать тему любви в разговоре двух женщин? Пяйви тогда сказала:
- Ты как любовь понимаешь-то, по книгам что ли? Я всё ждала, что буря меня захватит, завертит и понесёт в заоблачные дали. Так, чтобы щипало в груди и дышать было трудно, чтобы не видеть ничего кругом кроме его глаз, и не слышать ничего, кроме его голоса, нашёптывающего ласковые слова. Но не дождалась. А потом поняла вдруг, что напрасно и ждала. Приедет мой Сеппо после долгого отсутствия в тундре, подойдёт молча, а я тесто замешиваю и будто не слышу его. Он обхватит меня своими ручищами сзади, голову на плечо мне пристроит и дышит в шею часто. А у меня внутри тепло разливается ровное и успокаивающее. И хорошо нам обоим. Поняла я тогда, что это и есть моё понятие о любви. Без слов красивых, без костра в степи. Чтобы был дом общий, и он чтобы всегда возвращался ко мне, что бы ни случилось, как долго бы ни отсутствовал.
- А у нас с Кари всё наоборот было. Сначало год страсти сумасшедшей, а потом каждый так и смотрел, как бы улизнуть из дома в одиночку. Мне казалось, что он мне мешает, а ему – что я ему. Терпели соседство, лишь короткими мгновениями вспоминая то, что нас соединило однажды. Ссорились часто по пустякам, порою и вовсе без повода, лишь бы досадить друг другу. Вот Ирис и выросла без почвы под ногами, не умея строить отношения с родными людьми.
- Ты шибко не вини себя. Не всё в жизни в наших руках. А Ирис ещё найдёт почву свою, на твёрдую дорожку выйдет. Если бы всё так просто объяснялось, если бы всегда можно было виноватых найти. Я в первые годы семейной жизни думала, что не вынесу тишины. Ну ты видела Сеппо. Он может за вечер слова не сказать. Сядет в кресло и молчит. И ему комфортно и хорошо. Это его представление о доме и счастье, что можно не заставлять себя говорить. Он когда рот открывает, так как будто рожает каждое слово в муках. Трудно ему это. Знаю, что чувствует так же как и другие, переживает, но словами ничего выражать не может и не хочет. А у нас в семье наоборот, все много говорили, мать с отцом как новостями делиться начнут, так не остановить. Вот я и страдала поначалу. А потом приспособилась, научилась своё желание поболтать реализовать в другом месте, а если мужу что сказать надо, так он всегда слушать готов, хоть часами. Сам в ответ лишь кивает или отрицательно головой машет. Смешно бывает, умора!
- Как же он предложение тебе сделал, раз так говорить не любит? Молча что ли?
- Без слов. Достал из кармана кольца обручальные и молча мне протянул, а в глазах надежда светится. Я, подчиняясь его игре, так же молча одно кольцо себе на палец надела, а другое ему, - Пяйви засмеялась, - мои родные надо мной подсмеивались, говорили, что на венчании, когда пастор свой главный вопрос задаст, мой Сеппо кивнёт в ответ. Но он молодцом, не подвёл, произнёс громко и чётко: Да, - она улыбнулась воспоминаниям.
Хелен вздохнула, все её романы кончались печально, мужчины уходили, часто даже не простившись. Надоедала она им что ли. Нет, с мужчинами ей не по дороге, нечего и надеяться, да и возраст уже не маленький. На что словоохотливая Пяйви тут же возразила:
- Какой возраст, о чём ты Хелен!? Моя бабушка вышла замуж в третий раз в семьдесят два года и вся светилась от любви. Видела бы ты этих голубков. Они отправились в свадебное путешествие на Кипр, бабушке позарез хотелось искупаться в том месте, где Афродита вышла из пены. А ты говоришь возраст.
Когда приехали мама и сестра, лето уже было в полном разгаре. Лапландское лето не сравнить с летом в Тампере. Наверное оттого, что оно такое короткое, оно спешит и захлёбывается собственным буйством. Солнце освещает землю круглосуточно, недовольно терпя соседство луны по ночам, а зелень кричит и извивается по земле, чтобы все заметили, успели увидеть. Нарядный брусничник сплошным ковром покрывает лесные поляны, выстреливая свои маленькие белорозовые цветочки навстречу солнцу. Корявые берёзы и осины соревнуются в пышности кроны и шелестят на ветру: посмотрите на нас, посмотрите на нас, мы одели зелёные платьица, мы распустили кудри! А как звонко бегут порожистые речки, торопясь унести как можно больше воды в озёра, чтобы потом надолго замереть там подо льдом. А озёра! Как огромные голубые глаза, переполненные слезами с изумлением и страхом взирающие на мир. Совсем скоро снова придёт старуха Зима со своим дедом Морозом и закроет глазки тундре, закуёт в лёд озёрные воды. Когда Хелен впервые увидела цветущее морошкой болото, она просто обомлела. Кто не видел этого чуда, тот не поймёт. Много удивительных цветов украшает лапландское лето, Хелен и не подозревала об их существовании. Все они наперегонки распускают лепестки и нарочито небрежно склоняют свои красивые головки, как скромницы-девицы на первом балу. Лишь мудрые ели и сосны снисходительно смотрели на всё это убранство и позволяли себе небольшую, едва заметную волность – выпустить золотистые свечки на кончиках веток, свой скромный вклад вечнозелёных красавиц, которым нечего терять. Хелен, как ребёнок, каждый год радовалась этому периоду цветения и торжества природы. Мама и сестра наперебой удивлялись чистоте воздуха и тишине вокруг. Приехала на каникулы Ирис. Внезапно в их маленьком домике стало тесно, и Хелен вспомнила совет Кирсти съездить куда-нибудь. Но куда? Ей не хотелось сейчас на шумный южный курорт, не тянуло в пыльный город. И в то же время ею вдруг овладело непреодолимое желание окунуться в чужую жизнь, увидеть что-то новое и проверить, не пошатнётся ли её теперешнее восприятие мира в незнакомой обстановке. Мать обрадовалась, узнав, что Хелен захотела отвлечься от будней, она поддержала её решимость уехать от близких ненадолго. Чтобы не откладывать намерения, она купила газету с объявлениями и стала искать горящие путёвки. Но что-то ни одно из них не грело душу, не вызывало желания тут же рвануть в заветную даль. Хелен задумчиво листала шуршащие листы и пыталась вообразить себя где-нибудь на берегу тёплого моря. А что я ищу чего-то далёкого, когда ещё своей страны не видела. Сяду в вагончик и поеду куда глаза глядят. Хелен порывисто встала и выбежала на крыльцо. Она смотрела вокруг и думала, в какую сторону лучше отправиться. Ехать ли дальше на север, забраться в тундру глубоко, или рвануть к югу, где на каждом километре заправка и кофейня, где движение оживлённое в любое время суток, и жизнь кипит? Хелен забралась в свой вагончик, приютившийся за домом, достала карту и стала изучать дороги и значки на них. Взгляд её привлекло побережье Ботнического залива. Дорога проходила вдоль берега от Кеми до Оулу и далее вниз до Пори. Вот тебе и море, - подумала Хелен. Она решила добраться до Торнио, ей всегда хотелось навестить этот странный город, половина которого находится в Финляндии, а половина в Швеции, а потом уже насколько хватит энтузиазма спускаться вдоль берега к югу. Хелен даже разволновалась, приняв решение. Она побежала в дом собираться, скоро вернутся с прогулки в лесу другие женщины её семьи и Лаури, и она поделится с ними своими планами. Отправляться в путь можно хоть завтра, она в отпуске. Хелен насыпала кофе в кофеварку, налила воды и принялась мыть посуду под бурчание аппарата и собственное мурлыканье. Может быть её поджидает нечто необычное и волнующее, может судьба приготовила ей сюрприз? Может жизнь моя только на пороге кульминационного момента? – фантазировала Хелен.
Она путешествовала уже три дня, три дня дороги и одиночества. Хотя пейзажи за окном соревновались в красоте и привлекательности, их прелесть не радовала, так как её не с кем было разделить. Хелен ощутила острое одиночество, она уже давно не испытывала этого чувства. Дома её порой посещала тоска, но стоило ей взглянуть на белую головку Лаури, как в сердце шевелился тёплый комочек нежности и любви, прогоняя тоску. Здесь же, вдали от родных, она поняла, как не хватает ей рядом хотя бы тихого присутствия любящего мужчины. Всё же человек – существо парное, и как не стараемся мы убедить себя в том, что справимся и по одиночке, а пустое место в сердце требует заполнения. Хелен вспомнила множество прочитанных ею статей о том, как участились нынче разводы, как много стало матерей-одиночек, как молодёжь не желает вступать в брак. Неужели эта тенденция будет процветать и далее? Не хотелось верить, что счастливые браки изжили себя, что современный человек не хочет жертовать личными удобствами и идти на уступки даже ради любимого человека. Она вспомнила недавний разговор с Ирис, которая сказала, что любовь не стоит того шума, который подняли вокруг неё. Хелен тогда пыталась убедить дочь, что просто её миг ещё не наступил, она не встретила человека, который заставит её сердце замирать от волнения и трепета. Ирис поджала губы и выпалила, глядя матери прямо в глаза:
- И к чему привёл ваш с папой трепет? Трепещите теперь порознь. Что толку оттого, что ваши сердца замирали пару лет? Я согласна, что здоровому человеку нужен секс, а всё остальное – сказки про Золушку.
- Доченька, мой неудачный брак ещё не о чём не говорит. Я виновата перед тобой, что не сумела сохранить любовь, не стала бороться за свои чувства, но именно любовь друг к другу делает нас людьми.
Тогда она не сумела убедить дочь, ей было бесконечно жаль девочку, но Хелен казалось, что безверие Ирис временное, в один прекрасный момент она влюбится и ей не нужны будут аргументы в защиту чувств. Она уже научилась любить сынишку, встретит и мужчину, достойного любви. А она сама? Верит ли она в то, что и её главная встреча впереди? Хелен заехала на стоянку. Дорога вилась вдоль моря. Она вышла из машины и села на деревянную скамью, обратив взгляд к воде. Почему северное море никогда не бывает лазурным или бирюзовым, как южное? Хелен смотрела на стального цвета волны, кружащих над водой чаек и представляла себя одиноким парусником, предоставленным воле судьбы. Она бежала сломя голову от всех своих прежних устремлений и надежд, лишь бы спасти Ирис, повернула свою жизнь на сто восемьдесят градусов. Ей удалось обрести покой в душе и равновесие, она увидела то, что ранее было для неё сокрыто сетью ложных идеалов. Теперь, она чувствовала это, начинается новый период. Хелен ещё раз бросила взгляд на море. Почему-то её больше не вдохновляли красоты новых пейзажей, возможность приключений и открытий. Ей хотелось домой, усесться за деревянный стол у окна, пить чай и поболтать с Пяйви. Или попросту забраться с ногами на диван, взять в руки новую книгу, и углубиться в мир чужих мыслей под щебет птиц за окном. Господи, чего я ищу? Я так соскучилась по Лаури и Ирис, по посиделкам в библиотеке, по звону оленьих колокольчиков. Хелен почти бегом вернулась в машину и взяла курс обратно на Кеми. Скорей домой, к родным и близким!
Осталось километров двести до дома. Знакомые пейзажи ласкали глаз, кривые берёзы казались милыми и родными. Она прожила здесь меньше четырёх лет, а прикипела душой, приросла к лапландской земле, как пересаженное дерево пускает корни в незнакомую почву и начинает приносить плоды своей кормилице. Лаури начал говорить на местном наречии, да она и сама уже не употребляла слов, присущих жителям Тампере. Хелен решила выпить чашечку кофе на заправке, после того, как залила полный бак бензина. Она зашла в маленький домик, напоминающий избушку сказочного персонажа. Внутри вкусно пахло булочками, и хотелось сесть на скамью, покрытую оленьей шкурой, и вытянуть ноги. Расплатившись за кофе и пончик, Хелен села к окну. Она пила кофе и смотрела на молодой лесок, очевидно недавно посаженный. Деревца росли ровными рядами и были все почти одинаковой высоты, не более метра. Она окинула взглядом уютный интерьер кофейни и только сейчас заметила, что не одна. У противоположной стены, так же у окна, сидел мужчина. Он тоже отпивал кофе и поглядывал на Хелен. Заметив её взгляд, мужчина кивнул и улыбнулся приветливо. Он был одет в лёгкие брюки синего цвета и белую рубашку с коротким рукавом. Рубаха, расстёгнутая у ворота, обнажала кусок загорелой груди и шеи. Волосы его, почти все седые, были удивительно густыми и блестящими. Хелен, как заворожённая, смотрела на загорелый треугольник у ворота рубахи. Ей вдруг захотелось подойти и потрогать пальцами кожу. Она испугалась собственного порыва и отвернулась к окну. Когда мужчина внезапно оказался рядом и коснулся рукой её плеча, Хелен вздрогнула, как от ожога. Он сел напротив и, по-прежнему улыбаясь, спросил:
- Мы не знакомы?
Хелен отрицательно замотала головой.
- Мне показалось, что ты смотришь на меня, будто пытаясь что-то вспомнить, - сказал мужчина, - меня зовут Паули. Ни о чём не говорит?
- Нет, кроме того, что моего отца тоже зовут Паули. Просто мне сначала показалось, что я одна в кафе, - ответила Хелен, оправившись от наваждения.
- Можно полюбопытствовать, куда путь держишь?
- Я домой еду, путешестововала вдоль побережья.
- И далеко ещё?
- Да нет, километров двести осталось.
- А мне меньше сотни. Я тоже домой возвращаюсь. По делу в Кеми мотался.
Хелен смотрела на его шевелящиеся губы, на жесты рук, на упавшую на лоб прядь, и чувствовала себя загипнотизированной. Как будто она находится в каком-то другом измерении, третьем мире, а Паули – посланный ей ангел. Она не понимала, почему ей так нравится слушать его, разговаривать с ним, смотреть на него. Она отвечала на все его вопросы, сама не слыша собственных ответов, это было неважно, важно было лишь продлить разговор, чтобы он никогда не кончался. Они пили уже по третьей чашке кофе. Хелен знала, что Паули – инженер-конструктор, у него своя фирма. Он работает один, выполняет проекты по заказу и ездит по всей стране в поисках заказчика. Работы хватает, но он не стремится к большим заработкам, живёт один в лесу, так же как и Хелен. Они говорили обо всём на свете. Она не помнила, когда и с кем, так много разговаривала на такое количество тем. О себе оба поведали мало, лишь место жительства, род занятий. Когда Хелен сказала, что живёт с внуком, Паули рассмеялся:
- Бабушка значит, а мне показалось, молодая, - он подмигнул ей, - мне полтинник в этом году.
- У-уу, тогда я действительно молодая, мне немного за сорок перевалило, - засмеялась Хелен.
Они спохватились только когда хозяйка кафе подошла и смущённо сообщила, что собирается закрываться. Оба замолчали. Хелен пыталась судорожно придумать повод для следущей встречи. Но Паули её опередил:
- Поздно уже, я ближе живу. Поехали ко мне, переночуешь, а утром домой, - он посмотрел ей в глаза. Хелен не отвела взгляда и кивнула.
Она ехали за ним и думала, что наверняка запаникует, как только войдёт в его дом. На нейтральной территории кафе было легко беседовать, а наедине в доме посреди леса наступит неловкость, которую непросто будет преодолеть. Тем не менее она послушно следовала за его машиной. В конце пути дорога была такой узкой, что ветки елей хлестали по окнам её вагончика. Наконец она увидела дом, построенный из цельного бревна янтарного цвета. Широкие ступени вели на просторную веранду, украшенную скульптурой из переплетённых корней сосны. Хелен часто видела в лесу такие сухие пни с корнями на поверхности земли, но ей не приходило в голову, что из них можно сотворить предмет интерьера. Паули шёл на оглядываясь, уверенный в том, что Хелен следует за ним. Стены дома и изнутри были бревенчатыми, деревянный пол блестел чистотой. Кроме спальни, кухни и гостиной дом имел ещё и просторный кабинет, весь уставленный стеллажами с книгами и папками. На столе компьютер и рядом удобное кожаное кресло с высокой спинкой, вот и всё убранство кабинета. Во всём облике жилища явно не хватало женской руки, не было ничего нефункционального, типа рамок с фотографиями или безделушек. На полу полностью отсутствовали коврики или половики, на окнах только жалюзи, ни одной занавески. Зато перед диваном на столе стояла ваза дизайна Алвара Аалто полная лесных цветов. А в углу гостиной возвышался огромный фикус. Хелен прошла и села на диван. Паули удалился к кухонному блоку. Он принёс блюдо с апельсинами и поставил на столик перед гостьей.
- Перекуси пока фруктами, а я ужин сготовлю.
- Ужин? – Хелен удивлённо подняла брови.
- Мы же с тобой только кофе пили весь вечер, надо и поесть перед сном. У меня рыба свежая есть, сейчас быстренько пожарю. А картошка во фритюрнице за три минуты готова будет. Мне дети на прошлый день рождения эту штуку подарили, очень удобная вещь.
Хелен с удивлением смотрела, как он ловко справляется с разделкой рыбы и вспоминала неуклюжие потуги Кари помочь ей на кухне.
- Ты не говорил ещё, у тебя много детей?
- Трое, но они все взрослые уже. Старшему двадцать шесть,среднему двадцать четыре, а младшей дочери двадцать один. Живут самостоятельно, но внуками ещё не осчастливили.
- Всё равно ты богатый, у меня одна дочь.
- Зато у тебя уже внук есть. Я помню, когда в детстве с бабушкой ходил к её подругам, они всё меж собой количеством внуков хвастались, как главным достижением жизни.
- А ты так не считаешь? – улыбаясь, спросила Хелен. Внутреннее напряжение постепенно пропадало, она уже не сидела на краю дивана, а провалилась в его мягкость, с удовольствием откинувшись на спинку.
- У каждого свои цели, - серьёзно ответил Паули.
Они ужинали почти молча, лишь изредка произнося ничего не значащие фразы. Потом Паули убирал со стола, а Хелен любовалась лесом из окна, погрузившимся в лёгкий туман. Ночи ещё были белыми, на светлом небе робко светил белёсый месяц, будто смущаясь собственного присутствия. Хелен опять заволновалась, что теперь надлежало сказать, спокойной ночи?
- Баню согреть? – спросил Паули.
- Спасибо, не надо, - она повернулась к нему лицом.
Паули подошёл к ней вплотную и порывисто прижал к себе. Губы её оказались у самой ложбинки под кадыком, у основания шеи. Хелен зажмурилась и поцеловала эту ямку, в которой пульсировала под тонкой кожей кровь. Смущение пропало, напряжение тоже, она ослабла в его руках и закинула руки ему на шею. Хелен не размышляла, она чувствовала великую силу природы, толкающую её в объятия мужчины, соединяющую их в одно целое. За окном отчаянно громко закричала какая-то ночная птица, как будто провозглашая главенство законов природы над всем остальным.
Хелен полюбила до самозабвения в буквальном понимании этого слова. Она растворилась в любимом, впервые поняв, что такое дарить любовь, ничего не желая взамен. Весь день Хелен ждала звонка Паули, и услышав его голос, чувствовала волну радости, вздымающуюся откуда-то изнутри, и подкатывающую к самому горлу, почти препятствуя дыханию и голосу. Нет, она ничем не жертвовала, он не требовал от неё жертв, он просто вошёл в её жизнь стремительно и неотвратимо, вошёл как хозяин и прочно занял своё место, то пустующее место в душе, что ныло порой своей пустотой. Теперь Хелен казалась, что она задыхается от переполненности чувствами. С ним было просто, с ним всё было просто, она не думала, что сказать, как поступить, она шла по наитию, руководствуясь только голосом сердца. Может ей только так казалось, но их чувства, их отношения были настолько естественны и гармоничны, что Хелен, как никогда, ощущала в себе силу и целостность. Каждая минута, проведенная рядом с ним, воспринималась ею как подарок судьбы. Они не говорили о будущем, оба жили лишь настоящим счастьем, боясь загадывать или заглядывать вперёд. Нет, он не был идеальным, просто его недостатки не имели значения, она готова была не видеть и не замечать их. В нём было столько нерастраченного душевного тепла, что Хелен таяла, согретая его лучами. Расстояние в сто километров, разделяющее их, казалось мизерным. Хелен выучила наизусть каждый изгиб дороги до дома Паули, помнила все колдобины и впадинки, сучки и ветки. Это была её дорого к счастью, по которой она не ехала, а летела. Маленький Лаури научился по глазам Хелен узнавать, предстоит ли им сегодня поездка или нет. Если она вскакивала со своего места у рабочего стола в библиотеке стремительно и летящей походкой кидалась к вешалке за сумкой, значит, они опять понесутся к милому дяде, у которого есть свой олень и прирученные белки на крыльце едят семечки прямо с руки. Малыш тоже привязался к Паули, тянул к нему ручонки и чувствовал себя у него как дома. Хелен казалось, что с момента их знакомства прошла целая вечность, хотя на самом деле шёл второй месяц. Северное лето заканчивалось, так же стремительно как и начиналось. Берёзы переодевались в жёлтые платья, а вместо цветов в лесах и болотах красовались ягоды. Реки текли степеннее, а по ночам зеркала озёр уже отражали звёзды и яркую луну, которая наконец-то чувствовала себя полноправной хозяйкой ночного небосвода.
Однажды субботним вечером, выйдя после бани на крыльцо дома Паули, Хелен вдохнула полной грудью запахи осеннего леса. Малыш уже спал в тишине дома, прижав к себе тряпичного мишку. Паули ещё парился, а она чувствовала кожей приятную прохладу ночи и ждала, когда он наконец выйдет из сауны, и прижмёт её к своему горячему телу. Хелен задрожала под полтенцем, но не от холода, а от поднявшегося внутри волнения ожидания. Она услышала, как скрипнула дверь бани, и вошла в дом навстречу мужчине, чувствуя себя любимой и желанной. Никакое другое чувство не может сделать женщину счастливой, теперь она наверняка знала это. И ещё она постигла, что значит слово любовь для неё. Это желание отдать всю себя без остатка, без сомнений и сожалений и не считать это жертвоприношением.
Паули уснул с улыбкой на губах, а Хелен не спалось. Ей казалось, что она полна энергии и погружение в сон было бы насилием над собой. Она встала, накинула халат и вышла на крыльцо. Ночи были уже прохладными, но внутренний огонь не погас и согревал Хелен. Она сидела на деревянных ступенях и смотрела на освещённый луной лес перед домом. На нарядные, пушистые ели, на стройные сосны, вонзающие свои янтарные стволы прямо в черноту ночи, на кудрявый мох, украшенный розовыми ягодами брусники. Хелен задумалась о том, закончилась ли её борьба за дочь, или враг только притаился на время. Она верила в лучшее, но была готова в любую минуту начать всё с начала. Надолго ли её счастье с Паули? Страх потерять сегодняшнюю радость иногда закрадывался в душу. У изгороди фыркнул Кай – домашний олень. Хелен посмотрела в его сторону. Добрые глаза слегка посверкивали в темноте. Хелен махнула зверю рукой и улыбнулась. А что если бы лес из страха перед зимой так и не надел своего летнего убранства, а реки перестали бы течь из страха быть закованными в лёд? Я приму тебя, моя судьба, какой бы ты не была!
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Моя жизнь
© Copyright: Ольга Ежова, 2003
Свидетельство о публикации №203072300041
Свидетельство о публикации №203072300041
Рецензии
Мне нравится скандинавская литература своей простотой и честностью. Простой и честной литературы на этом сайте явно не хватает. Жаль только, что некоторые предложения своим построением напоминают "Ридерз Дайджест". Но эти места можно прокрутить мышью.
Эн Калеткин 23.07.2003 12:05 • Заявить о нарушении
Эн Калеткин 23.07.2003 12:05 • Заявить о нарушении
Спасибо за добрые слова. Доброе слово и кошке приятно. Я ведь только через три года ваш отклик увидела. Позор! А насчёт языка вы правы. Знаю что примитивен, литературного образования не хватает, я инженер-механик. Но грешу графоманством. И не могу себя остановить, здесь с Скандинавии душа моя нашла дом и покой. Может она тут и родилась?
Ольга Ежова 16.06.2006 14:52 Заявить о нарушении
Ольга Ежова 16.06.2006 14:52 Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.