La grand

La grand


Астрология! Магии!
Дивной мистики науки.
Крестики, нолики,
Полоски на ладони.

Знаки магические,
Цифры любимые.
Дни безотрадные,
Часы благоприятные.

Свои законы масти,
Звезды именные свои.
Камушки для счастья.
Ах! Мне карты не так легли.

Кто поверит, будет ждать.
Сто подслушав, будут красть.
Для меня счастливая буква «И».
Попугаям, обезьянам: «И» -щи.

Настроение было отвратительным и, чтоб его хоть как то чуть поправить, я решил пройтись по магазинам одной из тысяч привлекательных улиц города. Во все подряд заходить не хотелось и для своего оправдания я стал выбирать те, которые торговали обувью и одеждой. Мои соответствующие туалеты уже совсем поизносились, если не до огромных дыр, то до засаленных локтей и лацканов пиджака это точно. А маленькая дырочка на складке одного из теплых ботинок, которые я носил уже более пяти лет, пропускала влагу в самые неподходящие для меня минуты, отрезвляя противной, холодной, стекающей по пальцам жидкостью грязи, когда я попадал ногой в лужу. Для принятия вынужденного решения о покупках требуется соответствующий сбор информации о стоимости, это-то дополнительно подвигло меня к сегодняшнему путешествию. В наше время на улице магазины не проблема, все первые этажи домов мало-мальски приличных улиц центра города давно скуплены под их и офисную деятельность. Кстати это не ухудшило внешний облик города. И вот на моем пути встретился один из современно оформленных обувных бутиков.
 Заходить, наверное, бесполезно. К ценам таких предприятий торговли надо готовиться внутренне хотя бы неделю. Однако еще противнее бродить совсем праздно шатающимся и я все таки открываю дверь. Великая сентенция А. Райкина о необходимости хоть какого-нибудь дефицита в стране в настоящее время реализуется не отсутствием товаров на прилавке, но пустыми карманами ее граждан.
Название магазина вполне известно каждому любителю сказок - «Каменный цветок». Трудно найти более русский символ из великолепнейшей фантастической баллады П. Бажова. Но, к сожалению, отдавая дань современности, размещены в нем итальянские товары - женская и мужская обувь. Магазинчик небольшой. На 20-30 квадратных метрах расположено несколько полочек с обувкой, довольно модных мотивов. Даже непривычно было в такой тесноте увидеть компьютер и трех дувчушек миловидных форм и внешности лица. Их вышколенная вежливая «отмороженность» позволяла предполагать, что они готовятся в самое ближайшее время как минимум для показа мод на подиумах великой Франции. Держались скромно - приятно качественно обслуживаться. Одна из них, с тем же видом слуг Снежной Королевы рассказывала о достоинствах своего товара и мне пришлось, зная завершение этого небольшого диалога, прервать ее вопросом о стоимости товара. Ценники отсутствовали, что дополнительно свидетельствовало о том, что их продукция  для меня является только актом зрелища, а ее непринужденный рассказ не найдет отклика моего портмоне. Как великие фокусники, наверное, так же привыкшие к аналогичным завершениям всех встреч с покупателями, занятая мною «модель» ухватилась крепкой пятерней за сапог и, приподняв его картинно в  воздухе, посмотрела на подошву, как будто видела ее впервые. На том месте, которым ходят по земле был ценник с четырехзначной цифрой нашей валюты, по стоимости приближающейся к десяти тысячам рублей.      
Хоть я это приблизительно ожидал увидеть, но все-таки отшатнулся в недоумении и, стараясь независимо улыбаться, со словами благодарности стал ретироваться. Мои же брюки, которыми я так гордился, нося их и в зной и в стужу в течении многие лета, у этих «хозяек медной горы», за последние десять лет научившихся людей оценивать только по цене одежки, не признавая ни каких иных критериев, вызвали их ответные, но пренебрежительные улыбки. Из этого небольшого психологического акта, который происходит в нашей жизни с каждым, иногда по десятку раз на день, мне стало ясно, что хоть они и хорохорятся, якобы, причастностью к великой Европе, но за этот день, а, скорее всего за неделю, а может и за месяц, я был здесь единственный покупатель.   
Понурив голову, перешел через улицу и пошел в обратном направлении. Не стараясь бороться с врожденным  чувством необходимости читать вывески над головой, обнаружил интересную для меня - «Музей - выставка - продажа». Решил заглянуть, наверное смогу лучше провести время, чем отскакивая от ценников под подошвой. Швейцар отсутствовал, хотя какой-то бубнящий рокот стал достигать моих ушей, но это казалось столь далеко и даже не понятно из-за дверей ли производился шум. Эта беседа, наверное, интриговала только очень посвященных в излагаемую бубнящим проблему, звуки даже не были похожими на призывы посетить выставку.
Дверь открывалась внутрь. Приятно звякнул серебренной песнью небольшой медный колокольчик. Висел он на совершенно старой облезлой бечевке укрепленной на ржавом гвозде, вбитым в притолок. Повел глазами по левой стене и в конце ее увидел свет из открытой двери, именно в этом направлении показывали несколько белых стрелок, выполненных в виде босых ног невысокой женщины, ребенка или пигмея мужчины. Затем мой взор уперся в стену напротив, вернее в картину, которая полностью ее закрывала. Я обалдел...
На меня в упор смотрела мадонна. Совершенно голая. Ни какая мельчайшая тень одежды не беспокоила ее плотно сбитое тело. Стройные ноги закинуты одна на другую, скрывая единственно отвратительное для взгляда место в женском человеческом теле. Только темная тень волос, расположившаяся несколько ниже пупка, выдавала присутствие естественного.
Талия, боже мой, ни кусочка жира, ни малейшей складочки, на светящимся внутренним светом чистоты, теле. И хотя фигура ее была выполнена мастером несколько больше чем естественные величины роста человеческого, казалось, что сложив пальцы рук в обхват, вы сможете замкнуть их обруч вокруг живота. Нежные соски высоких грудей дерзко, как это умеют только изображать художники или ваятели в своих произведениях, смотрели правой груди вверх вправо, другой вверх влево, показалось даже, что они жили самостоятельной жизнью, готовясь к своей великой миссии вскармливать себе подобных.
Не буду говорить о лице, расскажу только о фоне, перед котором сияла белизной красоты мадонна. Именно он создавал тот эффект, которым поражало произведение. Абсолютно темная ночь, мокрый снег, превращающийся в недлинные капли дождя, выхваченные светом газового фонаря времен конца девятнадцатого века или горностаевый палантин, но только горностай черного цвета с белыми пятнами, что в принципе не возможно - таковым был этот фон. Свет фонаря лился как будто из-за ее спины, чуть ли не делая тело прозрачным. Посмотрите на созревший «белый налив» на солнце - что то похожее. Поза была столь естественна и непринужденно горделива, что смущение от ее наготы охватывало меня, но ни как не ее, а слегка укоризненный взгляд заставлял отвести взор в сторону, убивая начинавшую закипать похоть. Но только-только, выполнив ее безмолвный приказ, вновь хочется отдать ей свои очи и смотреть, смотреть бесконечно...
Таким меня застали шаркающие шаги хранителя музея. Он глянул на мое лицо и понимающе улыбнулся. После чего, поздоровавшись, произнес: «Да, вот так же и Эйнштейн, на нее смотрел. После этого холостяком умер, а я себе до сих пор не могу простить, что она тогда в прихожке висела».
- Не понял! Какой Эйнштейн?, - спросил я удивленно. Он посмотрев на меня более внимательно, мило улыбнулся и протянул:
- А-а... Это мой бывший знакомый по лестничной клетке, - и совсем тихо, как будто себе,  прошептал, -Я и забыл, что сегодня 29 февраля. 
- Скажите, пожалуйста, а осмотр у вас платный?, - поинтересовался я, внутренне не желая услышать отрицательный ответ и расставаться с поразившей меня картиной.
   - Бесплатно! Иногда мне кажется, что эти двери открываются только для таких как вы! Следуйте пожалуйста за мной, - он повернулся ко мне спиной и, что то еще пробормотал неразборчивое. У рта его появилось небольшое облачко, которое в нашей действительности окрестили бы бегущей строкой. В этом облаке более контрастным цветом высветилась информация:
«Молодежь! В кармане всего 76 рублей 82 копейки, а как миллиардер спрашивает про цену билета.» Все слова понятны, но написаны были почему то вкось и вкривь и со старорусскими ятями. Облачко растворилось, ударив в нос приятной амброй индийских благовоний жасмина.
Покрутил в недоумении головой и поморгал - видно пригрезилось.
Прохожу в открытую дверь. Странного хранителя нет, наверное не спеша скрылся в одну из одному ему известных дверей. Так я оказался в круглом огромном зале без окон и дверей, на стенах которого через некоторые промежутки пространства были развешаны картины художников. Хотя нет, в противоположной стороне комнаты, рядом с единственной скульптурой крылатой лошади, в стене виднелась полоска чуть приоткрытой двери. Но мне пока было не до Пегаса, вновь, как и в прихожей, я обратил свои взгляды на Холсты.
Как я был благодарен смотрителю за то, что он оставил меня наедине с произведениями искусства. Нет большего счастья чем в одиночестве, без посторонних заглядывающих взглядов, наслаждаться красотой и удивительным мастерством, пытаясь проникнуть в мысли ваятеля и осознать, что он чувствовал во время слияния своей души с полотном. Чем не любовь? Любовь требует такого отношения к любимой... Женщине, картине, дереву, другому уголку понравившейся природы. И только потом, когда уже приходит относительное пресыщение, хочется рассказать всему миру, что ты счастлив этой любовью - эгоизм, возможно, но пусть тоже любят. Если не могут, пусть живут радостью, не злобой, чужого счастья.
Передо мной большая картина мариниста. Огромная волна, нависшая над тем кто ее смотрит. Но это не «Девятый вал» Айвазовского, где сочетаются и надежда и безысходность. Это песнь, песнь бездонной пучины, танец огромной силы, для которой нет проблем уничтожить все на своем пути, но ей стыдно и неприятно применить разрушение к тем, кто попадет в ее объятья. Игре мускулов могут позавидовать кипучие вулканы, стремительные лавины снежных и селевых потоков. Завораживающее зрелище. Кто смог сотворить такое чудо, сверкающее брызгами в  изредка пробивающихся лучах из свинцового неба, не знаю, но я был потрясен. Неправильная волна, таких сейчас не бывает - не то время. Хотя, конечно, в семье не без ...
С трудом отрываюсь и ухожу к следующему полотну. Совершенно небольшая картина. Гора, даже не гора, а скала. Вечер. Солнце только село и поэтому сумрачно светло. Несколько не успевших сбежать облаков на горизонте пылают огнем вечерней зари, ее лучи, отразившись от них как от зеркала, падают на скалу, освещая лошадь. Что за фантазия заставила художника загнать ее на скалу, не знаю. Какая аллегория подразумевалась, не понятно, может это было актуально тому времени и месту когда он ваял. Но здорово. Без поклажи, включив всю свою мощь и силу диких мустангов, она взбиралась на самую крутизну, остается совсем немного... Еще несколько движений сильных ног и она вновь увидит уходящее до утра солнце. Может быть там будет следующая скала и лошади вновь захочется встретится взором с солнцем? И так снова и снова... Причем надрывности в картине не чувствуется, как будто и солнце и эта лошадь связаны одной какой то невидимой нитью и совершают каждый свое действие вполне осознанно и целеустремленно. Хвост и заплетенная в косички грива приподняты вверх восходящими потоками воздуха, что дополнительно создает эффект уверенности препятствия. Копыта твердо держаться на складках скалы. Достаточно одного прыжка, чтоб завершить этот маленький эпизод ее бесконечной с солнцем жизни.
Как мне захотелось приобрести эту картину, аж тоскливо стало... Интересно, сколько она стоит? 
Сзади раздалось негромкое покашливание. От неожиданности я резко повернулся. Передо мной стояла старушенция, многочисленные морщины лица и прищур умных хитрых глаз скрывали веселые нотки таившиеся в приподнятых уголках губ, у пессимистов, они, как правило, опущены. Одежда не богатая, но и не дряхлая, чистенькая и пахнет свежестью. На ногах огромные тапки. Если размер ее ноги сороковой, то тапок не меньше чем 69-й. Увидев мое улыбнувшееся этому несоответствию лицо, она глядя строго в упор резко спросила:
- Что вы здесь делаете, да еще без тапочек? Это же музей все-таки! При входе в углу тапки стояли справа, почему не одели?
- Картину хочу купить, да цену не знаю. Сколько стоит?, - был мой, не совсем любезный, ответ. Глаза ее от моего мгновенно-напористого вопроса не потеплели и она резко произнесла без запинки:
- Тыща рублей,  - быстрота реакции, показная правдивость и взор глаза в глаза сделали для меня возможным понять, что цену можно уменьшить, как минимум в два раза. Я ответил, что должен подумать, а о результате доложу в конце осмотра. Она гордо удалилась в направлении крылатого родственника лошади, представленной на осмотренной картине, которую мне захотелось приобрести. Вскоре оттуда, из-за приоткрытой двери, раздался бубнящий шепот диалога, на который, занятый своими мыслями, я вначале не обратил внимания.
Какая отвратительная несправедливость думалось мне. За итальянское серийное барахло, которое выбросится через год, максимум, два нужно платить денег в десятки раз больше чем за индивидуальность. За настоящее произведение искусства, которое художник недосыпая, переживая создавал в муках творчества не один день, а может не один месяц и даже год.  Проза, на которой построено наше существование. Босиком в зиму не походишь. Буду не доедать, буду не допивать, но вынужден копить деньги на обувку. Иначе сдохну - красота тогда не пригодиться. Отвратительное коммунистическое наследие людей научившихся ждать. Ждать вопреки логике, вопреки ходу событий, думая, что навсегда подружились со временем. Ждали до тех пор, пока не пришел новый гегемон, а пока перестроичники, сторонники ползучих китайских реформ, семь раз примеряли, радикалы реформаторы уже резали неубитого медведя по частям. Именно от ожидания у нас до сих пор не научились запускать шедевры, и не только шедевры, в серию. А за какие то две пары импортных сапог в этом музее можно накупить вдоволь неувядаемые в веках наслаждения красотой.
Мысли о материальном были прерваны уже не тихим шепотом, но разговором на повышенных тонах. До меня донеслось:
- Марта! Марта! Ну скажи! Вот зачем ты ему установила такую огромную цену? Вполне приличный молодой человек, ты, что не видишь, что у него в кармане не больше сотни рублей.
- А меня это волнует меньше всего, пусть где хочет ищет деньги. Ты вот по утрам просишь булочку с маком, залитую вишневым соком перемешанным с шоколадной глазурью, да еще, чтоб десяти процентными сливочками запивать ее из чашки тончайшего японского фарфора. А где я тебе деньги добывать буду?
- Ах ты обезьяна поросятая, да как же мне жалко, что Леонардо Да-Винча когда-то отказался от брака с тобой, как я ему завидую, что он всю жизнь прожил холостяком. Носила бы ты ему эти булочки, да заодно мозги и нервы прочищала.
- Прочищала не прочищала, а почему я должна сгоревшую когда-то картину  великого Веласкеса отдавать за 250 целковых, да и то, наверное, бумажками. И вообще, не вмешивайся в мои дела. Я же не лезла к тебе когда ты, запретными в их время, а в последствии утерянными эротическими картинами Гойи, Микеланджело, Рубенса, потчевал своего любимчика Зигмунда Фрейда. Ведь это после их просмотра он заверещал про либидо.
- Бессовестная. Я же не стыжу тебя за то, что ты, споив Нострадамуса, ему фильмов накрутила про фашизм.
Остолбенев я вслушивался. Но, вдруг, до этого шипящий и очень часто срывающийся на фальцет, женский голос успокоено произнес:
- Признаюсь, в этом действительно грешна, но так этот «Нострик» под гашишем тогда был - я думала у него эти фильмы ужасов из головы то вылетят.
- Да это не он, это вы оба под гашишем тогда были. После общения с тобой такой он нагородил невообразимого, что даже я до сих пор не могу толком разобрать, что он сказать то хотел. А ты меня теперь заставляешь это все делать, оправдывать миру марку твою. Фу гадость! Конец света! Не дождетесь!
Думая, что или я стал сходить с ума, или уже попал в сумасшедший дом, стал на цыпочках удалятся к выходу. Перед самой дверью обернулся. На меня смотрели два умных добрых лица, улыбающихся во весь рот. Выражая одобрение они ласково кивнули мне в след.
Последнее, что я увидел в этих стенах тогда, было облако дыма с бегущей строкой рядом с колокольчиком:
«Ты уж не обижайся, пожалуйста, перерыв у нас на обед через 27 секунд. Приходи после обеда с деньгами. Может, что и купишь!»
Дым рассеялся сандаловым запахом и открытой дверью.
За спиной игриво звякнуло серебром бубенца.
Только к следующему дню я смог разбогатеть, заняв денег, которых мне удалось набрать вдолг у сослуживцев за два дня до получки С ними я и прибежал к этому музею.
На месте, где он вчера находился, на меня равнодушно смотрели окна специализированного одежного супермаркета, с рекламной вывеской в одном из окон «Размеры от 50-го! Скидка постоянным клиентам до 75 процентов». Но почему-то французское слово «большой» было написано по русски и на конце с буквой ять. «Ля грандЪ» - вот так. И ять была прописана чуть косо и не уверенно, как бы в дымке.   
Заходить я не стал - не люблю завтрашние щи, своей мечты.