Загадка Людей

Загадка Людей
Поистине Они – тайна превыше горных высей и глубже океанских глубин…Их кажущаяся простота – обманчива.
Какое тайное пламя сжигает Их изнутри, заставляя проживать тысячу лет в полвека? Какой дальний зов гонит и гонит в путь?
Как может уживаться в Их душе великое Добро и  Зло? Они равно готовы к  подвигу и предательству, почему?
Откуда они приходят и куда уйдут, догорев, как факелы? Какая сила толкает Их на великие свершения, и почему мир одновременно жесток к Ним – и покорно ложится к Их ногам?
Эти вопросы я задаю себе не один десяток лет. Я изучил без счета Их баллад, легенд, книг и сказок. Я знаю, как Они провожают в путь умерших и празднуют сбор первого снопа. Я знаю, как они торгуют, правят, строят корабли, учат детей.
И все же Их душа – Загадка загадок для меня.
Разрешу ли я ее когда-нибудь?
Сумерки густели над столицей королевства Тагат. За великой рекой Лесс  догорал спокойный зеленоватый закат. Внизу, на Пристанях, на причалах и на мачтах кораблей зажигались один за другим маленькие фонарики. Корабли, спускавшиеся вниз по реке к Порт-Риволю, торопились отойти от пристани: всю ночь до рассвета будет наполнять паруса попутный ветер. Корабли, пришедшие  из Риволя, спешили ошвартоваться, пока видно причальные кранцы.
Адаллен наблюдал за портовой суетой,  видной с высоты  в полсотни сажен, как на ладони.  Он стоял у самого парапета—высокая, прямая худощавая фигура в плаще,  неподвижная на фоне заката.  И темная – стальным блеском светлели только длинные—до плеч—волосы.
Наглядевшись на реку, он обернулся к городу. Небо над Белой королевской башней было ясным, прохладным, прозрачно-синим.
Такой всегда была душа Адаллена. Такими были его глаза. Нечему тут удивляться: эльфы непохожи на людей.
Они редко смеются и еще реже гневаются. Их ярость холодна, как ослепительный снег, их радость спокойна и высока. Тысячелетняя жизнь кого хочешь умудрит.
Но при всей своей мудрости, эльфы Ясного  Бора никогда не понимали людей, хоть и жили с ними рядом Боги знают с каких времен. Ясный бор шумел своей вечнозеленой заколдованной листвой прямо в сердце Белого королевства Тагат. Когда-то эти земли все были эльфийскими. Городов тогда было немного – Лауэллин-равнинный, Лауэллин-горный и Эссель – сердце Ясного Бора. Эльфы, люди,  гномы –  и всякие другие – все селились вперемешку, кто где хочет.
Потом людей становилось все больше и больше. На высоком берегу реки Лесс появился замок с именем звучным, но не по-эльфийски жестким – Тагат. Вокруг замка селились да селились люди. Вскоре Тагатом уже называли город…
С той поры многое изменилось. Вознеслись к небу легендарные Белая и Черная вежи. Лауэллин-горный, цитадель магов и рыцарей, стал легендой: мало кому из горных гномов, не говоря уж о людях, удавалось найти туда дорогу. Лауэллин-равнинный потихоньку заселили люди, и город разделился на две части. А Эссель так и остался эльфийским.
--Эссель лаури—сказка леса—, тихо повторил Адаллен.
В Годы Смуты, когда в Тагате эльфов, гномов и прочих «инородцев» убивали на улицах, и даже Лауэллин-равнинный пошел «в ножи» квартал на квартал, тагатский узурпатор Вейтае попытался «присоединить» к королевству Ясный Бор. Но дальше опушки ни один отряд не продвинулся.
Эльфы защищались отчаянно, с неожиданным упорством и умением. Вскоре на тагатский престол взошел юный принц, воспитанный эльфом Аэддой, и «нечеловеческие расы» оставили в покое. С Эсселем новый король, конечно же, подписал договор о вечной дружбе…
А эльфы, оправившись от войны, взглянули повнимательнее на людей. К числу прочих наук они добавили изучение народов. Гномы, снежные йолли, великаны и самые таинственные и необыкновенные из всех – Они, Люди.
«Загадка Людей» – так назывался трактат Адаллена, который, будучи еще не законченным,  принес ему славу великого знатока человеческих обычаев и характера. Четвертый год уже он жил среди людей, в Тагате. Учил детей грамоте и правильному слогу. Составлял для неграмотных письма и прошения. Зарабатывал на хлеб ремеслом переписчика и менестреля. Бывал в убогих корчмах и дворцах знатных людей.
… И все-таки второй том его трактата был далек, безнадежно далек от завершения.
А с недавних пор меня беспокоит еще одно – совершенно неизведанное чувство. Как это правильно описать? Как будто к тишине моих вечеров за книгою и свечой примешивается странная горечь – горечь оттого, что никто не придет и не нарушит это одиночество. От того, что я никому не нужен в этом большом городе. И на переполненной улице, плывя безучастной льдинкой в шумном людском потоке, я особенно остро ощущаю свою отчужденность, свое горькое,  безнадежное одиночество.
Почему? Откуда взялось это острое желание – быть необходимым хотя бы одному существу на свете?
Об этом думал Адаллен, когда он стоял у парапета в густеющих сумерках. За его спиной, по краям  Королевской площади фонарщики зажигали первые фонари.
Его раздумья прервали легкие, быстрые шаги за спиной. Он обернулся и пристально вгляделся в черный провал ближайшей улицы – улицы Корабелов, прилепившейся к парапету.
Из темноты вылетел мальчишка лет двенадцати, в просторной светлой рубашке с широким воротником. Вылетел и резко остановился, видимо, в растерянности. Он дышал часто, сквозь зубы, и, всхлипывая, вбирал воздух, как человек, задыхающийся от чрезмерного усилия.
В «охоту», наверное, играет, -- подумал Адаллен и невольно улыбнулся. Но улыбка  быстро сползла с его лица: слишком отчаянно и затравленно озирался парнишка, слишком резкими, судорожными были его движения, ТАК дети не играют…
Эти мысли промелькнули в голове  Адаллена, прежде чем он, словно кто-то толкнул его в плечо, отделился от парапета и окликнул мальчика:
--Иди сюда, быстрей!
Тот застыл на секунду и, видимо, решившись, подскочил к Адаллену. Эльф не ошибся: в темных глазах мальчишки плескался ужас, смешанный с безумной, боящейся поверить себе самой надеждой.
Адаллен схватил его за руку, толкнул к парапету, нависшему над огромным обрывом.
--Перелезай! Там небольшой карниз, видишь? Становись на него, присядь и спрячься за зубцом!
Он уже слышал топот и голоса, приближавшиеся со стороны улицы Корабелов. Адаллен поддержал беглеца, вскарабкавшегося на парапет, и порадовался, что фонари на этом краю площади еще не горят. Мальчишка, как загнанный зверек, скорчился на неширокой – в 2  ладони – каменной полке за зубцом. Хорошо,-- подумал Адаллен,-- что ночь скрывает и высоту обрыва, и острые камни внизу, а все же как бы он не сорвался…
Шум стремительно приближался, Адаллен уже различал бряцанье оружия. Сердце его не успело еще отсчитать десяток ударов, а погоня уже была на площади.
Это были трое крепких мужчин, по виду и одежде похожих на наемных солдат, но   без чьих-либо гербов и цветов на кожаных куртках. Двое из них, вооруженные короткими мечами, подошли ближе к эльфу, и он почувствовал, как невольно напрягаются, каменеют плечи и спина: Адаллен, как и обычно, был без оружия.
Ближайший из наемников, плотный, и черноусый, с капитанской пряжкой на правом плече, с недобрым вниманием вгляделся в Адаллена.
Эй, господин хороший! – хрипло и властно спросил он.—здесь  сопляк пробегал, воришка мелкий, куда он делся?
Адаллен встретил этот взгляд глаза в глаза – и поразился его мертвенному, равнодушному холоду. Еще прежде чем он осознал, что этот человек лжет, его пронзило удивительно острое ощущение: перед ним враг! Смертельный враг!
Глядя наемнику  прямо в глаза, он повернулся,  указал рукой в сторону улицы Ювелиров и прозвенел ясно и холодно:
--Туда.
С сомнением промедлив, капитан отступил на шаг, дал знак третьему солдату, и тот вышел из темноты, опуская на ходу взведенный арбалет.
--Ты, господин эльф, держи язык за зубами, понял меня? Никого ты не видел. И я тебя ни о чем не спрашивал,—прохрипел с угрозой наемник и развернулся прочь.
Адаллен долго глядел ему вслед.
Когда шум затих в глубине улицы Ювелиров, Адаллен склонился над парапетом и втянул наверх легонького беглеца. Мальчишка неслышно спрыгнул с парапета, стал перед эльфом – тонкий, темноволосый, прямой, с большой ссадиной на скуле.
--Спасибо,--сказал едва слышно и слегка склонил голову. Сейчас повернется и растворится в ночи. О Боги! – подумал Адаллен, -- его же колотит крупная дрожь, ему холодно в тонкой рубашке, он еле держится на ногах!
И еще не понимая, что он делает, чужими губами Адаллен сказал:
--Стой, подожди!
Мальчишка отступил на шаг и остановился.
--Не бойся, я тебе ничего плохого не сделаю, -- досадливо сказал эльф.
--Я и не боюсь! – но дрогнувший голос выдал другое.
--Тебе сейчас некуда бежать. Ворота уже закрыли, из города не выйдешь. Я отведу тебя домой, переночуешь, а утром посмотрим, что делать дальше. Идем, быстрей, а то как бы они не вернулись!
Бегом они пересекли площадь и недалеко от королевского  дворца, чуть не доходя до Каменного сада, свернули в маленький проулок и исчезли в темноте.
Адаллен вел своего спутника не напрямую, а окольными путями – самыми глухими и темными переулками, подальше от центральных улиц, людных, освещенных фонарями. Поэтому совсем не скоро они  добрались до Менестрельской Слободы и подошли к маленькому домику Адаллена. Мальчишка молчал всю дорогу, и только у калитки тихо спросил:
--Как тебя зовут?
--Адаллен.
--А меня – Тополек.
Открыв тяжелый дверной замок, эльф шагнул в темноту, нашел у двери огниво и свечу. Вскоре зыбкое пламя осветило кухню с небольшим столом и шкафами, за ней – маленькую комнатку с высокими креслами у камина, от которых разбежались по углам черные тени,  и узкую деревянную лесенку наверх.
Тополек стоял  посреди кухни молча, растерянно. Адаллен вернулся, накрепко заложил дверь внутренним засовом, взял на кухне сыра и хлеба, сунул в руки мальчишке холодный кувшин с молоком.
--Ну, идем!
Они взобрались по лесенке в мансарду. Адаллен  задернул штору и зажег от своей свечи целый канделябр. Живой, теплый свет согрел стены и бревенчатый потолок.
Здесь было уютно. У окна стоял большой стол, заваленный старинными свитками и бумагой. Напротив, у стены, располагалась узкая кровать. Наклонный потолок был увешан связками пахучих трав, а стена справа --полками с увесистыми старинными фолиантами. На полу – потертый зеленый ковер, и ковер на стене  слева, а  на ковре висит лютня и охотничий нож в ножнах.
Адаллен (а за ним—Тополек) сел прямо на пол, скинул с плеч плащ, отрезал хлеба и сыра и протянул их Топольку.
Мальчик откусил кусок, странно взглянул на Адаллена– и вдруг выронил хлеб и сыр, спрятал лицо в ладони и заплакал – без слез, судорожно, отчаянно, почти беззвучно.
Эльф  подождал немного, потом осторожно потряс его за худенькие плечи, разжал его ладони и почти насильно сунул большую кружку молока.
Тополек пил, захлебываясь, и потихоньку успокаивался. Когда его руки почти перестали дрожать, Адаллен тихо провел ладонью по темным жестким волосам и приказал:
--Рассказывай.
И Тополек доверился этому худощавому, немногословному незнакомцу с ясными глазами, как доверялся мало кому во всей своей жизни.
Он рассказал мне о своей матери, самой лучшей мастерице и певунье во всем их городке. Она любила Тополька еще больше, чем его отца, хотя это и трудно представить. Рожая второго ребенка, она умерла. Отец погоревал-погоревал и взял мачеху.
Отец Тополька был штурманом на рыбацком корабле и иногда брал сына с собой – в короткие плаванья вдоль берега. Чайки, соленый ветер, огромные паруса, премудрость компаса и штурвала… В плаваньях Тополек оживал,  забывал о своем неизбывном горе.
А потом корабль отца не вернулся из моря. В ту осень – почти год назад – побережье часто  трепали жестокие штормы. Иногда рыбацкие корабли пропадали: зазевался ли капитан, прогневались  ли морские Боги—об этом уже не узнаешь.
Два месяца Тополек молчал. Вообще. Даже с маленьким братиком не играл. А горевать было уже совсем некогда. К семье, оставшейся без кормильца,  быстро подкралась нищета. До весны еще как-то дотянули, а потом…
«…Потом мачеха отдала меня в услуженье. Вернее как – отдала? Она меня не прогоняла, она совсем неплохая была, хоть и не родная. Просто есть совсем стало нечего.
И мы решили, что я пойду в Тагат наниматься на работу.
Да, про лорда Гравена ходили нехорошие слухи. А что делать? Когда хлеба даже малышу не хватает, знаешь, как этот кусок в горле колом встает? Вот я и пошел туда, где место было…»
Бывалые слуги сторонились этого дома, как огня. Да и не только они. О лорде Гравене ходили ОЧЕНЬ нехорошие слухи. Лет пять назад Гравен, поседевший в походах и довольно удачливый военоначальник, был неожиданно изгнан с королевской службы, и король Арвид II Мудрый запретил ему появляться при дворе. Причину не знал никто. Злые языки поговаривали, будто король не изгнал Гравена из города лишь потому, что опасался  мятежа и кровопролития: старый лорд был богат и содержал немалый отряд наемников.
Лорд Гравен остался в городе– видимо, из мрачного упрямства. Отгородился от Тагата глухой стеной, окружившей его дворец, и выходил только с охраной. Заглянуть за эту стену пытались немногие: себе дороже.
Ну вот, и нанялся я служкой на кухню. Думал, мало ли про кого какие слухи ходят. Люди – они тоже разные бывают. Буду себе работать целыми днями, никто меня и не тронет.
Так и получилось. Он и вправду работал целыми днями –рубил дрова, топил огромную плиту на кухне, драил котлы, вместе с другой челядью ходил на рынок. Кормили хорошо. А грозного лорда Тополек видел за три месяца всего два раза, и то издалека.
Когда однажды утром он увидел во дворе Мийку,…
Мийка – это девочка такая. Она маленькая –годиков пять, не больше. Я с ней на рынке познакомился. Она там  иногда… ну, деньги просит. Но ты не подумай, Адаллен, она не воришка какая-нибудь, не приставала, ее просто старшие заставляют. Сидит в уголке, маленькая такая, тихая,  худенькая, глазки опустит – совсем не такая как остальные босяки. Я ей не раз поесть приносил, иногда даже монетку давал – если была. И  смотрю-- ведет ее дворецкий за руку, леденцом каким-то угощает. Я когда увидел – даже подумал: ну вот, все врут люди, и у старого лорда есть сердце, как же без него. Хотел было подойти, а тут повар меня зачем-то позвал…
А вечером, перед самым ужином,  выяснилось, что куда-то пропал старый слуга, обычно прислуживавший лорду за столом. Не нашли старика ни в его каморке под самой крышей, ни где-нибудь еще во всей усадьбе Гравена. Перепуганный дворецкий ворвался на кухню ткнул пальцем в Тополька:
-- Беги умывайся, скорей! Ты сегодня прислужишь лорду за ужином!
Ну, я умылся, одел чистую рубашку, и побежал в Верхний зал. Вообще-то я уже прислуживал пару раз за столом – наемникам в Нижнем зале, так что не впервой. В Верхнем зале, правда, почище, покрасивее – гобелены  и оружие по стенам,   Пирует там обычно лорд  не один -- со своими капитанами, иногда с гостями. Вот и тогда был полон зал – только успевай подавать. Я чуть с ног не сбился.
Они уже много съели и выпили, когда лорд Гравен поднялся, подал знак дворецкому и обратился к гостям:
--Благородные господа! Не проверить ли нам твердость руки и глаза? Я – гостеприимный хозяин  и приготовил вам хорошую забаву!
И тут привели Мийку. Сонную, растрепанную, пушистую такую. Поставили ее у дальней стены,  дворецкий дал ей в руку зажженную свечу, и сказал поднять повыше. Лорд Гравен снял со стены один из метательных ножей, метнул – почти не глядя – и затушил свечу, а нож воткнулся в стену!
Мийка стоит и растерянно хлопает глазенками.  Пьяные гости зааплодировали. А лицо у лорда стало такое азартное  и жесткое, будто он на охоте зверя травит.
Свечу снова зажгли, и теперь поставили Мийке на голову. А Гравен берет еще нож и протягивает одному из гостей – попробуй, мол…
Гость – молодой такой парень – побелел и нож оттолкнул. А Гравен усмехнулся одними губами, очень холодно и недобро, я бы до смерти испугался, если бы МНЕ так усмехнулись,  и повернулся еще к одному человеку -- румяному толстощекому купчине. Тот уже заметно струхнул. Взял он нож, кинул – и попал Мийке в плечо. Показалась кровь.
Тут я крикнул что-то,  не помню что, кинулся к лорду, и офицер наемников ударил меня. Хорошо хоть, он был без кольчужных перчаток, да и я заметил, как сбоку что-то мелькнуло, и успел повернуть голову… Но все равно было очень больно.
Очнулся я на полу, шагах в трех от стола. В ушах звенит, голову еле поднял. Смотрю, стоит Мийка у стены, щека уже рассечена, и левую руку прижимает к груди как щенок—раненую лапку. Стоит она, маленькая, и не то что плачет, а беззвучно, видимо, от страха, трясется и сглатывает слезы.
Слышу, лорд Гравен спрашивает дворецкого:
--«Что, свеч уже нет? Не принесли? Тогда пора заканчивать, мне уже надоело. Отведи-ка ее от гобелена подальше…»
Чтобы дорогой гобелен не запачкать, ты понимаешь, Адаллен?!!!
Тут во мне что-то будто оборвалось. Как я вскочил, как оказался у стены с оружием – не помню. Там был такой топор небольшой… Я схватил его и кинул лорду в голову. И попал.
Он как стоял – так и рухнул. Все онемели. А на меня словно столбняк напал. Стою и думаю: ну все, сейчас меня убьют. Если сразу, это, наверное, не очень больно.
А тот молодой парень вдруг сорвал со стены огромный старинный двуручный меч и закричал мне, хрипло, страшно:
--Беги!!!
И я побежал. В дверях только обернулся и увидел, как он отмахивается тяжеленным фламбергом от наемников.
Выскочил я из дома и думаю: в ворота бежать нельзя. Зато за конюшнями есть такое место – там старое дерево свешивается над оградой.  Я на дерево, с дерева на ограду. Спрыгнул, а от ворот уже стража бежит. Они за мной гнались, гнались,  через полгорода. И никак я от них не мог скрыться. Если бы не ты, точно поймали бы. Так что спасибо тебе большое… А ты вправду эльф?
--Вправду, – коротко отозвался Адаллен.
--Вот здорово… А я никогда не видел настоящих эльфов. Ты из Эсселя?
--Да.
--Расскажешь мне про ваш  Лес, если, конечно, захочешь…, -- совсем уж сонно пробормотал Тополек  и мягко повалился на ковер. Адаллен отнес его на кровать и укрыл плащом.
Никогда, никогда, наверное, я их не пойму. Иногда мне кажется — они зло, потому что есть среди них такие, как лорд Гравен. Опускаются руки, и в груди холодным комком ворочается отвращение. А потом я вспоминаю: Тополек, малыш «…если сразу убьют, это, наверное, не больно…» И тот человек, чьего имени я наверное, никогда не узнаю. Парень, который со старинным двуручником в руках кинулся на верную смерть. Хотя мог просто остаться на месте — и остаться в живых, даже и с чистой совестью. Почти...
За окном светает. По капельке цедится рассвет, а я все не могу уснуть. Я сижу за столом,  и впервые в жизни перо жжет мне руку.
Оттого ,что это не меч.
Адаллен оторвал усталый взгляд от книжной страницы, задул ненужные уже свечи и прислушался: над городом плыл дальний протяжный звон. Это Часовая башня отзвонила пять. Еще полчаса – и город начнет просыпаться,-- беспокойный ребенок.
Он посмотрел на спящего Тополька, спустился вниз. Умылся холодной водой, глянул в бронзовое зеркало – и не узнал своего лица, казалось, постаревшего за ночь.
На Рыночной площади было, как всегда, шумно и немного бестолково. Только сегодня Адаллен вслушивался в обрывки речи с особенным, болезненным вниманием.
 У толстого булочника заболела жена. Торговец янтарем нашел на площади «прямо на мостовой, понимаете?» кошелек. Молочница Мирра родила дочку.
Час за часом Адаллен бродил по площади. Он устал, и солнце было уже совсем высоко, когда бойкая торговка рыбой, рядом с которой он остановился, окликнула его:
Благородный господин ! Рыбки не желаете ли?
Он молча кивнул. Выбирая из корзины рыбину побольше, она затараторила:
Слыхали наверное, о чем весь город судачит? Вчера у лорда Гравена во дворце настоящий бой был, вот вам слово! Напились лорд с гостями, напились как есть, повздорили, да и подрались. Парня одного убили, мечами изрубили наемники, потому как он, говорят, хотел старого лорда убить. Двое солдат погибли, и сам Гравен, говорят, при смерти.
--Как же, при смерти он! – ввязался в разговор пробегавший мимо мальчишка.—Брат мой там служит, так он к нам в лавку за зельями да бинтами сегодня прибегал. Говорит, живехонек старый упырь! Утром очнулся.
-- Ну ты потише-то, про упырей,-- опасливо перебила его торговка.--Еще услышат кому не надо!  Я сегодня двух наемников уже видела. Так и рыщут, так вынюхивают что-то. Или, может, кого-то… Ох, господин эльф, куда ж вы? А рыбочку-то, рыбку?! 
Когда я, запыхавшись, поднялся в мансарду, то увидел, что Тополек уже не спит. Он сидел на краешке стола, обхватив голову руками. Услышав меня, он  соскочил на пол.
--Адаллен! Хорошо, что ты пришел. Я просто хотел уйти, а тебя все нет и нет. Я думал, если я не спрошу, это будет как воровство… ну в общем, мне нужен твой нож, который на стене. Обещаю, я верну… если только смогу.
 -- Это зачем еще? Я был на рынке, там всюду солдаты  Гравена. Весь город только и говорит о вчерашнем бое.  Тот парень погиб. А Гравен-то жив! Он сегодня очнулся.
 Мальчишку пошатнуло, он схватился за край стола и срывающимся голосом проговорил:
 -- Тем более! Я подумал: мне хорошо, я у тебя. А Мийка?! В общем, я пойду ее забирать.
Боюсь, в моем голосе было слишком много сарказма, когда я спросил его:
-- Очень интересно, и как ты это собрался сделать?
--Не знаю, -- угрюмо ответил он.
-- Зато я знаю. Мы пойдем вдвоем.
Он смутился, вспылил, и мы поспорили.
Сам подумай! – яростно орал он. – Там,  где я тихонько проскользну, тебя тут же заметят! И убьют! Из-за меня погиб уже человек!
Я рассмеялся, надеюсь, достаточно уверенно.
 -- Я же не человек, я эльф, не забывай! Там где ты пройдешь «тихонько», я не спугну  и дикую кошку. И в темноте вижу как днем.
-- Твое дело – Книга!
От неожиданности я не нашел ничего лучшего, чем брякнуть:
--А ты откуда знаешь?
Он виновато шевельнул плечом:
--Читал тут, пока тебя не было…
Я еще раз молча поразился этому мальчишке, с черными от работы руками, свободно читавшему эльфийские руны.
 --Ладно, о Книге потом. Ты мне вот что скажи. Ты Мийку хочешь спасти или геройски погибнуть? Если Мийку спасти—тогда вдвоем у нас больше шансов. Если геройски погибнуть – я тебя, дурака, просто  никуда не пущу.
 --К  двери привяжешь?
 --А хоть бы и к двери. Пойми, я не могу тебя отпустить одного. Даже если ты ее найдешь и вы сумеете выбраться из усадьбы – далеко вы убежите вдвоем с маленькой, раненой девочкой? Ей, наверное, нужен целитель. Он может понадобиться и тебе.
 --Хорошо. – сказал Тополек.—Ты, наверное, прав. Пойдем вместе. И сумрачно улыбнулся:
--Так что не надо меня никуда привязывать. Я не убегу.
Адаллен успокоено вздохнул, швырнул на кровать плащ и кошель.
--Я скоро вернусь. Схожу тут, к одному человеку, подожди меня.
  У двери обернулся:
--И вот еще что. Ты вот тревожишься за Мийку, а я точно так же за тебя, пойми. Мне ведь не все равно, что с тобой будет. Этого ты не знал?

На пороге кузни эльф появился бесшумно, словно бы ниоткуда,  как и всегда.  Торвольд всегда удивлялся этому: ну только что же никого не было, ни звука, не вздрогнул воздух – а он уже стоит, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди – светловолосый, на худощавом лице  видны  твердые скулы, темные и внимательные глаза рассматривают строго, будто каждый раз проходишь незримое испытание.
Торвольд улыбнулся и радостно пробасил:
-- Ну, проходи давай! Сейчас я дужку-то к котелку приделаю – и пойдем в дом. Там у меня есть молодое вино, пирог жена испекла…
Адаллен подошел к верстаку, стал сбоку.
--Как твой малыш?
-- Да что ему сделается! Бегает себе по улице день и ночь. Но, говорит, осенью  опять учиться буду, как пойдут дожди.  Так что готовься.
--Не знаю, не знаю, получится ли.
--Ладно. Пошли в дом, там и  поговорим.
 Кузнец отставил в сторону котелок, скинул фартук и они вышли наружу.
Торвольд был, пожалуй, другом Адаллена, единственным другом во всем Тагате. Этот коренастый, очень широкий в плечах бородач с умными серыми глазами в молодости немало постранствовал и даже повоевал,  некоторое время был в наемном отряде, а когда буйная голова начала седеть, поселился в Тагате, женился  и занялся кузнечным делом. Он первым пришел знакомиться с новым соседом, когда Адаллен поселился  в домике напротив в в Менестрельской слободе.  Адаллен же учил грамоте его старшего сына, лечил, как мог, прихворнувших малышей. Вместе они выпили немало слабенького розового вина, которое кузнец – мастер на все руки—делал из собственного винограда.
Вот и сейчас Торвольд, усадив его за  широкий дубовый стол, первым делом кликнул жену и попросил принести «пирог и ту зеленую бутылочку». Они разлили вино по кружкам, Торвольд отхлебнул немного и спросил, прищурившись:
--Ну, что там у тебя случилось?
-- Да так… В общем, мне нужно что-то вроде меча, -- тихо сказал Адаллен.
--Тебе нужен меч?! И как скоро?
--Сегодня к вечеру.
Торвольд озадаченно присвистнул.
--Друг мой, уж не собрался ли ты в разбойники?
--Почти что так, -- улыбнулся Адаллен.
--Загадками-то хватит говорить. Рассказывай все как есть, а я посмотрю, может тебе чем и кроме меча можно помочь.
Как я ни крепился, Торвольд мало-помалу вытянул из меня всю историю. Когда я, в заключение, сказал, что это все – только мое дело, он быстро вскочил, прошелся по комнате, обернулся и твердо сказал:
 -- Нет! Это дело – не только твое или этого парнишки! Это – дело всего нашего распроклятого города. Руки-то этому лорду надо укоротить, и укоротить сообща.
Потому что – понимаешь ты это, Адаллен? – когда такому человеку позволяют все, нет такой мерзости, до которой он  не дойдет! Потому что наш страх и вечное трусливое терпение—это наше собственноручное позволение ему и дальше убивать детей. Все на самом деле просто. Сегодня я спрячусь в свою нору и не вступлюсь за другого—это так легко! А завтра уже некому будет вступиться за меня!
Торвольд  тяжело оперся на стол.
--Ну, об этом потом. А сейчас надо думать про эту девочку. Вот что. В кузне у меня найдется для тебя меч – да и для себя что-нибудь тоже. Я пойду с вами – а больше там людей и не нужно. Только жене не говори: она всегда очень боится, когда я ввязываюсь в какую-нибудь историю, а тут история нешуточная. Вот бабы, бабы – прячься от них в собственном доме!
Торвольд  комично скривился и преувеличенно горько вздохнул.
--Я вечером к вам приду, когда стемнеет, а пока пусть парень подумает, как бы туда лучше пролезть. А не придумает – так полезем прямиком через ограду, как-нибудь справимся. Ну, пошли что ли в кузню? Сейчас посмотрим, что у меня там есть.
Выходя из дому, Адаллен чуть не столкнулся с женой кузнеца, Брандой. Эта полненькая, подвижная и веселая женщина взглянула на него так ласково, внимательно и добродушно, что он не выдержал – отвел глаза и с  невольным ужасом подумал о том, каково ей  будет, если муж, в которого она до сих пор, уже вырастив взрослого сына, была влюблена, как девочка, не вернется живым.
Тополек, как и следовало ожидать,  ничего не придумал. Собственно говоря, к приходу Адаллена он уже спал за столом, упав головой на раскрытую книгу. Эльф не стал его будить, а  тихо спустился вниз, присел на подлокотник кресла и медленно вытянул из черных, сильно потертых ножен меч.
Хотя ножны казались очень старыми и кое-где были тронуты плесенью от долгого  лежанья в сундуке, на светлом лезвии не было ни пятнышка. Меч   был длинный, узкий, с удобной простой рукоятью, почти без украшений. Адаллен несколько раз взмахнул им, стараясь, чтобы кисть проворачивалась свободно и как можно дальше. Хоть меч и был явно предназначен для не очень мощной руки, Адаллен неприятно поразился его тяжести и неловкости собственных движений.  Надо же, подумал он, как лишают сил четыре года в городе! Хотя я и раньше не особенно знался с оружием… Поморщившись, он еще раз крутанул восьмерку, низко, стараясь не зацепить потолок, и резко опустил клинок. Рубаки из меня не выйдет, подумал он, сойдемся  на том.
--Ой, Адаллен! Это ты за мечом ходил, да?!
Вслед за восторженным воплем по лестнице прошлепали шаги, и в комнату снизошли их взъерошенное высочество Тополек.
Он возился с оружием до самого вечера, как с игрушкой, протирал светлый клинок тряпицей, размахивал им едва ни ловчее меня. Хотя, впрочем, не ловчее – судя по тому, что кувшин с водой разбил все-таки он, а не я. Потом мы еще сидели и читали Книгу. Когда стемнело, в дверь громко забарабанили. Пришел Торвольд.
 Он шагнул на порог из летней ночи в просторной, темной кожаной куртке, непривычно суровый и даже неузнаваемый без своей широкой улыбки. Плотно притворил за собой дверь и только после этого протянул руку Адаллену. Потом внимательно,  с ног до головы осмотрел Тополька, особое внимание обратив на здоровенный синяк на скуле и одобрительно буркнул:
Хорош…
Адаллену показалось, что в глазах у него при этом заплясали прежние проказливые искорки. Эльф сам глянул на Тополька – и внезапно понял, что в белой рубашке мальчишка будет виден ночью, как фонарик.
Через пять минут Тополек, уже переодетый в темно-зеленую рубашку Адаллена, закатывал у зеркала рукава. Рубашка была сильно велика, полы все равно болтались, зато они закрывали нож в ножнах, который Тополек просто сунул за пояс.
--Чучело, -- сказал ему Адаллен, накидывая темный плащ.
--А сам-то,-- буркнул Торвольд. – Еще зацепишься своей хламидой, или схватит кто-нибудь.
--Зато меча не видно. А твой-то  где?
--Гляди! – кузнец довольно усмехнулся и повернулся к Адаллену спиной. Ненамного выше воротника из-под куртки вернелась рукоять.
-- Ножны пришиты с внутренней стороны куртки. А выхватывается вот так, -- и Торвольд продемонстрировал короткий тяжелый, чуть искривленный меч, такие в Эсселе называли Рийе, что значит – лепесток.
--Ага-а-а, -- протянул Тополек.
--Ну вот тебе и ага, идти пора, а не агакать.
--Ага.

Усадьба Гравена не просто отгородилась от Тагата высокой стеной – зады ее выходили прямо к обрыву, а от той части, где располагались массивные чугунные ворота на Побережную улицу, соседние дома, казалось, в испуге хотели отползти подальше. По обрыву пробираться к ограде как убедились исцарапавшиеся Адаллен с Топольком, было очень  опасно и неудобно – слишком ненадежным был каменистый склон, при каждом шаге угрожавший дать осыпь со страшным шумом. У сплошной каменной стены в полтора человеческих роста почти ничего не росло, все подступы к ней и воротам просматривались, как на ладони. Хоть мощеная улица и была пуста, при скупом лунном свете даже без фонарей любого, кто попытался бы вскарабкаться на стену, легко заметила бы охрана у центральных ворот.
Торвольд с ненавистью взглянул на темную громаду дворца: во всем здании тускло светилось лишь пару окон.
--Вот незадача какая! – прошептал он, теснее прижимаясь к стене каменной арки между двумя домами, откуда они  наблюдали за усадьбой через улицу. –  Видны мы тут будем,  прямо как вошь на лысине господина бургомистра. Ну хоть бы пару деревьев, кустов каких-нибудь. Кошечка – вот же она, шестилапенькая моя –кузнец погладил сумку, висящую на боку.  – Закинули бы на стену и перелезли в момент.
-- Подожди! – встрепенулся Тополек.-- Есть кусты и деревья почти у самой стены!
 -- Где?
 --Надо обойти усадьбу справа, там в одном месте, если я правильно помню, к  самой ограде подходит старый сад. Он совсем заброшенный, хозяева, по –моему там не живут, забор кое-где обваливается. И возле самого обрыва, рядом со стеной пробились кусты и парочку рябин.
--Идем, -- вздохнул Адаллен. – Что уж тут раздумывать.
Они не скрываясь и не спеша прошли по безлюдной улице, а когда рядом зашелестел прохладной листвой сад, оглядевшись, быстро нырнули налево,  в темный проход между каменной стеной и садовой оградой. Разросшиеся деревья свешивались через нее, в этом «коридоре» было темно и тихо. Чем ближе к обрыву, тем больше сближались две ограды, и вот они увидели место, о котором говорил Тополек. Здесь шиповник и несколько рябин  заполняли почти весь промежуток,  и вправду подбираясь вплотную к стене. Они бесшумно скользнули в эти заросли и остановились, разглядывая выросшую перед ними ограду.
--Сейчас, сейчас,-- пробормотал Торвольд, развязывая сумку.
--Подожди, -- неожиданно сказал Адаллен. --Что это?
На темной стене Торвольд с Топольком  едва различили неясные очертания  по-видимому, плотно закрытой двери.
Ой, я совсем забыл, -- смутился Тополек. -- Была здесь дверца, выходящая к обрыву, это видимо она и есть. От нее еще есть чуть подальше крутая тропинка вниз, к реке.
--Для чего она нужна? И часто ей пользуются?
--Не знаю для чего. А открывают ее редко.
--Ладно, -- буркнул Торвольд. Дверка не дверка, а дело делать надо. Вот кошка, держи-ка, друг Адаллен…
И вдруг эльф быстро толкнул их обоих в самую чащу, прошептав: Тихо! Они затаили дыхание, и теперь уж все услышали бряканье ключей и скрип замка. Ручка повернулась, и кто-то открыл дверь. На пороге показалась высокая  и очень странная фигура. Торвольд и Тополек услышали только тяжелое дыхание и различили только, что выходящий несет на плече какой- то груз. Кузнец уже повернулся к уху Адаллена, чтобы шепнуть: подождем, но эльф вдруг странно вздрогнул и бесшумно прыгнул вперед, на ходу выхватывая меч. Тополек не раздумывая устремился за ним. 
Выходящий, как оказалось, был опытным бойцом: он скинул с плеча груз – большой, холщовый, плотно завязанный мешок; в руках его мгновенно очутилось оружие. Единственное, чего он не сделал, схватившись с эльфом, -- не позвал на помощь, и не сделал он этого зря. Через четыре секунды сбоку оказался тихо чертыхающийся Торвальд, он  коротко и сильно ударил противника рукоятью  меча в висок, тот молча рухнул на землю.  Торвольд, задыхаясь от гнева, повернулся к Адаллену,  и уже открыл рот, намереваясь высказать ему все, что он думает о бестолковых менестрелях, вечно лезущих на рожон, как вдруг они услышали тихий,  потрясенный голос Тополька:
--Мийка…
Мальчишка уже успел разрезать мешок, и они увидели в темноте маленькое личико, в грязи и крови, с закрытыми глазами. Адаллен быстро освободил девочку из мешка, упал на колени и, закрыв глаза, приложил ухо к ее груди. Торвальд и Тополек боялись дохнуть. После нестерпимо долгих нескольких секунд эльф поднял голову и сказал:
 -- Жива! Я понесу ее. А теперь бежим.
Они с треском проломились через шиповник, перескочили садовую изгородь в том месте, где она наполовину обвалилась, пробежали по саду, по еще одному подворью и, преодолев какую-то изгородь, выскочили на улицу. Здесь Адаллен остановился, быстро и бережно примостил Мийку спереди, на сцепленных руках и отрывисто бросил Торвольду:
-- Запахни плащом, я придержу его рукой!
Тут и пригодился просторный старый плащ. Девочку было почти не видно. Торвольд и Тополек пошли по бокам, чтобы прикрывать эльфа от излишне любопытных взглядов. Как ни колотилось сердце, бежать по улицам, где иногда попадались прохожие или даже городская стража, было нельзя. Когда они наконец добрались до Менестрельской Слободы и подошли к калитке Адаллена, эльф почувствовал,  что спина и плечи, закаменевшие от напряжения, начинают невыносимо болеть.
Поднявшись в мансарду, они положили Мийку на кровать – и Адаллен  впервые поразился, какая же она худенькая, маленькая; ее волосы в грязи и запекшейся крови  сбились в колтун, так что нельзя  было даже понять, какого они цвета. По этим волосам, больше похожим на грязную корку, Тополек провел рукой невыразимо бережно и нежно – и отвернулся к стене.
 Адаллен намочил и стал осторожно снимать, отделять от тела её грязные лохмотья. Шторы плотно задернули. Тополька отправили вниз – греть воду и готовить полотняные бинты.
 Торвольд поглядел на девочку и зло процедил:
-- Приглядеть бы надо, чтобы старый лорд не зажился на свете. Да эту сегодняшнюю сволочь зря я пожалел. Небось, сказано ему было  ее в реку с камнем кинуть – и следов не осталось бы. Эх, рубануть его надо было!
Адаллен  осмотрел Мийку. Серьезная, кровоточащая рана была только на плече, руку нож зацепил лишь слегка, на голове были глубокие ссадины и большая шишка – видимо, от падения у стены. Адаллен посмотрел в ее бледное личико, немного промедлил, собираясь с духом, и опустил ладони ей на грудь. Его чуткие, сильные пальцы отыскивали и нажимали какие-то известные только ему точки. Потом он еще промедлил, закрыл глаза, положил правую руку ей на голову и сказал звучным голосом, которому, казалось, откликнулись и стены дома, и шелест деревьев за окном, несколько слов на странном слов на  до странности красивом языке,  похожем на  старинный тагатский. Лицо его, невероятно сосредоточенное, стало суше, тверже и старше.  Торвольд и Тополек, остановившийся на пороге с котлом горячей воды, глядели на него в немом удивлении.
Адаллен и Мийка открыли глаза одновременно. Торвольд радостно засмеялся, но смех его тут же оборвался.
С диким ужасом  в глазах Мийка отползала от Торвальда с Адалленом, как можно дальше, в угол, и наконец скорчилась там, закрывшись руками и  тихо, жалобно скуля.
--Отойдите подальше, -- неожиданно властно сказал Тополек. – Сами понимаете, после того, что с ней взрослые сделали, она еще будет такая… некоторое время, надеюсь, не очень долго.
Он сел на кровать рядом с девочкой, взял ее за руки и начал тихо, ласково что-то говорить, пытаясь отнять ее руки от лица. Растерянный Торвальд взглянул на Адаллена-- и ужаснулся его темным глазам. Безмятежное небо сменила бушующая морская бездна.
Мы возились с Мийкой почти до рассвета. Мыл ее в деревянной бадье, прикладывал примочки из трав и перевязывал Тополек – я готовил отвары и объяснял ему, как и что нужно делать. Кстати, волосы у нее, когда высохли,  оказались светлые, тонкие, пушистые.  Под утро Торвольд сходил домой – и  вернулся вместе с заспанной Брандой. Они принесли охапку детской одежды. Кое-что подошло  Мийке. Тополек одел ее, накормил и уложил спать. Я остался внизу.
Вся следующую неделю Адаллен и Тополек ходили сами не свои: Мийка, хоть  постепенно и перестала до ужаса пугаться взрослых, целыми днями неподвижно сидела  в своем углу, глядя перед собой каким-то отрешенным взглядом. Рана у нее на плече подживала, она уже без страха позволяла Адаллену осматривать себя, но даже самые красивые игрушки, купленные Брандой на рынке, не привлекали ее взгляда. Бесполезной грудой лежали на полу куклы, лошадки, волчки и «волшебные кристаллики». Тополек приходил, брал их, разыгрывал перед Мийкой  целые представления. Она с опаской наблюдала за ним из угла и даже иногда брала в руки игрушки, которые он ей протягивал. Но стоило ему уйти – и она снова забивалась в свой уголочек. Тополек замечал это – и мрачнел, и целыми днями ни с кем не разговаривал
Однажды Адаллен заметил, как она, робко выглядывая из окна, наблюдала за толстой птичницей, гнавшей по улице целое стадо неоперившихся еще цыплят. Через несколько дней  после этого Тополек принес Мийке двух соседских котят – смешных рыженьких малышей  с широкими ушками.
-- Это – котики, -- серьезно объяснил он ей.-- Они хорошие.
Когда Адаллен спустя некоторое время  поднялся в мансарду, он чуть не онемел от радости. Мийка, сидя на полу, держала одного котенка на левом плече, а другого, видимо, звала из-под кровати, ласково приговаривая:
--Где мои котики? Цып-цып-цып!
Когда  эльф вошел в комнату, она подняла голову и сказала:
--Здравствуй!
-- Здравствуй, здравствуй, малыш! – Адаллен радостно подхватил Мийку на руки и закружил по комнате. И она совсем не испугалась.
С этого дня она все больше походила на обычную девочку – худой, очень тихий  и очень добрый белоголовый ребенок, вечно возящийся с цыплятами, котятами, щенками.
Вот так мы и жили весь остаток лета. Днем составляли неграмотным людям письма, жалобы и прошения. Вечером  мы с Топольком читали, играли на лютне, работали по дому  или  вместе развлекали Мийку…
Иногда к нам приходят Торвольд с Брандой. Бранда возится с Мийкой, и  та ее совсем не боится. Рана у нее зажила очень хорошо, и рука двигается почти как у любого ребенка, только остался большой шрам.
Торвольд идет со мной во двор и мы долго, до изнеможения фехтуем деревянными тренировочными мечами. Торвольд вечно ворчит, что у меня слабые руки книжника, приставленные, «не тем концом и не к тому месту»,  и что спасает меня «от снесения башки», как он выражается, только исключительная гибкость и быстрота. Хотя когда мы фехтовали в последний раз, Торвольду хорошенько и совершенно неожиданно досталось деревянным клинком по шее. Он потер ссадину, покрутил головой,  глянул весело и одобрительно.  А Тополек даже захлопал в  ладоши.  И с тех пор привычного ворчания что-то не слышно...
 Частенько мы с детьми сами ходим в гости к Торвольду и Бранде. Мийка уже не пугается выходить на улицу,  почти не боится  незнакомых людей. Иногда, глядя на детей, всерьез считающих себя братом и сестрой,  я чувствую себя совсем счастливым. Вот только… меня почему-то тревожит каждый раз воспоминание о том, что лорд Гравен еще жив, хотя о нем-то мы совсем забыли и думать.  Да и Книгу я очень давно не брал в руки—не до нее было.  Но сегодня – особенный вечер.
Завтра – первый день осени. В этот день в Тагате издавна  устраивали праздник-- большую ярмарку, торжественные шествия и состязание певцов.
Я не такой уж и великий менестрель. Раньше я ходил туда только слушать. Но в этот год – все по-другому. Я многое узнал и, по-моему, очень изменился.  Песню, которую я сложил, я хотел бы подарить не только Топольку и Мийке, но и другим людям, она кажется мне достойной – а может, я и ошибаюсь… В эту ночь что-то не спится, это не страх, а скорее волнение--  как перед прыжком через пропасть.
Утро первого осеннего дня выдалось холодным,  не очень погожим. Резкий, порывистый ветер  гнал по небу табуны туч, вишни у самого дома шелестели жалобно и зябко.  С самого утра сорвался короткий крупный ливень. К обеду небо прояснилось, но было по-прежнему нежарко.
--Может быть, вы останетесь дома? – спросил Адаллен  у Тополька. Тот  улыбнулся и покачал головой:
 -- Нет уж! Ты так долго прятался от нас, закрывался наверху со своей лютней…
 --Я просто не хотел вам показывать то, что еще не доделано, не досочинено, не разучено как следует. Я могу вам спеть сразу же, как приду.
--Да мы просто лопнем от любопытства и волнения! Нетушки! Я Мийку одену потеплее, она ведь тоже хочет посмотреть.
 -- Тогда идем побыстрее: вам нужно занять места в первых рядах.
Мийку нарядили как медвежонка – в меховую курточку.   Тополек поглядел на свои черные, далеко не первой новизны штаны, махнул рукой, натянул чистую полотняную  рубашку с красными узорами-оберегами и теплую вязаную безрукавку.  Он взглянул на переодевшегося Адаллена – и ахнул.
Перед ним был эльфийский король-менестрель: весь в темном, глубоко синем бархате, на рубашке—серебристая вышивка у ворота, и на тонкой  серебряной цепочке – фиолетовый аметист. Тонкий,  прямой, синеглазый, он поправил за спиной лютню в кожаном чехле и взглянул на Тополька внимательно и строго. Но тут же улыбнулся – и колдовство рассеялось.
--Ну, идем что ли?
Несмотря на ранний час, на Королевской площади уже собирался народ. Горожане Тагата очень любили это место – светлое, высокое, просторное, ветреное.
Отсюда, с высоты обрыва как на ладони была видна Великая река Лесс, громадной излучиной несущая свои воды в синеву горизонта.(Тополек, как всегда, пристально  вгляделся из под руки в ту сторону). По краю обрыва к реке спускалось от городского парапета несколько  извилистых и очень опасных тропинок. Но большая дорога к Пристаням шла в обход крутых спусков: от Ясеневых ворот поднималась чуть выше по течению реки, где берег был не такой высокий, круто сворачивала и у самой воды спускалась к Пристаням и парому.
На той стороне дорога  стрелой врезалась в зеленое всхолмье,  где леса перемежались с  полями и небольшими деревнями. И далеко окрест, особенно в ясную погоду был виден изящный, высокий, улетающий в небо дворец Двенадцати королей.
Старинный этот дворец вытянулся ввысь, как стройное дерево, --  почти весь из белого камня, в мозаике из бирюзы и хрусталя, с узкими стрельчатыми арками  окон и порталов, изукрашенных  статуями и резьбой. Особенно сиял украшениями центральный фасад. Угловые башни—Черная и Белая – были строже и суровей.
Дворец был обнесен витой чугунной оградой, похожей на сплетение застывших листьев и цветов. За Дворцом располагался Каменный сад. Искуснейшие скульпторы изваяли здесь всех дивных и обыкновенных животных Тагата. Свился в клубочек медный лис. Присел на задние лапы огромный кот-баюн из желтоватого мрамора. Деревянный медведь встал во весь размашистый рост, а рядом прижался к земле ёжворотень, похожий на большого добродушного ежа с тонким хвостиком-кисточкой. Стройный олень закинул за спину ветвистые рога, рядом взметнулся на дыбы единорог с бирюзовыми глазами. В центре Сада лежал огромный бронзовый дракон, и летом по сложенным крыльям на его гребнистую спину взбирались дети, а зимой он глядел из-под снежной шапки своими слепыми глазами печально и одиноко.
Мощеную площадь перед Дворцом обрамляли две липовые аллеи – деревья вперемешку  с изящными коваными фонарями тянулись от дворца до самого парапета, и свет их летней ночью был изумрудно-зеленым.
Красивое это было место – Королевская площадь; здесь, перед
Дворцом, собирались обычно горожане, чтобы решать важные дела, здесь проходили праздники и читались все королевские указы.
Сегодня здесь с самого утра соорудили легкий и высокий деревянный помост, украшенный ясеневыми ветвями,-- для менестрелей, и рядом с ним – места для судей. Остальная часть площади, слегка поднимавшаяся к парапету, постепенно заполнялась народом. Тополек и Мийка нашли себе местечко недалеко от помоста, расстелили старый плащ и сели.
В полдень протрубили герольды; главный судья, седой Мастер музыки поднял руку, требуя тишины, и объявил длинный список певцов. Состязания начались.
Один за другим сменяли друг друга прославленные  мастера и совсем неизвестные и неумелые менестрели. Но всех замолкшая площадь выслушивала с жадным вниманием. Некоторые песни Топольку и Мийке очень даже понравились, особенно «Босоногий дождик» совсем юного смуглого паренька и суровая, красивая «Баллада о рыцаре Ивэйне».  Пел ее известный всему городу менестрель, мастер своего дела, седой, высокий, красивый, в белом плаще с золотой пряжкой, и вся площадь долго аплодировала ему, и кто-то рядом уверенно сказал: ну вот, Адальгиз  опять победит.
А следующим мастер Музыки вызвал Адаллена. Тополек толкнул Мийку в бок локтем, та ойкнула и побледнела.
Адаллен  вышел на помост, взглянул на  еще гудящую толпу, шагнул к краю, обвел взглядом площадь от края до края – и площадь  стихла. В эту хрустальную тишину, как в чашу, упала прозрачная, солоноватая капля первого аккорда.
Он пел на  эльфийском языке, близком и понятном каждому в Тагате, ибо он был  очень похож на старотагатский: оба они произошли от общего великого праязыка, но язык людей сильнее изменился, а эльфийский остался близок к древнему наречию. Более нежный и звонкий – и в то же  время сильный, звучный – он был мил многим в Тагате, и менестрели часто слагали на нем песни.
Первый куплет прозвучал задумчиво и негромко, но очень четко:
Так было – і так доўга будзе:
Руйнавалі вёскі, палі,
З гарадоў рабілі руіны і груды
Усяе зямлі ўсе каралі.
А потом его голос взлетел над площадью, как белая птица:
Не, не ўсе –у даўніну забытую
Быў адзін, адзіны—і ён
Дзеля простых кінуў эліту,
За каханне адддаў свой трон.
Заблукаў ён на паляванні –
І з дачкой палясоўшчыка, Рут
Прасядзеў ля агню да світання
І найлепшую стрэў зару.
Адаллен чуть помедлил и песня его зазвучала с зарождающейся силой и суровостью, как отзвук дальнего рога под сводами замка:
І кінуў багатых без жалю,
Палюбіў чорных хатаў дым.
І аддаў сваё сэрца не замкам і залям—
А халупам і бедным братам сваім.
Палюбіў ён простыя словы ,
Бо казаў іх каханай рот.
І зляцелі у многіх галовы
З тых, хто мучыў і нішчыў народ.
Площадь онемела. А в потрясенную тишину он бросал новые слова.
І аднойчы сказаў ён магнатам,
Сказаў словы дзіўныя ён:
За каханне ў простай хаце
Я пакіну бацькоўскі трон.
А паколькі нам вецер вее
З нейкай іншай, свабоднай зямлі,
То ў паўночны край, край завеі
Мы сплывем на сваім караблі.
И голосом его в эту секунду, казалось, пела сама любовь, сама мечта, сама безумная надежда убежать от судьбы; могучий ветер  гудел в мачтах, но море вздыхало горько, мудрое море, всё знающее наперед…
І калі яшчэ не укрылі
Крылы ветразяў мачты ўзлет
На прычале конна з’явіліся
Сваякі тых, хто нішчыў народ.
Гналі коні ў шалёным намёце,
Кожны меч свой цягнуў з нажон:
Не каханнем – макітрай заплоціш
Ты, што, дурню, пакінуў свой трон.
Он вздохнул, откинул голову – и над Королевской площадью словно запела звонкая, одинокая  серебряная труба:
Высякала маланкі зброя—
І пад вечар ад роднай зямлі
Ў край далёкі, край мёртвых герояў
Ён адплыў на сваім караблі!
Раздзімаў яго ветразі вецер,
І адплыў у Нязнанае ён –
Той адзіны кароль на свеце,
Што аддаў за каханне свой трон…
И такая сила любви звучала в этих словах, всепобеждающая сила морской волны, нерушимей чем вечность, сильнее чем ненависть, выше чем смерть, что люди на площади все как один поднялись на ноги, чтобы приветствовать менестреля. И с порывом ветра, гнавшего по небу седые хмурые тучи, среди них, как по волшебству, образовался разрыв: тонкий луч упал на певца, тронул  руки, лютню и увенчал его золотом.
Тоненько взвизгнув от восторга, Мийка взбежала на помост и кинулась обнимать Адаллена, за ней – Тополек и Торвольд. Вся площадь, глядя на них, рукоплескала.


--Говорил я тебе, парень, наш Адаллен певец хоть куда, -- доказывал Топольку Торвольд по дороге домой. (Мийка за руку с эльфом шли впереди)
--Да знаю я, знаю!—отозвался усталый «парень». – Но  я все-таки не ждал, что он получит главный приз. Так здорово! Особенно когда этот старик, Мастер Музыки  вызвал его на помост, и люди аплодировали и кричали – вся огромная площадь! А песня-то какая хорошая! К нему даже подошел книжник, помнишь? И попросил разрешения переписать ее на пергамент.
--Песня и правда хорошая, --  солидно согласился кузнец.
-- Когда я слушал, мне вспомнился отец, и как мы ходили с ним на корабле, и ветер гудел в огромных парусах! Не знаю почему так, но вспомнился.
Тополек помолчал и добавил:
--Знаешь еще что? Я почему-то боюсь. Там, на площади нас видело много людей. Зря мы с Мийкой так выскочили, прямо туда.  Сглупили. Мог увидеть кто-нибудь из людей лорда.
 --Мог, -- серьёзно кивнул Торвольд.—Хотя… времени-то уже много прошло, может, вас уже никто не ищет.
 --И вот что еще. Все мне кажется, будто в спину кто-то глядит. А то померещится черная тень позади, на перекрестке. Оглянусь еще раз – там уже никого нет…
--Разберёмся, -- решительно сказал Торвольд. – Ты Адаллену ничего не говори: не стоит его раньше времени тревожить, он вон какой счастливый. А сегодня ночью я за домом вашим присмотрю. Поймаю кого – мало ему не покажется, поверь мне!
Тополек взглянул на широкоплечего, насупленного Торвольда, сказал “верю” и фыркнул, представив, как тот будет гонятся за шпионами вокруг их палисадника. Они догнали Адаллена с Мийкой, и больше о своей тревоге Тополек не заговаривал.
Торвольду не удалось подежурить у их дома:  радостный Адаллен пригласил его “на бутылочку винца”. Мийка упросила эльфа спеть “еще раз про короля”, и за песнями и разговором они сидели всю ночь. Детей никто не прогонял: Мийка заснула довольно быстро, свернувшись клубочком в одном из кресел, и Адаллен отнес ее наверх. Тополек, который сидел на полу, слушал, крепился долго, потирал глаза, зевал, но ушел спать только под утро. Торвольд с эльфом досидели до самого рассвета.
Уходя,  Торвольд внимательно оглядел тропинку к калитке и землю у забора:  ничьих следов не было; успокоенный, он пошел домой.
Утро наступило для них около полудня – ласкового, совсем еще летнего полудня. В окна светило нежаркое солнышко. Мийка проснулась и заявила, что хочет идти гулять. “Хорошо, -- сказал Адаллен, -- мы с Топольком сегодня отдохнем от трудов, тем более что полдня всё равно проспали.” Мийка  радостно захлопала в ладоши, скатилась с кровати и побежала собираться.
После завтрака они зашли к кузнецу, и вместе с Торвальдом, Брандой  и их  троими младшими сыновьями отправились в Каменный сад. По дороге к дворцу Адаллен заметил, что многие его узнают и уважительно раскланиваются – он учтиво кланялся незнакомым людям в ответ.
Кузнецовы крепкие парнишки –у Торвольда не было ни одной дочки—принялись со сдержанной суровостью и важностью настоящих мужчин опекать Мийку. Куда бы она не полезла, они всюду следили за ней, подавая друг другу предостерегающие знаки. А когда “малышня” сказала, что “тоже хочет на дракона”, один из сыновей Торвольда посадил ее себе на спину и затащил на самую шею скульптуры, высоко, ближе к овальной чешуйчатой голове. Там они сидели, радостно болтая ногами и визжа от высоты. Бранда, увидев это, ахнула.  Торвольд взглянул на них – и погрозил сыну кулаком, но не сердито, а так, на всякий случай.
По дороге домой Торвольдовы детишки чуть не подрались за право покатать Мийку на плечах. У самой калитки они затеяли спор, кто понесет ее до дома, и Адаллен с Топольком, глядя на  всё это, смеялись до упаду.
Если бы не Торвольд, никто, наверное, издалека ничего  бы не заметил. Но кузнец вдруг положил тяжелую руку на плечо  своему младшему, который уже подхватил на руки хохочущую девочку и распахнул калитку, уворачиваясь от  братьев. Они остановились и увидели: входная дверь была распахнута и

сорвана с верхней петли.

Адаллен, мгновенно посуровев лицом, стремительно кинулся к дому. Торвольд рявкнул всем “стойте здесь!”  и бросился вслед за эльфом, в руках его мигом очутился вывернутый из забора тяжеленный дубовый брус. “Подожди!” --Закричал он, взбегая на крыльцо, и крик его страннным  пустоватым эхом отозвался в доме.
На кухне, как он ни старался ступать тихо, под его ногами захрустело – глиняные черепки и осколки стекла из поваленного на пол и разломанного шкафа.  В комнате тоже все было ввверх дном: казалось, слепая и злобная, нерассуждающая сила, не найдя людей, обрушилась на вещи с одним намерением: крушить, рубить, уничтожать. Старые кресла – разрублены и разломаны, окно высажено вместе с рамой... 
Сверху, из мансарды, донесся странный звук, что-то вроде тихого стона. Торвольд, забыв о всякой осторожности, в ужасе взбежал по лестнице. Адаллен стоял на коленях в углу, над грудой   иссеченных,  изорванных, злобно потоптанных книг.
Он бережно брал их в руки, одну за одной. Некоторым, разорванным на части, помочь было уже нельзя. И вдруг Адаллен радостно вскликнул, прижимая к груди небольшой коричневый томик, в кожаном переплете, с тисненой девятилучевой звездой на обложке. Это была его Книга, и она была почти цела. Жестокость и злоба всегда проигрывают именно из-за своей слепоты: книга, которая была Адаллену дороже жизни, затерялась при погроме среди горы других, сметенных со стола и упавших с рухнувшей полки. Удар меча только слегка зацепил переплет: о человеке сказали бы—ссадина, пустяк.
Эльф  вздохнул и поднялся на ноги.
--Торвольд! Придется мне снова забрать у тебя меч. Видишь, как получается...скорее всего, это были люди Гравена. Всё-таки он не оставил нас в покое! Что сейчас делать, не знаю. Жаловаться королевскому гастальду? Не знаю, сможем ли мы что- нибудь доказать – ведь свидетели, кроме детей, вряд ли найдутся...
 --Может, и найдутся -- я например, -- угрюмо буркнул Торвольд.
--Всё равно это потребует времени – жалобы, разбирательство... А между тем вот сегодня нас спасло только чудо – Мийкин каприз. Даже если нас будет охранять королевская стража...
--Что вряд ли, -- ядовито вставил Торвольд.
-- Я не за себя боюсь, а за малышей. Даже если нас будут охранять – достаточно одной метко пущенной стрелы...
Адаллен сжал кулаки:
--Боюсь я, Торвальд! Боюсь, что не уберегу их – и как мне тогда  жить дальше – вечно, бессмертно – какая жестокая нелепица!
 У него перехватило горло,  и он тоскливо поглядел на Торвольда.
--Не бойся! -- решительно сказал кузнец. Беречь ты их будешь не один! Я с тобой! А вообще переходите сегодня к нам  на ночь. Как вы здесь будете спать – окна-двери-то все выбиты?
--Хорошо, -- кивнул Адаллен. Торвольд подошел к окну, выглянул и присвистнул.
--Глянь-ка, друг мой! Под домом толпа народу, да все с кольем, а кто и с луками! Ай да соседи! Это, видно, Бранда побежала по   ближним дворам звать на помощь.
--Испугалась, что нас тут съели, --слегка улыбнулся Адаллен.
 --Надо было сразу выходить, а не разговоры тут разговаривать! Бранда! Вот он я! Здесь пусто, никого нет!, -- Торвольд высунулся в окно и помахал жене. А потом привычно добавил вполголоса:
--Вот бабы, бабы...
 -- Золотая у тебя жена, -- серьезно сказал Адаллен.
Когда они обыскали весь дом и убедились, что там никого нет, соседи разошлись по домам . С ними отправился Торвольд: -- Поговорить надо кое с кем – таинственно и коротко сказал он Бранде с Адалленом. – Может, на ночь и не приду.
 -- Вот еще надумал, -- жалобно сказала Бранда. Куда еще тебя несет? На слом головы?  Убьют тебя – и кто детей кормить будет? Пожалей меня, пожалуйста, пожалей!
 Торвольд осторожно и твердо взял ее за плечи, прижал к груди.
--Все будет хорошо. И ни на какой я не на «слом». Не бойся, лорда штурмовать не будем...
И дурашливым голосом прибавил:
 --Ну уж  по крайней мере не сегодня...
Бранда улыбнулась сквозь слезы.
 
Весь вечер, пока они  убирали обломки и спешно собирали оставшиеся целыми вещи, Адаллена не отпускало неприятное чувство – как будто в спину ему постоянно смотрят из сумерек очень цепкие и недобрые глаза. Поэтому он торопил и торопил  детей – а те, как назло, постоянно отходили подальше от него и о чем- то шушукались в углу.
--Тополек! Мийка! Не выдержал и окликнул он их. –Ну что вы там?
Они подошли к нему, держась за руки – Мийка прижалась к мальчишке, а он – все такой же прямой, тонкий,  и решительный. И снова похожий на донельзя натянутую – вот вот сорвется – струну.   Как и тогда, в сумереках на Королевской площади, когда он стоял перед Адалленом в разорванной рубашке.
-- Адаллен! Ты прости нас, пожалуйста. Мы уйдем,  сегодня же.
--С ума сошел?! Куда, зачем?!
 --Ты – великий менестрель! -- убежденно выпалил мальчишка. – И книжник. Ты должен спокойно жить и творить. Ты не заслужил такого. –(Он обвел рукой разгромленную комнату). --А мы – мы принесли тебе страх, боль, смертельную опасность – тебе и твоим книгам. И если мы принесем тебе смерть... я себе этого никогда не прощу, слышишь?
 --Вы уже принесли мне—жизнь, -- твердо сказал Адаллен. Да, боль—но и самую великую в жизни радость. Да, страх—но и самый великий в жизни смысл... Я не могу без вас! Ну как ты не понимаешь! Если вы уйдете – вы убьёте меня верней, чем солдаты Гравена!
 Тополек заморгал растерянно – и вдруг заплакал. Адаллен обнял их  с Мийкой за плечи, прижал к себе.
-- Не бойтесь! Мы уйдем вместе, уйдем в Эссель! Ты же хотел увидеть наш эльфийский лес—помнишь, Тополек! Вот и увидишь! 
Мы уйдем к моим родичам, и ты услышишь, как поют они. Наши менестрели гораздо лучше меня...
 --Когда мы пойдем? Завтра? -- доверчиво спросила Мийка.
 --Нет, завтра, наверное, не получится. Нужно же собрать кучу  всего, – неожиданно деловито сказал Тополек.
 -- Да, -- согласился Адаллен. Завтра мы соберем вещи и купим все, что надо – теплую одежду, обувь, еду. Благо, кошель с золотом, который вручил мне Мастер музыки, мы еще не трогали. А послезавтра, ранним утром, пока город еще будет спать, выйдем – и никто нас даже не заметит.
 --Улетим, как птички, -- улыбнулся Тополек. «Если повезет» – отозвалось горькое эхо в душе Адаллена. Но он промолчал. На крыльце раздались задорные голоса и зашлепали голые пятки– это пришли поторопить их мальчишки Торвольда.
 Бранда постелила Топольку с Мийкой на кровати Торвольда, а Адаллену – рядом, на  дощатом полу, застеленном пестрым чистеньким половиком с красной вышивкой. Вышивок этих в доме была уйма, и в спальнях, на подушках, покрывалах, половиках, и на кухне – на полотенцах и скатерти.  Дети поели, Бранда отправила их спать, а сама присела устало у длинного, потемневшего от времени дубового стола.  Она глядела в ночь за окном сухими, тревожными глазами, и Адаллен чувствовал себя виновным в этом. Он успокаивал ее как мог, но она говорила мало и спать отправилась не раньше, чем Часовая башня отзвонила два ночи. Адаллен остался у окна. Он положил меч поперек стола и вглядывался в осеннюю темень, пока дрема не сморила его прямо за столом. И он  незаметно уснул, уронив руки и голову на клинок.
Резкий, тревожный, громкий стук в дверь пробудил его, и проснувшись, он не сразу понял, в чем дело. В дверь колотили, по-видимому, несколько рук. За окном звучали голоса и метался багровый свет факелов.
 --Откройте! Откройте же быстрее, Бранда! -- задыхаясь выкрикнул кто-то под самой дверью. Адаллен решительно отодвинул сонную, растрепанную Бранду, поднял тяжелый засов и отворил дверь. В дом плеснулся кровавый отсвет факелов и  людской гомон. За дверью стояли несколько человек, в которых Бранда узнала своих соседей. 
 --Беда, хозяева! -- внезапно осипшим голосом сказал тот, кто кричал, сухощавый, жилистый темноволосый человек – сапожник Ларт. – Беда, Бранда! Торвольд ... убит! Он нас собрал тут в засаде посторожить возле дома – и вот... Бранда, Бранда!!! 
 Бранда молча, страшно вцепилась в косяк и начала медленно оседать. Гомон будто взорвался с новой силою и вплеснулся в дом: кто то поддержал сомлевшую женщину за плечи, и четверо мужчин внесли на плаще, вцепившись в его края, Торвольда.
Сквозь всегдашний бронзовый загар кузнеца пробилась синюшная бледность. Он лежал неподвижно, весь в крови, мускулистая рука бессильно свесилась с «носилок». И все же ... все же он был жив!!! Адаллен понял это   с первой секунды.
 -- Тихо! -- властно прогремел он,  перекрывая шум и крики. Живой он, понятно?! Вы, кладите его осторожно, вот сюда, на стол.  Бранду уведите отсюда!  Воды нагрейте побыстрее! Приготовьте бинты! И детей не пускайте сюда – ни за что!
Дверь в кухню закрыли. Бранду увели к детям. На кухне осталось лишь четверо человек – они разжигали очаг, и рвали на бинты чью-то рубаху. Тогда Адаллен, сняв клочья одежды, увидел наконец рану Торвольда.
Рана была очень плохая – большая, глубокая, страшная. В живот. Кто-то рядом охнул и отвернулся – и Адаллен понял, что Ларт был почти прав.
Почти.
--Теперь совсем тихо, -- сказал он. – Ни звука!  -- И собравшись со всеми силами, положил левую ладонь на лоб Торвольда, а правая остановилась над раной. Он закрыл глаза.
Жизнь уходила из распростертого тела очень быстро – и могла унести с собой самого целителя. Нужно было спешить. Правую руку Аделлена  раскаленным клинком пронзила боль – и ползла все выше и выше, а потом   зловеще, остро резанула и живот. Левая рука онемела от холода. Он терепел, терпел, а боль с каждым ударом сердца нарастала, и с каждым ударом казалось: нет, такую боль уже невозможно вынести!
И потрясенные люди вокруг увидели, как на глазах заживает рана, затягивается телесной пленкой и исчезает ее зияющая глубина, смыкаются края, появляется над ними здоровый розоватый струп...
Не издав ни звука, бледный как смерть Адаллен открыл глаза покачнулся и упал бы – если б его не подхватили те , кто был рядом с ним. Он вгляделся в лицо Торвольда – и понял, что тот уже не в предсмертном забытьи, а просто спит. «Забинтуйте!» простонал эльф, указывая на свежезатянувшуюся рану, и бессильно повис на  руках людей. Его вынесли из кухни  осторожно положили на кровать, он услышал радостные возгласы людей, вошедших в комнату и забылся глубоким обмороком-сном.
Утром он очнулся от того, что скрипнула дверь. Поднял голову – и радостно вскрикнул. В комнату вошел … Торвольд. Кузнец был всё еще очень бледен, и двигался неловко и скованно, но на лице его была привычная лукавая ухмылка. Аделлен сел на кровати, в голове его будто застучал молот, мир вокруг закачался – но устоял.
--Друг мой! – воскликнул эльф.--  Ты больной еще покрепче лекаря!
--Потому что лекарь отдал свои последние силы. – Очень серьезно ответил Торвольд.
 Они неловко замолчали – любые слова здесь были бы лишними. Торвольд опустился рядом на стул. В голове Адаллена, вспоминавшего ночные события, вертелось потрясённое: “надо же, я смог, как, откуда силы? У меня же раньше никогда не получалось. Когда учили – я даже царапину с трудом мог заживить – слабый, бесталанный книжник …а сейчас как же это получилось?!”
А вслух он сказал:
--Как там Бранда?
--Всю ночь не спала, около меня сидела, бедная… И дети тоже очень испугались. Сейчас она уснула – а лицо  и во сне такое испуганное, печальное… Бедная моя!
--Как же это тебя угораздило, ночью?
Торвольд смущенно хмыкнул.
 --Премудрость-то невелика. Я, значит, подумал, что дом ночью надо посторожить. Собрал тут своих ребят покрепче – кто с колом, кто с топором, а у Ларта вон тоже меч есть. И засели мы тихонько вокруг дома, в саду, у забора и около самой двери. Ждем. После третего часа прошло совсем немного, глядим – лезут, голубчики! Один перескочил через забор и открывает калитку троим. И все в кольчугах и при оружии.
Адаллен вздрогнул, представив, как кучка горожан с кольями  и топорами решилась заступить дорогу четверым опытным убийцам в броне, – вздрогнул и подивился бесстрашию этих людей.
--Ну вот, выскочили мы. Одного из них сразу угостили топором по голове – и он упал. Я сцепился с двумя сразу, пошла свалка. Одного я хорошо рубанул, пробил на груди кольчугу. А другой вот – меня… Тут Клеф, ты знаешь его – шорник из дома на углу – зажег факелы. Они, видимо, поняли, что дело плохо, сейчас подымется вся улица --  и бежать. Этого я уже не видел – очень мне больно было. Упал, еще кто-то закричал: Торвольда убили! И все, больше ничего не помню. Утром Ларт приходил, сказал, они своего убитого унесли. Суматоха была, крик, так за ними никто и не погнался. 
 -- И правильно сделали, -- сказал Адаллен. – Догнали бы – так без тебя еще неизвестно, кто кого. Были бы еще раненые, а может и убитые.
--Так-то оно так…-- Покачал головой Торвольд. И взглянул на Адаллена пристально и пытливо:
--Твои детишки сказали, что вы собрались в Эссель, это правда или нет?
--Правда.
--А когда выходим?
Адаллен промолчал, собираясь с мыслями и словами. И сказал, стараясь, чтобы это прозвучало как можно жестче и решительней:
--Мы уходим завтра. Но ты с нами никуда не идешь!
 -- Почему?!
(Что в лице твоём, друг мой, мой единственный друг?! Обида, горечь, -- а может быть, и тень облегчения? Даже если и так – я не вправе тебя за это винить. Я помню сухие, страшные глаза Бранды, в дрожащем отсвете факелов. Я не могу предать ее и твоих детей. Я не могу… И потому я буду сейчас лгать первый раз в жизни, лгать в глаза своему единственному другу. И нужно это сделать так, чтобы ты ни о чем не догадался. Прости меня, прости. Так надо.)
--Ты не можешь сейчас никуда идти. Тебе вообще в ближайшую неделю  надо поменьше ходить. Магически заживленные раны очень часто снова расходятся и кровоточат…(что я делаю, я, врач, как я грязно лгу, надо, надо…) В походе твоя рана почти наверняка разойдется, поверь мне. А я еще долго не смогу тебе помочь. Ты станешь обузой. Поверь мне, так оно и будет.  Оставайся дома – ты уже свое сделал. (Друг мой, мой единственный друг, что в твоем лице? Радость? Боль? Прости…)
 --Ладно, -- тяжело сказал Торвольд, поднимаясь. --  Я понял. Позволь, мы с Брандой хотя бы соберем вас в дорогу.
-- Это можно—отозвался эльф.—И даже нужно. А то мы все равно что-нибудь забудем – лопухи…
На лице Торвольда появилась – пусть сумрачная – но всё же улыбка.
Целый день прошел в хлопотах. Адаллен с Торвольдом покупали на рынке вяленое мясо, сыр, сухари, сушеные яблоки, фляги, одеяла, котелок,– словом, все те вещи, которые очень пригодятся в пути. Эльфа не отпускало чувство цепкого, враждебного, холодного взгляда. С  обиженным Торвольдом они почти не разговаривали.
 Бранда  весь день готовила и чинила детскую одежду. Ночевать в последний раз Адаллен решил все-таки в своем доме. “Книги надо еще посмотреть, -- сказал он. – Может быть, какие-нибудь с собой заберу. Да не бойся ты, Торвольд. Думаю, после вчерашнего, никто к нам не сунется! А утром мы уйдем.” Торвольд молча кивнул.
Когда они выходили из дома, на крыльце их остановила Бранда.
 --Спасибо тебе, спасибо! – горячечно прошептала она, поймав руки Адаллена своими сухими, мозолистыми ладонями. – Спасибо тебе за Торвольда – и прости меня! Я его очень, очень люблю. И дети… Прости нас…
Адаллен высвободил руки и молча, очень торжественно поклонился ей почти до самой земли. Потом он поцеловал ее темную, грубую руку. “Идем, что ли” –махнул рукой детям.
На душе у него немного отлегло. (“Значит, я был все-таки прав…»)
Дома он собрал уцелевшие книги, сложил в угол. Свою Книгу положил на стол – чтобы завтра не забыть. Дети легли спать, а он еще долго сидел у окна, со свечой и мечом. По мансарде ходил зябкий сквозняк, и эльф укрыл Мийку и Тополька вторым одеялом. «Наверное, я был прав. Или нет?» -- была его последняя мысль, перед тем как он закрыл глаза и провалился в глухой сон.
Утром солнце ласково дохнуло Адаллену в висок, и он тут же открыл глаза. Лёжа на полу, под своим теплым плащом, он ночью озяб. Осень, -- вздохнул Адалллен, -- сейчас бы не отправляться в путь, а топить камин, жечь палые листья во дворе, поить Мийку горячим молоком, а по вечерам писать Книгу. Но уже где-то там, в высоком туманном небе подведены сроки, и нет молока, собраны перья, чернильницы, бумага, и странно чужой и пустой кажется разгромленная мансарда. Редкие пылинки пляшут в солнечном луче, поперек стола лежит меч в черных кожаных ножнах.
Адаллен посмотрел еще немного, как спят дети: Мийка раскинулась почти на всю кровать, а Тополёк осторожно прилёг на краю. Адаллен легонько тронул его за плечо.
Мийка еще сладко спала, а Адаллен с Топольком, тихо проходя по комнате, собирали последние мелочи. Эльф взял в руки свою Книгу, перелистнул последние страницы.
 --Тополек, -- сказал он. – ты понесешь Книгу. 
      Мальчишка взглянул на него с неожиданным горьким пониманием.
--Адаллен, -- жалобно сказал он. – Ты сам…
--Нет. И точка. – тяжело ответил Адаллен. И все-таки его голос дрогнул. – Тополек, пожалуйста! Она должна добраться до Эсселя. Что бы со мной ни случилось. Это самое важное. И Мийка…
 -Да что с тобою случится?! – отчаянно, почти со слезами выкрикнул мальчик.
- Тише, Мийка проснется…
- А я проснулась уже, -- появилось из-под одеяла пушистое чудо с улыбкой во весь рот.
- Сейчас, Мийка, есть будем!
Тополек простучал босыми пятками вниз по лестнице. Адаллен молча положил Книгу в его мешок. На этом тяжелый разговор решили оставить.
Поели хлеба с сыром, запивая их водой. Мийка под шумок сбегала на улицу и приволокла соседского кота, с явным намерением засунуть его в свой маленький заплечный мешок.  Кот ошалело вертел головой, но не вырывался. Тополек долго и терпеливо уговаривал сестру : «Мий, ну что значит «давайте заберем котика, он красивый»? У него хозяйка есть, другая девочка, она будет плакать. Подумает, что его собаки съели. Да и папа-мама у котика, наверное, есть, а как они без него?» на этом месте Мийке стало так жалко папу-маму котика, что она поставила его на пол и расплакалась. Мийку успокоили, котика погладили и отпустили… а время уходило беспощадно и быстро, как кровь из глубокой раны. Солнце было уже совсем высоко, и город окончательно проснулся, когда, наконец, сборы были закончены. Пустая мансарда выглядела разорённым гнездом. В этой звенящей пустоте они присели «на дорожку». Молчала даже Мийка. Потом Адаллен решительно поднялся, поправил на спине мешок, закинул за левое плечо лютню в чехле. Будто обрывая последние нити, шагнул к столу, взял ремень с ножнами, опоясался. Меч тяжело и надежно лег у бедра.
--Пошли, -- сказал Адаллен. Потрепал Тополька по макушке, поцеловал Мийку. Тяжело им будет, -- подумал эльф. Холодно ночью, голодно днем. Долгая пешая дорога в Эссель считается тяжелой даже для взрослых. Ну ничего, дойдем как- нибудь. Тополек – парень с характером, будет идти, пока не упадет. А Мийку на руках понесу…
--Прощай, домик! – сказала Мийка и помахала домику рукой. Потом они закрыли за собой калитку и перешли через улицу, к дому Торвольда.  Кузнец ждал их в дверях.
 --Собрался наконец! –громыхнул Торвольд.-- Растяпа!
--Да, поздновато, -- шевельнул плечом Адаллен. Торвольд взглянул на него по-молодому остро и тревожно.
--А не проводить ли тебя до  хотя бы ворот, друг мой?
Адаллен покачал головой.
--Не надо… У тебя – свое семейство, за ним-то хоть пригляди. Торвольд, правда не надо. Пожалей Бранду – она с ума сойдет, если ты снова исчезнешь хотя бы на час.А мы уж как-нибудь тихонько, незаметно. Выберемся из города, а там – ищи ветра в поле! Я только попрощаться пришел. Может, когда еще и свидимся…
 --Ладно, -- отозвался Торвольд. – дай-ка обниму твое «семейство» на дорожку. И он обнял Тополька, подхватил на руки и даже  осторожно подбросил взвизгнувшую Мийку. Потом облапил Адаллена и очень серьезно и тихо сказал:
-- Удачи тебе, эльф!
Они вышли за калитку, а Торвольд долго глядел им вслед, перебирая в пальцах ключи, пока они не свернули на перекрестке налево и не скрылись из виду.
Адаллен вел детей к Кленовым воротам самыми окраинными, глухими и тихими улочками, которые только знал. И цепкое ощущение чужого взгляда, пристального и враждебного, которое не пропадало с того момента, как он увидел выбитую дверь своего дома, наконец отпустило его.
Пройдя тихим переулком, заросшим  вишнями и крапивой, они вышли к Кленовой аллее, от которой получили свое название ворота. Аллея – короткая, широкая, алая и золотая от осенней листвы – упиралась прямо в них. Сейчас, сейчас, -- подумал Адаллен, шагая по огненной листве. – будем за воротами, а там не найдут, не догонят, а через день – лес, а в лесу не страшно, в лесу я дома, хоть это и не Эссель. Адаллен ускорил шаг так, что Мийка еле успевала перебирать ножками.
--Эй, господин эльф, -- раздался голос сзади. Не грубый, не злой – скорее равнодушный и небрежный. – Стойте на месте.
 Чувствуя, как в груди что-то оборвалось, Адаллен быстро обернулся и шагнул навстречу угрозе – троим крепким мужчинам, выходящим из зарослей орешника на обочине. Вот так, значит. Двое—с мечами, один, что держится позади, видимо нет. Силы небесные! Да это сам старый лорд, -- неожиданно понял Адаллен, увидев  страшный, едва заживший шрам, изуродовавший левую половину лица Гравена.
 --Тополек, -- не оборачиваясь, одними губами сказал Адаллен. – Хватай Мийку и бегите к воротам—там стража. И помни, что я просил. !
  Левой рукой эльф, не отрывая взгляда от врагов, нащупал за плечом ремень лютни и скинул ее с плеч. Ударившись о землю, лютня застонала жалобно и глухо.
 --Господин эльф,--брезгливо скривившись, произнес ближайший из наемников. Пропустите нас – поберегите свою бессмертную жизнь…
Адаллен неловко рванул меч из ножен, чувствуя, как привычно каменеют плечи. Коротко взглянул в глаза черноусого, с бычьей шеей  наемника.
Ярость пришла ниоткуда и взорвалась в нем бесшумной и страшной белой вспышкой. Неведомое раньше жгучее пламя захлестнуло его с головой, разом изгоняя всяческий страх. Эти, с холодными и пустыми глазами,  хотели отобрать у него тех, кого он любил превыше всего на свете, без кого он не мог и не хотел жить. Маленькую пушистую Мийку (Где мои котики? Цып-цып-цып!..). Прямого,  со строгими глазами Тополька (Адаллен, ты прости нас пожалуйста. Мы уйдем…)
-- Убью! – с обжигающим бешенством прошептал Адаллен и метнулся вперед, как живая молния.
Уверенность в глазах капитана наемников сменилась безмерным удивлением. На те три секунды, пока эти глаза еще могли что-то видеть…
Лязгнули скрестившиеся мечи—и меч капитана отлетел далеко в сторону, со страшной силой вывернутый из ладони. Адаллен рубанул его наискось,  от ключицы к груди, -- и уже в стремительном развороте успел почувствовать рубящий  удар в бок, но боль осталась где-то там, за спасительной пеленой ярости. Атака, боковой блок (как показывал Торвольд). Контратака. Шаг вперёд. Противник еле успевает обороняться. Но нужно еще быстрее: где-то там за спиной второго убийцы – еще сам старый лорд. Отбивая мощный удар сверху, Адаллен лишь слегка отвел клинок противника в сторону – меч  глубоко рассек левое плечо. Зато Адаллен на отмашке сверху вниз точно попал в незащищенное горло врага. Скорее даже—зацепил, но тут и не нужно сильно рубить, если клинок острый.  Противник выронил меч и, схватившись за горло, повалился в кусты. Адаллен даже не взглянул на его падение -- краем глаза он уже нашел лорда Гравена. Тот стоял в трех шагах впереди на дороге, слегка улыбаясь правой половиной лица – левая была застывшей безобразной маской.
Молниеносно развернувшись, Адаллен прыгнул.
На самой верхней точке прыжка в грудь эльфа вошел тяжелый охотничий нож, разом оборвав вдох. Лорд Гравен попятился, медленно – так показалось Адаллену – вскидывая руку для второго броска. Но это ничего, он не успеет, ну и пусть воздуха больше нет – еще есть силы, ещё-о шаг – и, струной вытянувшись в стремительном броске, достать-таки, дотянуться-а!
Кончиком клинка – в ту ямку между ключицами, на шее, где, как говорят, «живет душа».Если она, конечно, у лорда есть... была... Вот и все. Дрогнула, обмякая, рука, нож бессильно упал в листву. Лорд Гравен, жестокий и самовластный господин над жизнями сотен людей, превратился в скорченное на обочине тело. Ты победил, можно идти!
Адаллен шагнул к воротам раз, другой – и на него обрушилась всеохватная боль, как будто он вдохнул огня. Мир качнулся и обрушился. Ноги больше не слушались, он упал на одно колено, опираясь на рукоять меча, упрямо попытался встать, но земля неодолимо тянула к себе, а вместо воздуха был по-прежнему огонь. Увидел, как от ворот бегут к нему, захлебываясь отчаянным воплем, Мийка и Тополек. Адаллен хотел крикнуть им «Назад! Бегите за ворота!» – но вместо слов горлом хлынула кровь. Он покачнулся и рухнул ничком в золото и багрец кленовых листьев, выбросив вперед правую руку с мечом. Успел еще почувствовать  у лица ласковую прохладу листвы, горьковатый запах – и боль закончилась навсегда.
Он уже не слышал, как отчаянно рыдала Мийка, не чувствовал, как Тополек осторожно перевернул его на спину и бережно, бережно вытирал кровь с губ и подбородка, и вдруг увидев нож, упал на колени, приник ухом к его груди, долго-долго пытался уловить дыхание или стук сердца. А когда он наконец поднялся с колен, бледное лицо его будто закаменело.
Да. Когда я поднялся с колен, то не смог даже заплакать – на лицо как будто наложили ледяную мраморную маску. Два года потом я не мог улыбаться.
Мийка скулила что-то тоненькое, неразборчивое. В страшной пустоте я подошел к лютне, поднял ее, перевесил через плечо. Я понял, почему Адаллен был такой прямой –лютня за спиной хорошо правит осанку.
Я подошел к нему, опустился на колени, осторожно разжал мертвые пальцы на рукояти меча. Отцепил от пояса ножны и чернильницу. Подумал, подумал. Снял со своей шеи серебрянную гривну – единственное, что осталось у меня от мамы. Приподнял его голову и надел ему гривну.
--Ну вот и тебе подарок. А нам нужно идти. Прости. Поднявшись, я взял за руку Мийку. Она не сопротивлялась.
Прежде чем уйти, я еще раз взглянул на него. Красивое лицо его, все еще хранившее на себе отпечаток горечи и гнева, стало, казалось,и старше и моложе. Старше –будто он узнал некую высокую истину. Моложе – потому что с него исчез след векового спокойствия и умудренности. Он был похож не на эльфа – на очень красивого человека.
Что еще сказать… Мы добрались до Эсселя. Я боялся, что родичи Адаллена, узнав историю о его гибели, отвернутся от нас. Но они приняли нас, будто родных детей.
Мийка выросла красивой и высокой белокурой девушкой с чудным голосом.  Она вышла замуж за певца и сама стала странствующим менестрелем. Тоже хлеб...
А я – я выполнил больше, чем обещал ему. Я не только спас его Книгу – я, Тополек, более известный среди эльфов как книжник Леннарион, --я ее дописываю, и осталось мне уже совсем немного.
Осталось главное – то, что Адаллен успел понять, но не успел записать. Он разгадал загадку Людей, понял суть этого странного огня, что сжигает наше бессмертие в полвека, вечно бушует в нас и зовет на великие подвиги и страшные злодеяния. Это огонь Страсти. Без страсти нет жизни. Горе, гнев, радость, надежда владеют нами безраздельно. Тоска, одиночество и сомнения гонят нас в путь. Любовь и ненависть дают нам великую силу преображать этот мир. И наша мятущаяся, разорванная между добром и злом душа, -- самое удивительное, грозное и прекрасное из всего, что создали боги.
А когда мы падаем с ножом в груди, и обрывается наш вдох, -- всегда находится кто-то, кто поднимет наш меч или лютню – и пойдет дальше. Конец любой Книги становится началом следующей : в этом наша непобедимая сила,  наше огненное бессмертие.
И на этом я заканчиваю книгу о Загадке Людей.