Даниэль

Даниель смотрел, как Белла играет. Она что-то говорила кукле, заботливо поправляла ей платьице и сажала за стол. Как любой другой ребёнок. Ещё полгода назад она и была как любой другой ребёнок. Никто из них не подозревал, что ждёт впереди. Сегодня они услышат приговор. Господи, почему надо так долго ждать. Эти дни ожидания, и особенно последние часы, были самыми тяжелыми. Нет ничего хуже неизвестности. Даниелю казалось, что узнай он окончательный диагноз и ему станет легче. Сколько бессмысленных походов к врачу, не приносящих девочке облегчения, не дающих ответы на вопросы. «Родная моя, как я хочу, чтобы всё у тебя было хорошо, - думал Дан.- Ты  только начинаешь жить, у тебя ещё всё впереди. Скорее всего, врачи ошибаются, ничего опасного, ты поправишься. Другого просто не может быть». Дан гнал от себя страшные предположения, ему хотелось, как страусу, спрятать голову в песок и не видеть очевидного. Изабель пыталась начать разговор, – а что если, но он не дал ей возможности договорить. Как она может думать о худшем!? У Даниеля сжалось сердце, оно превращалось в холодный комок от одной лишь мысли, что профессор прав и Белла неизлечима, его Белла, маленькая принцесса с глазами-вишнями. Нет, у них впереди ещё много лет совместных игр, прогулок, бесед. Ему ещё так многому надо научить дочку. Белла довольно хорошо для своего возраста держит кисть, и думает она образно и неординарно. Как он будет писать, если Белла не сможет мыть его кисти, подавать краски? Пульс подскочил, наверное, до двухсот, не отнимайте мою надежду, не отнимайте мою веру, - молил Дан.
Надежды не было, опухоль в голове девочки была большой и неоперабельной, даже если она доброкачественная, то, разрастаясь, убьёт ребёнка. Вырезать невозможно, не вырезая других участков мозга, необходимых для жизни. Все определения и глаголы с приставкой «не». Профессор говорил долго и сложно, но что толку от объяснений, это уже никому не нужно. Приговор произнесен и обжалованию не подлежит. Белла сидела на коленях у Дана и теребила край платья. Она заглядывала в лицо отца вопрошающе:
- Папа, дядя доктор больше не будет меня лечить, да? Если нам не надо теперь ездить в больницу, мы с тобой порисуем, правда?
Она смотрела Дану прямо в глаза, бедняжка не поняла ни слова из сложной речи профессора, кроме того, что лечит её никто больше не будет. Даниель весь окаменел, собственные руки казались неподъёмными, губы склеенными. Изабель уронила голову на грудь и плакала. Ребёнок удивленно смотрел на родителей, переводя взгляд с одного на другого.
Домой ехали в абсолютной тишине. Изабель на заднем сиденье крепко обнимала дочь и тихо плакала. Даниель же сжимал руль как утопающий соломинку и невидящими глазами смотрел на дорогу. На секунду он зажмурился и подумал: А может лучше вот так в одно мгновенье погибнуть всем? Стоило посильнее нажать на газ и повернуть руль, закрыв глаза. Нет, у него ещё есть шанс смотреть на свою малышку хотя бы сегодня, разговаривать с ней, укрыть её одеяльцем перед сном. Девочке всего 6 лет, какая жестокая судьба. С этим невозможно было смириться, его мозг отказывался верить, раздражала покорность Изабель, её моментальное признание фактов. Нет, он будет до конца верить в возможность чуда, случается, что доктора ошибаются, они не боги.
Даниель поселился в комнате дочери, он не позволит украсть у себя ни одного драгоценного мгновения общения с Беллой. Даже по ночам было трудно уснуть, отец сидел и смотрел на спящего ребёнка, впитывая в себя её черты. Он считал, что самое тяжелое – это неизвестность, но знание диагноза не принесло облегчения. Самые трудные дни ждали впереди. Были периоды, когда у Беллы ничего не болело, тогда они с отцом шли в сад и проводили время на воздухе. Девочка хотела, чтобы папа рисовал, она любила смотреть на процесс творчества. Но Даниель не мог писать, ничто не выходило из-под его кисти, постоянная щемящая тоска  выливалась в сплошной черный фон без просвета. Ему больше нравилось читать дочери книги, собирать с ней цветы. Они могли часами вдвоём сидеть подле муравейника и наблюдать жизнь мурашей.  Суетливые движения насекомых были полны какого-то смысла, всё имело своё значение и конкретную цель. Только моя жизнь скоро не будет иметь смысла,- думал Даниель. Как странно, когда Изабель забеременела, он не обрадовался, не знал, как отнестись к тому факту, что у них будет ребёнок. Жизнь Дана и без того была заполнена. Ему казалось, что в душе его нет места для ещё одной любви, он любит Изабель и своё творчество. Всё его время, все его мысли были заняты образами, написанными и ненаписанными картинами. Даниель испугался, что кто-то ещё будет посягать на это эфемерное пространство внутри него. Но когда он впервые взял на руки  маленький тёплый кулёчек, сердце его внезапно стало огромным и до краёв заполненным любовью к этому беспомощному, трогательному существу. Как он мог раньше жить без этого чувства? Белла прочно заняла место в его душе и сердце, не вытеснив никого и ничего, а напротив, помогая  вдохновению в творческом полёте. Картины Дана стали светлее, оптимистичнее, он начал замечать красоту в обыденных вещах, он заново познавал мир вместе с дочерью. Это были самые счастливые годы в его жизни.

Когда у Беллы стала болеть голова, врачи посоветовали поменьше напрягать ребёнка книгами, рисованием и прочей информацией, велели играть на свежем воздухе. Но это не помогало, головная боль стала сопровождаться тошнотой. Тогда медики кинулись лечить систему пищеварения. Так тянулось около года. Временами казалось, что болезнь побеждена, и снова всё хорошо, но приступы возвращались, и беспокойство росло. Бывший одноклассник Дана работал врачом и знал хороших специалистов в столице. Начались изматывающие своей бесконечностью анализы и обследования, пока, наконец, снимки мозга не показали виновника страданий Беллы. Откуда взялась эта опухоль, и что явилось причиной её зарождения, никто не мог сказать. Оставалось только признать факт её существования и ждать результатов разрушительного роста незваной гостьи.
Болезнь прогрессировала быстро, очевидно, опухоль всё-таки была злокачественной. Очень скоро настало время, когда единственным местом нахождения Беллы стала кровать. Дан не согласился положить её в больницу, он сам научился делать уколы и даже ставить капельницу. Он сидел у постели ребёнка по 24 часа в сутки. Когда Изабель приходила в комнату и предлагала его сменить, Дан смотрел на неё как на врага. Врач предсказал, что первым откажет зрение, но глаза-вишенки продолжали видеть, слух угасал, дар речи тоже. Дан выработал систему жестов и взглядов для общения с дочерью. За время болезни Белла повзрослела так, что порой казалось – она мудрее отца. В глазах ребёнка стояло страдание, постоянная боль. Но Даниель смотрел в эти глаза, пытаясь забрать на себя хоть каплю её мук. Он не мог спать, взгляд дочери преследовал его даже во сне. Эти два глаза, в которых отражалась сама вечность, были всем, чем были заняты его мысли, что умещалось в его сознании. Глаза молили о помощи, а он был бессилен. Сколько раз, давая ей болеутоляющее, Дану хотелось нарочно увеличить дозу, чтобы прекратить её муки, раз и навсегда лишить боли это маленькое полупрозрачное тельце. Изабель чувствовала сомнения мужа, порой она приходила и, кладя руку ему на плечо, говорила тихо:
- Не играй в бога, Дан, не тебе решать.
Даниель смотрел на жену почти с ненавистью. Он презирал её трусость. Изабель не могла смотреть на страдания ребёнка, она появлялась в комнате в основном тогда, когда Белла спала после укола. Сидела подле кровати и тихонько плакала, гладя девочку по голове.
- Ты жалеешь себя, - кричал он, - ей нужно не это. Ребёнку необходимо наше присутствие в минуты страдания, наша поддержка и утешение. Ты успеешь пролить свои слёзы потом.
Изабель лишь качала головой и уходила. Дан злился на болезнь, пожирающую малышку, на чужих здоровых детей, на сочувствующие письма, что они понимают?, на цветы в саду и радугу на небе.
Однажды, проснувшись, Белла вдруг улыбнулась и, посмотрев на отца, сказала:
- Я видела во сне ангела с белыми крыльями. Он протянул мне руку и позвал за собой. Там очень красиво, папа, и не больно, я не боюсь. Мне будет хорошо там, где ангелы.
Она уже так плохо говорила, что подобная речь была для неё чудом. Дан изо всех сил старался не плакать, а улыбаться. Его принцесса покидает его, скоро, совсем скоро она растает как первый снег и вознесётся на небо маленьким белым облачком. В это миг в глазах её было что-то отрешённое, страдание отступало, уступая место покою.
День похорон был ещё тяжелее, чем сама смерть. Обилие людей не утешало, а раздражало. Дану хотелось выть и крушить всё кругом, он не мог переносить слащаво-трогательных речей, высокопарных слов священника. Как бы пережить всё это и снова остаться наедине со своим горем. Он нёс сам маленький гробик. Даниель навсегда запомнил ощущение физической невесомости груза и непереносимой душевной тяжести.
Ещё несколько месяцев они с Изабель пытались жить вместе. Но Дан ощущал только пустоту в душе и полярный холод в сердце. Он не мог быть поддержкой жене в горе, он сам себе не мог помочь. Они сосуществовали, каждый со своей тяжестью на сердце, не разделяя её на двоих. Потом Изабель ушла. Дан не смог жить в доме, где всё напоминало о Белле, он продал его и уехал в город. Он пытался писать, но никаких образов кроме двух глаз, полных  страдания, не возникало в его мозгу. Дан не мог изобразить пустоту, царившую в его душе. Кроме того, за время болезни дочери он извел себя почти до истощения, руки его дрожали, он не мог держать кисть. Чтобы как-то прокормить себя, Даниель устроился преподавателем рисования в одну из школ. Много лет его совсем не посещало вдохновение. Так как раньше он не мог не писать, так теперь он не мог написать ничего.
Однажды на уроке, который Дан решил провести в городском саду, он подошёл к одному из учеников посмотреть работу и замер. Мальчик рисовал ветку сирени, но это не было похоже на простой рисунок с натуры. Цветы дышали всеми оттенками фиолетового и сиреневого, сквозь них проглядывало солнце, казалось, будто кисть сирени заигрывает с его лучами. Дан удивился, он показал мальчику, где надо немного изменить освещённость для большего впечатления. Он посмотрел на куст, красующийся перед ними и впервые заметил красоту весны, оптимизм жизни. Художник почувствовал смятение, он не мог, не имел права больше радоваться, любоваться красотой. Но где-то в глубинах души всё это жило. В эту ночь Даниель решил начать всё сначала, разделить жизнь на прошлое, настоящее и, может быть, будущее. Он никогда не забудет Беллу, но в его силах сделать эти воспоминания из мрачных светлыми, по крупицам восстановить в душе то ощущение многообразия и всепобедимости жизни, что питало когда-то его творчество.