Третий лишний

Блеск и нищета куртизанок?

      «У меня уже есть двое, зачем мини тритий? Да и куда его потом деть?»
 Она рассматривала свои ноги. Все ее тело было расслаблено, спокойно – растерянности или паники не ощущалось. Куры, ходившие вокруг нее были более беспокойны, чем она. Они так дергали своими гребешками, поглядывая на нее стеклянно-рыжими глазами, что казалось – первыми  о «третьем лишнем» узнали  куры, а потом  и сама Верка.
- Кшить! – Верка спугнула самую наглую из них. Жирная красная курица начала клевать семечки из ее руки.
 Сидя на лавке возле облезло-салатового забора, Верка обдумывала свое положение, хотя думать-то особо было не о чем, факт с появлением «третьего лишнего» уже произошел, ровно 2 месяца назад.
- Куда та лизышь, гадюка! - Верка попыталась толкнуть курицу ногой, из-за чего от калоши отвалился большой кусок грязи и полетел в лужу. От неожиданности куры с громким кудахтаньем кинулись в рассыпную.
 Васька,  муж ее,  пил уже вторую неделю на уборке нищего колхозного урожая. Сказать о «третьем лишнем» ему было просто немыслимо: он либо вообще не протрезвеет  всю оставшуюся жизнь, либо будет кидаться на нее с вилами, как на Рождество в прошлом году, когда она сказала о «втором».
  «Я тобы говорыл, шо сих двух  пережить не можу, а ты мини про тритьего балакаешь?!» - Верка представила красную перекошенную злобой рожу Васьки с опухшими вытаращенными глазами.
  Да… Вообще - то она его не боялась никогда: замуж вышла по собственной воле. Васька приезжал каждую субботу на танцы, катал на мотоцикле с люлькой,  лапал в подсолнухах.
    Верка ухмыльнулась, вспоминая, как они гуляли по селу, пили водку… Она вздохнула.
Васька конечно не первый был, но Верка его любила тогда,  жалела. 
    «Васька. Ах, да,   Васька. Как он отнесется к «третьему лишнему»? – рассуждала она – «да, в конце-то концов никак. Сначала поерепенится , а потом почему-то у него всегда наступает «пьяное», хмельное, залитое до смерти водкой равнодушие. Ну , а как же я тогда? Мне «третий лишний» тоже не нужен.»
    -  Дочурка, ты мая залатая… Хиба можно с ридной жинкой так…  ых-х… и лается, и лается!
   Пьяный отец брякнулся на лавку и повалился легко и игриво на бок, потом встряхнулся, как  гусь от воды и дергая шеей,  повернул голову в сторону:
  - Во сука, - сказал твердо и презрительно, вздохнул – Верка, ты… - не досказывая потряс указательным пальцем и криво улыбнулся то ли ей, то ли всему миру, то ли себе одному.
  - Па, да ты уже нажрався як свыня, - Верка плюнула на манер своей матери, воздухом через руку, встала и медленно пошла к калитке.
  - Ну и пошли вы все на х…й! – отец махнул рукой, качаясь встал и поплелся по лишь ему видимому курсу через дорогу.
   Она даже не посмотрела на отца в знак протеста – настолько привычной была картина пьяного бывшего колхозника, а нынче горе - фермера. Всем наплевать на него, а ему наплевать на всех. «Третий лишний» заботил ее сейчас более всего,  не давал ей решения, единственной мыслью все больше и больше заполняющей ее, как выбоину в асфальте во время дождя, была мысль избавления: «С ним опять хлопоты… Да не хочу я, не хочу!». Слово «не хочу» превратилось в важную для нее, необъяснимую силу, которой невозможно было противостоять или даже равнодушно покориться ей, нет, мысль побуждала к действию: срочному и безотлагательному. Но какому? Она начала мыть трехлитровые банки из под молока. Рассматривая грязную воду, подбеленную молоком, Верка подумала о своей бесполезной жизни женщины, но расслабленность и спокойствие не исчезали. Лишь решение проблемы с «третьим лишним» как-то размылось точно вода по баночному стеклу. «Надо избавиться, но как?».
  -  Верка, хош новость расскажу? – Веркины рассуждения прервала старшая сестра Надя. 
    Всего в семье их было семеро: Саша – старший брат, Ирина, Надя, Верка, Наталья, Татьяна и младшая – Ольга.
  - Я к бабке Насте ходыла, - продолжала тихо Надя, присаживаясь на корточки рядом с ней, - так на маво Ваньку порчу навелы, вода почернила як сажа! А я и говорыла, колы бы вин не ходыв к Людке парихмахерше кажду нидилю стричься, я бы поняла б: ни якой порчи нема! А если вин к ней ходе да под утро приходе обратно…
   Верка интуитивно напрягла слух, догадываясь, что в разговоре сестры кроется скрытый полезный ей смысл – решение проблемы с «третьим лишним» и полное избавление от него.
  - Так бабка Настя поглядела на хфотографию, на свадебную и говорит, что есть у него ктось, и привязала она его мертвым узлом. Рожать тоби надо ли не пускать его… - Надя взглянула на Верку. Верка сидела в оцепенении, лицо ее просветлилось и было занято другой далекой от Нади мыслью. - Да слухать надо ушами! – зло огрызнулась Надя на свою сестру , резко встала и пошла в дом, бубня себе под нос непонятные слуху Верки слова.
   Она так и сидела с банкой: «Бабка Настя, как же это я раньше о ней не подумала! Она то мне и помочь должна! К ней пойду.» – решила Верка.

 Баба Настя жила в маленьком покосившемся домике на окраине села и слыла местной врачевательницей. У дома был вид, словно согнулся дом над грядкой с морковью, а морковь достать никак не может: кряхтит, пыхтит, побагровел от натуги, а достать все равно не может.  И все было в хозяйстве бабы Насти перекошенным и тянулось, лезло и тащилось к чему-нибудь, а достать не могло. Даже пес, глотавший слюну от лая и беспомощности, не мог достать валявшуюся поблизости от криво сколоченной будки,  кость.  Веерка оглядывала двор, разыскивая глазами бабу Настю, как калитка вдруг скрипнула и со стороны огорода появилась хозяйка дома.
    Маленькая, сгорбленная и сухонькая старушка, одетая до странности броско: ярко-синий платок на голове, перевязанный на лбу узлом, оранжевая спортивная кофта «адидас», черное трико, утопающее складками в розовых калошах. Трико покрывал сверху фартук зеленый темно-замасленный, с когда-то красными маками. Старушка производила впечатление человека, скроенного из кадров совершенно разных фильмов и  по жанру, и по смыслу диалогов.
   - Бабусь, я к вам, - Веерка перебросила с левой руки на правую тряпичную сумку с гостинцами и с испугом вопросительно посмотрела на бабу Настю.
 Старушка сощурила один глаз, оглядывая Верку, мягко улыбнулась и произнесла:
 - Ну пойдем, погляжу. Послушаю, что расскажешь. Может чем помогу.
Верка успокаиваясь, сосредоточилась на теме разговора и зашла в коридор.

     «Вот оно – избавление!», - радость переполняла Верку. Расправа с «третьим лишним» спокойно покоилась в кармане фуфайки. Она сжимала в кулаке заветный пакетик с порошком, направляясь домой и все улыбалась, вспоминая в который раз слова бабы Насти: «Пей три раза в день. Все произойдет неожиданно».


   На-ча-лось!
   Верка рассеянно обвела комнату взглядом. Началось! А как возникает начало? А как возникает боль? Кокой нерв дергается первым? Наверное, этот нерв и определяет начало! Начало боли и избавления?
   Вся семья сидела перед телевизором «Рекорд», доставшимся от соседей и смотрела очередную серию сериала, вяло комментируя сцены фильма. Верка расположилась на табурете, завернув ступни за ножки. Слева от нее сидела Надя с сыном на коленях, справа мать… чуть подальше…   все вдруг помутнело: «Плохо, плохо, еще хуже!» Боль словно маршировала по ее животу победным строем, вонзая во внутренности каблуки сапог. Интуитивно Веерка немного пригнулась к полу, но от этого боль начала из строя беспорядочными волнами, заползая в промежность и поясницу. Она попыталась равнее дышать, еще надеясь, что это всего лишь очередной припадок, которые продолжались вот уже третью неделю. Ровное дыхание прибавило к ее состоянию еще и тошноту… Медленное ерзание на стуле не привлекало внимания. Верка, как зверек, вглядывалась в окружающих, таких умиротворенных и безучастных.
   Вот как? Боль резко утихла. Верка победно улыбнулась, выпрямилась, привычно полезая в карман за семечками. На экране хорошо одетый мужчина признавался в любви на фоне тропического пляжа. Она усмехнулась: « А где же мой пляж? Огород со стогом сена?» В ее животе началось беспорядочное барахтанье, болезненное и зудящее как шило. От неожиданности она вскрикнула.
 - Че ты? – не отрываясь от экрана, спросила Надя.
  - Да укололась.- Верку стало трясти. По ее спине крупными каплями стекал пот.
«Началось. Точно началось. Бабка так и обещала. Через три – четыре недели. Что же делать? Куда мне деться?» Она почувствовала, как что-то потекло по ее ногам, тут же привстала и пятясь словно рак, пошла убыстряя шаг по мере удаления от людей, все быстрее и быстрее в коридор, в сени и на улицу. По пути она встретила  Сашку. Отец сидел на бидоне с молоком и спал. Мычала надоенная корова. Вскоре за Веркой вышла мать, ругаясь матом и стуча пустыми ведрами.
    «Какой душный вечер! Фу…фу…фу…  Сентябрь. Фу… фу…фу… Куда идти?» Боль улыбалась, шептала и переходила на истерический крик. Верка учащенно дышала, ей стало не хватать воздуха. «Куда же деться? Нигде нет покоя! Сашка поволок отца в дом. Мать пошла на второй двор. Куда?».  Жидкость все сильнее начала течь по ее ногам. Она миновала заборчик, разделявший второй двор и огород засаженный грядками картофеля и поплелась медленно и нелепо расставляя ноги в «уборную».

  Уставшая, Верка сидела на досках уборной, опираясь мокрой спиной о стену. Ее ноги, одежда были в крови и слизи, жутко воняло. Она медленно опустила голову - размытое туманное изображение четко выделяло белесое тельце ребенка. Вдруг, в ужасе она заметила как ребенок начал улыбаться и аукать. Он поднялся, замер, резко взлетел на уровень ее глаз и…  впился своими маленькими ручками – кулачками ей в лицо, отрывая куски кожи и мяса. «Мое лицо.» - шепотом простонала она и потеряла сознание.
      Через какое-то время Верка очнулась, вновь неосознанно опустила в изнеможении голову: из черной дыры на нее смотрело сморщенное серое мертвое тельце  в куче дерьма и бумаги…