Печальная история с эпилогом

Картина 1: солнце, пиво, красивая девушка отворачивается

Я провалил экзамены в три ВУЗа. Я знал, что их провалю — это было предрешено.  Все стало ясно после того, как экзаменаторы огласили результаты украинского диктанта — 11 баллов из 20. Тройка и провал. Я потребовал сатисфакции  – то есть текст. Он был выдан мне сразу, и я увидел семь роковых красных пятен на нем — диктант был сражен наповал.
Таня — моя не осуществившаяся однокурсница, моя таинственная француженка с тяжелыми сексуальными бедрами, Таня, работавшая на радио, брюнетка с гортанным смехом отвернулась к другому. Я стал вчерашним днем.
Дима, получивший 11 баллов 10 минутами раньше, прыщавый  садомазохист и карлик, веривший в мою победу, ждавший ее как удара хлыстом, от этого факта охренел. Он жал мне руку, схватив ее, как неловкий физкультурник хватает в спортзале канат.
«Пошли на пиво!», — кричал он.
«Нет времени, сэр. У меня деловая встреча», – сказал я строго, сохраняя свое реноме или как оно могло бы называться в эти минуты.
И я ушел. Не оборачиваясь и не прощаясь. Ушел на пиво.
Я взял себе пиво, откупорил его о край скамейки, клацнул зажигалкой, втянул полные легкие дыма и запил его холодным темным.
«Фшууу-у-у-у-ууу…», — сказал я.
Но надо было что-то решать.
Я быстро подвел черту. Июнь закончен, сдавать документы больше некуда, денег осталось на две недели стоически дома, или 2 дня беспутного разгула. Я задумался на секунду, взвесил все за и против.
Все было «за» и я пошел звонить Ромео.
«Для начала, надо выпить пива, — сказал Ромео, — у меня 2 рубля».
Последняя фраза означала: «Да, у меня нет денег. Я готов это признать. Но я не принадлежу к категории людей, пьющих за чужой счет. Я вношу свою лепту, даже когда она ничтожно мала».
Мы с Ромео пили пиво, держась руками за рыбьи головы. Пиво было холодное, колючее от множества пузырьков. Жирные тельца мойвы мы глотали почти не разжевывая, оставляя в руках только рыбьи губы.
Пакет с рыбой худел, а пиво становилось теплым.
«Что будем делать?» — спросил Ромео.
Она сидела слева и немного напротив.
У нее были светлые, мышиные волосы. Как оказалось впоследствии, она была кассиром в обменнике, любила дешевое, накачанное алкоголем «Славутич мицнэ», Хемингуэя, и чужие дома. Она смотрела на нас так, как будто у нас не было выхода.
«Алена».
«Алексей».
«Роман».
Я предложил ей мойвы, и она не отказалась.
Отношения могли развиваться по двум сценариям: долгие поиски пива, дохлый разговор, прогулка к автобусу и разные маршруты.
Второй, решительный, шел через водку.
«Вы пьете водку, мэм?», — поинтересовался я, понимая, что действовать нужно решительно.
«Мальчики, мне 35. Я очень свободный человек», — не двузначно ответила Алена.
«Вопросов больше не имею», — сказал я.
«Поехали. Я познакомлю вас со своей подругой», — предложила Алена.

Картина 2: Дождь, водка, стареющая кассирша, готовая отдаться. Затем изгнание и эпилог.

Мы ехали в автобусе к ее подруге. Это было далеко, почти за городом. Как объяснила Олена, там пансионат, почти совсем пустой, и «очень, очень интересные люди».
Там, куда мы приехали, шел дождь. Холодный, не июньский, какой-то очень длинный. Хвойная дорожка, влажные носки.
Впереди, среди сосен, длинных как телевышки — цитадель корпусов, кухонек, кухонь, медпунктов, гаражей, столовых, водокачка и спорткомплекс.
«Мы пришли», – сказала Алена.
Какой-то человек метрах в пятидесяти от нас передвигался по пространству пансионата. Он шел зигзагами, как может идти не просто пьяный, а еще и очень задумчивый человек.
«Это Юра, – сказала Алена. — Он хороший парень. Но завтра его посадят. Сейчас он еще на поруках. Только ничего не дайте понять Юрику — он сейчас не в себе».
«Юрачка! О, Дарагой!» — вскричала наша спутница и ринулась к нему.
Потом подошли мы, пожали руки.
«Здорово».
«Здоров».
Юра не походил на уголовника — у него было нормальное, почти интеллигентное лицо. Мы пошли между корпусами вглубь территории.
Изнутри гигантский комплекс казался еще больше — множество лазеек и тайных мест – беседок, зарослей ежевики, и корпуса — большие трехэтажные громадины. Каждый из них — кострубатый, с обвалившейся плиткой, когда-то имел свой цвет: желтый, фиолетовый, зеленый. Теперь, в пелене мелкой мороси, все они казались грязно серыми.
Мы вошли в корпус, по темной кишке коридора налево, потом мимо туалета и душевой, лестничный пролет на верхний этаж, крутые ступеньки и мы у дверей. Внутрь нас уже не пустили — Алена заглянула в проем, и тут же прикрыла дверь.
«Занято».
Следующая дверь оказалась податливей. Маленькая каморка имела грустный вид — скомканная простыня, обмотанная вокруг толстухи в светлом бюстгальтере и волосатый тип с длинным носом в дверном проеме.
«О, дорогой!!!», — невыносимо громко заорала Алена и бросилась на волосатого.
Тот, как, впрочем и до этого уголовник-Юра, в экстаз от этих изъявлений не пришел.
«Здравствуй, здравствуй, — сказал он иронично, высвобождая свой нос из копны мышиных волос».
Мы втиснулись в каморку. Я сел на кровать и тут же задницей почувствовал зябкую, промозглую сырость — холодная кровать не ждала и не принимала гостей.
Я сидел и ломал себе голову над тем, почему ж так мерзнет зад – вроде бы лето, июнь. Тут до меня дошло – окна выходили на север, а схваченное с двух сторон бетонными крыльями корпуса окно не впускало даже летнее солнце.
А тут еще промозглый, сырой туман за окном, пропитавший шерстяные одеяла.
Нужно было немедленно выпить водки.
Между двумя кроватями была установлена тумбочка, на ней колбаса, помидор, две пепельницы и бутылка. Как оказалось, под кроватью было еще.
Мы выпили за знакомство, и закусили солеными помидорами из банки. Потом мы выпили вторую, и еще. (Водка очень хорошо пошла).
Я прислонил голову к чему-то мягкому, похожему на ватное одеяло.
Я лежал и курил и смотрел в потолок. Вскоре «одеяло» тоже встало и пошло за сигаретами — оказалось, это было Аленино бедро.
Потом была откуда-то взявшаяся музыка и я даже танцевал. То есть я поднялся, Алена схватила меня и прижалась всем телом, неравномерно раскачиваясь в такт какой-то мелодии.
Каким-то образом мы оказались за дверью, и она сказала: «Пошли в холл!». Пять метров по темному коридору вправо, хлипкая, дрожащая от прикосновения дверь, за ней телевизор, огромный раскладной диван и окна.
Окна во всю ширину комнаты, окна от пола до потолка.
Утром в окне было серое, не летнее небо. Алена отобрала у меня простыню, и я, беззащитный, мерз и медленно покрывался росой.
Я проснулся снова часа через два. Было уже совсем светло – вместо серенькой пелены за окном было удивительное, свежее, утреннее солнце. Я смотрел, как оно медленно выползает из-под оконной рамы и воздух вокруг наполняется звуками. Это были обычные звуки начинающегося дня — шорох автомобильных колес по дорожке перед зданием, голоса, много оживленных голосов. Я лежал и прислушивался к голосам на улице, и меня медленно одолевало беспокойство.
Тут я понял: «Дети! Приехали дети на отдых!»
Я вскочил и начал лихорадочно ползать по полу в поисках штанов. Наконец я нащупал их, завалившиеся за край дивана.
Но было уже поздно. За стеклом двери, ведущей в холл, толпился десяток 4-5 летних малышей, глазевших на нас. Алену я не успел разбудить.
Дети кричали, смеялись, показывали на нас пальцами. Потом пришел Директор, и мы навсегда покинули территорию базы отдыха.

Эпилог

У истории нет продолжения. Это тот случай, когда не дают и не просят телефон.
Весь следующий день у меня был противнейший похмельный синдром. Есть такая разновидность похмелья, когда варишь с утра в кастрюле вермишель, а потом, вместо того, чтобы посолить воду, тянет ни с того, ни с сего плюнуть прямо в кипящие пузырьки.
Иногда получается чисто автоматически.

Алексей Бобровников