Глухие

Они вошли на остановке возле метро - шесть или семь девушек. Я сначала подумал, что они все школьницы. Это был конец мая, в школах в это время как раз «последние звонки». Но по ним нельзя было точно определить, школьницы они, или студентки первых курсов. К тому же все старшеклассники в эти дни ходят с широкими красными лентами через плечо, а многие девушки, почему-то, надевают на выпускной вечер белые блузки, как при совдепии. Девушки, которые вошли в троллейбус были без ленточек, но нарядные и веселые.
Тогда я решил, что они студентки, которые сдали экзамены, а сейчас едут девичником куда-то отмечать. Так часто бывает на первых курсах – ребята все идут пить водку, с ними идут только некоторые девушки, в основном те, кто уже спит с кем-то из ребят. Тогда остальные девушки делятся на две группы – провинциалок и столичных. У первых всегда своя тусовка, а вторые, с ребятами или без, обычно уходят куда то бродить по городу или к кому-то домой или иногда в кафе. 
И еще я понял, что они студентки, когда они начали изображать глухонемых. Очень часто можно видеть студентов-логопедов, которые общаются жестами. Поначалу я не отличал их от настоящих глухонемых, а потом научился различать. Тут все просто – много молодежи одного возраста и все нарочито серьезные, жестикулируют, приоткрывая рот, но с лукавыми искрами в глазах.
У этих девушек были такие же лукавые, смешливые искорки. Настоящие глухонемые так не общаются, ведь для них это естественный язык. Для глухонемых это ведь не веселый язык.
Первой я заметил девушку, которая стояла слева. Она была хорошенькая, одета во что-то светлое, с маленькой округлой грудью и страшно веселая. Рядом с ней стояла другая, высокая, худая, в светло зеленом платьице. Все девушки, кроме этой, в зелененьком, и еще одной, были очень хорошенькие. Они жестикулировали все вместе, наперебой, иногда прикасаясь рукой к улыбающимся губам. Это выглядело очень пикантно — смешливые, тонкие девичью руки как бы невзначай касающиеся губ.
Они увидели, что я обратил на них внимание, и начали «тараторить» еще оживленней. Меня разглядывала та, которая стояла ближе всего, рядом с дурнушкой в зеленом. Я поймал ее взгляд, тогда сам неожиданно посмотрел на нее, она резко отвела глаза и чуть не прыснула, но закрыла ладонью губы, чтоб не выдать себя. А потом еще живей, будто тридцать вторыми длительностями заговорили ее руки. Другая посмотрела на нее, сделала мне большие глаза, уголки ее рта улыбались. А потом наигранно насупленные брови повернулись к подружке и снова посыпались жесты, у этой более резкие, убедительней и шире размах руки. 
Почти все они были блондинки, две немного темней, чем остальные. А у одной были черные, крашенные волосы. Совершенно черные, без всех этих вкраплений рыжего в локонах, короче, не похабно крашенные, а строгий вороного крыла оттенок. Она и одета была тоже во все черное, и, по-моему, с черной сумочкой.
Сначала я не заметил ее. Она стояла дальше, ближе к дверям. Я был прямо напротив, но между нами была ее подружка, и еще какой-то мужчина.
У нее было тонкое лицо. Она не участвовала активно в разговоре, но время от времени я видел и ее руки в общей мелодии пантомимы. Она говорила односложными жестами — изобразив слово, ее руки как будто не заканчивали жест, не ставили точку, а глотали окончание. Казалось, она произносила только понятие, не утруждая себя построением фраз. Это были отвлеченные движения человека, который думает о своем.
Я видел ее, когда мужчина, стоявший между нами, отклонялся назад или вперед в такт неравномерному движению запруженной улицы. Когда я не видел ее лица, я смотрел на плечи и руки.
Девушка с черными волосами не улыбалась и не смотрела на меня. Смотрела в основном на дорогу в широком окне троллейбуса. Мостовая там была мокрая после дождя, но почти без луж – только темный асфальт. Летний дождь ушел быстро, и осталось очень голубое, светлое небо. Было еще далеко до заката, но солнце было уже золотистое, вечернее.
У нее были немного странные глаза. Как и жесты, ее взгляд как будто боялся остановиться на чем-то – он то скользил над головами ее собеседниц, то останавливался ненадолго в пространстве улицы, которую мы оставляли за собой.
Я смотрел на нее, а девушка, которая стояла рядом, смотрела на меня и видела мой взгляд. Я понял это, потому что почувствовал несколько пар смеющихся глаз, которые уставились на меня. Танцующие кисти на секунду прекратили движение. Тогда я обернулся, вопросительно взглянул на хорошенькую девицу и снова перевел взгляд на черную головку напротив. Она смотрела теперь на меня, а точнее в моем направлении. Ее взгляд остался тем же, но с каким-то новым оттенком. Вместо безразличия, которое я видел в нем раньше, теперь я чувствовал там опустошенность.
Я знал, что должен заговорить. Сказать что-то, чтобы прекратить их игру – разговор, в котором я не мог принять участие, слишком затянулся. Я заметил свободное место по правую руку от себя, протянул руку и коснулся ее плеча. Она подняла глаза и спокойно, без удивления взглянула мне в лицо. Тогда я сказал, и эта первая произнесенная мной фраза удивила меня, как удивил и звук собственного голоса и неожиданная в нем хрипота. Я сказал: «Садитесь. Если вы хотите … здесь есть место». Она не покачала головой, а как-то неожиданно тепло улыбнулась уголками глаз и спрятала взгляд где-то у меня над головой. Больше она ничего не сказала.
Тишины не было больше. Я снова почувствовал звуки улицы. Они продолжали говорить, но мне стало как-то вдруг неинтересно. Потом троллейбус остановился и они вышли. 
Двери закрылись и мы тронулись. Какое-то время я видел их на остановке. Потом я смотрел в окно на мокрый асфальт. Блики солнца уже горели в окнах верхних этажей.
Тут я подумал, что должен был выйти за ними. Я вдруг почувствовал, что они ждали этого, потому и замешкались на остановке, и что, может быть, они шли в какой-то бар неподалеку, и я без труда смогу найти их. Тогда я был уже возле дверей и нажал кнопку, сообщающую водителю о том, что он должен выпустить пассажира. Водитель не остановил, и мы проехали еще метров сто до остановки, и только тогда я смог выйти.
Шанс догнать девушек был еще довольно высок. Они оставались на остановке, значит или ждали кого-то, или думали над тем, куда пойти. Я шел быстро — нужно было пройти где-то две остановки, длинные пролеты между двумя перекрестками.
После второго перекрестка, там, где остановка, никого не было. Рядом был навес с пластиковыми столиками и пивом. Там было несколько человек, но совсем не те, кого я искал. Я свернул налево, где знаю несколько заведений, куда могла бы пойти компания студенток.
По левую руку, метрах в двадцати от себя я увидел двухэтажное старое здание сталинской конструкции с квадратными кирпичными желтыми колоннами. Это было административное здание, а может быть и нет, но точно не жилой дом, и колонны перед входом напоминали портик. Там, между колоннами и перед входом было много людей, человек двадцать пять. Была молодежь, но были и старики, человек пять-шесть, один с седой, аккуратной бородой.
Они все были глухонемые — их руки оживленно жестикулировали. Тех девушек там не было, может быть, они были внутри, а может быть я не мог видеть их за колоннами.
Значит, девушки были не студентки, а ученицы какого-то из интернатов для глухонемых, которых несколько в Киеве. Люди старшие, были, вероятно, преподаватели. Это, видимо, был выпускной, но почему тогда не было ни красных ленточек, ни колокольчиков, ни белых блуз? Мне стало немного странно, почему это я решил там, в троллейбусе, что это были студентки. Наверное, они были слишком хорошенькие и веселые, и мне трудно было представить, что они не слышат и не могут говорить. Вдруг мне стало как-то не по себе. Я подумал, что если бы я с ними заговорил, они могли подумать, что я подшучиваю над ними. Они ведь не могли представить себе, что я принял их за студенток-логопедов. Тогда я решил, что у них, может быть, веселая компания – там, между колоннами были и ребята и много других девушек.
Я зашел уже далеко по улице, но я хорошо знаю этот район. Поэтому я заглянул в ближайший бар и выпил там кофе, а потом пошел домой пешком. Это было не далеко, а вечер был довольно теплый.


Алексей Бобровников