Танец бутонов

…Но было там одно, одно в предмете
(а дождь все шёл, блестя как чешуя),
что оба мы лишь брошенные дети:
она и я, она и я, она и я.
(Евгений Вензель, "С чужой женой, украв её у мужа…")


Мне часто приходится видеть, как они возвращаются. На свою скорбную прогулку старик привык собираться затемно, поэтому наблюдать момент их ухода не удавалось ни разу. Должно быть, им неохота просыпаться так рано… Должно быть, старик кряхтя ползёт по коридору в направлении кухни, чтобы проверить, много ли намело за ночь из разбитой форточки, а Катюша, кутаясь в одеяло, присела перед ящиком и перематывает его скотчем, а то и бумажку с новой легендой наклеивает… Ящик — самодельный; вернее, это даже не ящик, а картонная коробка с косо срезанным верхом. У которой спереди картинка с каким-нибудь храмом и рассказ о том, как их, например, обокрали.
Катя кашляет и, в сердцах отбросив скотч, кидается к аккуратно сложенной одежде… Это если зимой, летом же она сначала идёт умываться, скорее всего. Зимой умывается уже одетая: очень просто можно получить пневмонию, разгуливая по кухне в одной ночной рубашке и ожидая, пока вода нагреется, а этот утащит свою дряблую задницу обратно в комнату. Тогда можно, дрожа и чертыхаясь, стащить рубашку через голову, и встать в корыто, и начать поливать себя из ковшика, глядя, как по краю оставшегося в форточке осколка, шевеля усиками, медленно ползёт таракан. Да, всё это можно, — если, конечно, мечтаешь о пневмонии. А девочке необходимо любой ценой оставаться на ногах: они принадлежат не ей одной. Поэтому зимой она умывается одетой: лицо и руки, только лицо и руки. Остальное реже.
Когда начинает попахивать, приходится затрачивать некоторые средства: на баню. Но старик бывает сильно недоволен, когда ему кажется, что она туда зачастила, детка же предпочитает не испытывать его терпение: костыль тоже может являться хорошим воспитательным средством, если его держат умелые руки. Раньше Катя постоянно ходила с кровоподтёками и ссадинами (бизнесу это только на пользу шло), но теперь она уже почти не тратит дедушкиных денег. Дедушка по этому поводу говорит, что дети цветы жизни, а цветам и положено пахнуть.
Дедушка вообще большой хохмач. Стариком себя называет не в прямом, а в хемингуэевском смысле: дескать, здорОво, старик, как дела, старик, потрясающе, старик… Он и похож на старого Хема (в смысле, если б тот дожил до нынешнего времени), все атрибуты на месте: свитер грубой вязки, борода, суровое лицо, прорезанное морщинами; правда, всего этого — как-то с избытком, будто кто-то сварганил живую карикатуру на классика и пустил её пожить… Дедушка часто шутит, что они с Хемингуэем братья, что одного из них в детстве выкрали цыгане и переправили в Россию — "чтоб жизнь узнал"; в итоге знаток жизни, вместо того чтобы описывать её на бумаге, сидит в дерьме — потому что братец, который, мол, ему всю жизнь завидовал, сделал подлянку: первым пролез в писатели и прославился под настоящей фамилией. "Ну, сама посуди, Катюха, разве мог я рыпаться, после того как Эрька меня так обскакал!.. А ведь всё, всё выдумал шельмец, что накарябал, — он-то в жизни пороху и не нюхал как раз!" Девчуля устало кивает; она слышала это раз сто и предпочла бы не слушать в сто первый, да ведь со стариком лучше не ссориться: того и гляди в ход пойдёт костыль… "Как дела, старик?" — "Потрясающе, старик!"… Но всё-таки, всё-таки… можно любить и такого. Катюша вот любит.
Катюша, Катенька. Летом она встаёт в корыто, и солнце струится, как вода, в её волосах, а вода горит, как солнце, собираясь каплями на кончиках бутонов. Никто, кроме самой Кати, пока не касался пальцами этого восьмого (или какого там по счёту, кто знает!) чуда света. Откуда известно? Да оттуда, что она ЖИВА ещё: случись что — старик убил бы не задумываясь, крутой нрав у старика. Сам он не в состоянии вымыться без посторонней помощи, приходится купать его, как маленького… Иногда "под сенью струй" у него внезапно встаёт, чем он ужасно гордится. "Вот, Катюха, что значат люди старой закалки! Соображаешь? Мне уж сто лет в обед, а прибор функционирует"… Катюха старается не смотреть, хотя давно уже не краснеет, бледная роза: все цветы рано или поздно распускаются, она знает об этом, и поэтому стариковы шутки ей до лампочки.
Закончив умываться, Катя спешит приготовить старику и себе завтрак. Последний, как правило, состоит из бутербродов с плавленым сыром и какой-нибудь каши — потому что дедушка старенький и ему надо хорошо питаться. Влага ещё блестит на мочках ушей (что прекраснее любых серёжек!) — а девочка и старик уже поели и собираются выходить. Часть бутербродов заворачивается в газету и берётся с собой: чтобы было чем перекусить старику, когда ближе к обеду он пошлёт девочку за "водчонкой" (так ласково старик величает свой любимый напиток). А иногда употребляет термин "самоотводка", что довольно-таки странно — если учесть, что давно уже никто не пытается выставлять кандидатуру старика куда бы то ни было, разве только из вагона или из пивной точки. Видимо, всё дело в том, что такая уж старик жизнерадостная бестия: слОва не может сказать без выкрутасов.
Вот они выходят. Мне этого видеть никогда не доводилось (я встаю позже), но очень живо себе представляю. Впереди — он, весь в белом: белая рубашка (в Катины обязанности вменено зорко следить за тем, чтобы каждое утро начиналось для старика с чистой белой рубашки; как это Катеньке удаётся, не есть существенно), парусиновые штаны, вышеупомянутый свитер, кремовые сандалии… Ошибочка: сандалия одна. (Совсем вылетело из головы: старик-то калечный.) И, кроме того, белоснежная панама. Всё вышеперечисленное — не просто спецодежда, это необходимая атрибутика спектакля, своего рода театральный костюм, поэтому поддерживается в идеальном состоянии. И дело того стоит: самые живописные рубища коллег не помогают им выжимать из сердец лохов столько слёз пополам с лавандосом, сколько ежедневно принимают в себя "закрома Сарумана" (старик однажды услышал, как вполголоса произнёс это словосочетание, указывая пальцем на его баблосборник, один из двух странно одетых молодых людей ("Тоже артисты," — подумалось с невольным уважением), и старику… не то чтобы понравилось, но как-то, что ли, запомнилось, зацепилось в памяти)…
Плюс, естественно, костыли.
Следом, чуть поодаль, потупив глаза, несёт чудесную коробочку эту самую Катюха, на которой всегда одно и то же: серая юбка и тёмно-зелёная футболка; голова повязана чёрной косынкой. Катюхин наряд продуман даже более тщательно, чем одеяние старика, а, между тем, в педантичном уходе не нуждается. Катюха и без того своё возьмёт! Достаточно, сидя в вагоне, поднять глаза от газетной хроники подъёма на поверхность останков экипажа подлодки и…
Вы никогда не задумывались о том, почему взгляд мужчины (впрочем, пожалуй, не только мужчины), рассеянно чиркая по женской фигуре, имеет обыкновение концентрироваться на одном и том же (а отводится — с огромным трудом)?.. А потому, что природа — умнее: она давным-давно изобрела и внедрила всё то, что мы теперь с таким скрипом для себя открываем. Взять хоть воблеры (я сейчас не про рыбацкие приспособления говорю даже, а… да вы знаете, все видели! — про рекламную хрень, которая крепится к стене или к какой-нибудь консоли на гибкой ножке и от малейшего движения воздуха начинает колебаться и подрагивать, эти приблуды с недавнего времени появились почти в каждом магазине): на каком принципе основано действие? Да на принципе же насильственного привлечения внимания, вот на каком!
Попробуйте в вагоне, полном людей, уткнувшихся в те хроники, помахать рукой — и большинство поднимет головы, а остальные непременно хотя бы скосят глаза (если только они не спят или не одержимы страхом встретиться взглядом с кем-нибудь невменяемым и агрессивным). Периферическое зрение, рефлекторно реагируя на неожиданное движение, молниеносно дёргает взгляд к объекту, как поводок собаку! Да, предоставляя возможность самостоятельно разбираться в том, насколько оно того стоило, но — лишь после того как ткнуло носом.
Поэтому когда вы поднимаете глаза, а мимо вас проплывает тёмно-зелёная майка, под которой танцуют, подпрыгивая, набухшие неким, что ли, ОЖИДАНИЕМ "носики" полусфер, то… единственный шанс отвести взгляд состоит порою в том чтоб, устыдившись, представить себе беспросветную жизнь их владелицы (видимо, делящей, к тому же, свою красноречивую нищету с этим подозрительным старцем) — и, закономерно, приняться суетливо шарить У СЕБЯ в закромах с озабоченным выражением лица: дескать, а где там МОЯ скромная лепта?..
Старец шествует молча: во-первых, слишком презирая "благоустроенный плебс" (норовящий отгородиться газеткой — с фотографией трагедии во всю полосу), чтобы распинаться в дополнение к тому, что и так крупными буквами обозначено на коробке; во-вторых, молчание — часть метода! В сгустившемся воздухе должно, по идее, повиснуть ощущение типа "слова бессильны описать…", что-то вроде того.
Сегодня коробка вопиёт таким макаром: "Русские люди! Ветерану белого движения князю Голицыну не на что справить свой столетний юбилей! Будем вам смиренно благодарны за любые формы вспомоществования! Храни вас Бог!"; то ли величественные "формы вспомоществования" виноваты, то ли трогательная неразбериха (себе ли самому собирает на столетие сей дедуля или какому другому князю??) — в любом случае, дела у старика и девочки идут неплохо.
Однако старик озабочен. Привычно застопорив все мимические мышцы на выражении всепоглощающей скорби, он напряжённо размышляет. Первое: сегодня на "линии", переходя из вагона в вагон, он успел заметить прислонившегося к колонне незнакомого милиционера, глянувшего притом с крайним недружелюбием; рядом тёрся давний конкурент, ненавистный "граф Шувалов", и указывая на "князя" бесстыжими глазами и подбородком, неслышно комментировал, а мент угрюмо кивал… Второе: оптовый приёмщик кроликов в последнюю встречу вёл себя вяло, без огонька; того и гляди, опять начнёт сбивать цену, канюча, что, мол, тушки сбываются плохо, а шкурки лезут и от клиентов поступают рекламации. Да, у старика есть все основания призадуматься.
Смена маршрута (если, конечно, до этого дойдёт дело — но ведь "мы ещё поглядим!..") сопряжена с серьёзными проблемами… некоторые из которых, как ни печально себе в этом признаваться, на данном этапе могут оказаться для старика неразрешимыми. А кролики… безусловно, обуза: и ванную занимают, и возни много… тем не менее — до сих пор они обеспечивали более или менее стабильный приварок!! Впрочем… может, на нутрий перейти?
…Я сижу на лавочке, пытаясь не касаться коленями, разъезжающимися под тяжестью сильно увеличившегося живота, раскормленных телес как соседки справа, так и соседа слева, угу; пытаясь сосредоточиться на газетном блокбастере (тема: "Причина взрыва — иностранная субмарина?"); пытаясь не коситься вслед далёкой уже тёмно-зелёной спине в пока ещё медленно движущемся мимо меня вагоне — по ту сторону каковой спины, я знаю, нетронутые, пускай, но такие солёные от пота бутоны продолжают свой бесконечный танец. Это всё летом…
А зимой — на старике старая генеральская шинель без знаков различия и каракулевый "пирожок"; на Кате пальтецо, косынку сменил не менее траурный полушалок — которым, если умеючи, можно с успехом восполнить отсутствие шарфа и шапки… Руки в карманы не сунешь: приходится нести дурацкий картонный ящичек, — и, как бы то ни было, каждый имеет возможность рассмотреть, какие они, руки, красные и растрескавшиеся. Бизнесу только на пользу, да и девочка давно привыкла. К другому притерпеться тяжелее: немытые соскИ, размеренно елозя изнутри по несвежей ткани, сперва начинают мучительно чесаться, затем твердеют и увеличиваются в размерах… и чем больше они твердеют, тем сильнее трение — следовательно, тем более мучительным становится невозможность их почесать! помассировать! — а они всё твердеют… всё увеличиваются, постылые… и такое ощущение, что начинают — ТЛЕТЬ!! что из рукавов, из-за воротника, отовсюду — струится едкий дымок, видите ли… Люди задыхаются, кашляют… отворачиваются… ?? Но нет. Это не дым, это просто вонь, сожалею (пусть и еле заметная, а всё же).
Девочка внезапно приходит в себя, да и конец вагона близок, а когда откроются двери, во время перехода можно будет сделать пару неуловимых движений плечами (руки заняты), хоть на краткий миг умерив мучения… Однако ближе к концу рабочего дня грудь словно каменеет, а увядшие и обуглившиеся бугорки, на время потерявшие чувствительность, вдруг "оживают" и снова начинают саднить.
Однажды она попыталась почесаться рукой; хрупкая тара, слишком сильно прижатая локтем, перекосилась, лопнула, и монеты запрыгали по платформе, как рыбки среди осколков разбитого аквариума. Старик никогда не бьёт её на людях — в этот раз всё тоже началось лишь после того, как они вернулись домой и за ними закрылась дверь… Мне "посчастливилось" наблюдать, как они возвращались: она — словно побитая собачонка (хотя стать побитой, к сожалению, ещё только предстояло); он — хранящий наружную невозмутимость, идущую нервной рябью предвкушения… А когда за ними закрылась дверь (у нас, видите ли, отличная слышимость), почти сразу же раздался неразборчивый крик, далее — хлоп! — звук упавшего тела — и снова крики, крики… В течение пары следующих недель они использовали такую версию: "Православные! Изнасилованная и жестоко избитая подонками внучка нуждается в серьёзном психоневрологическом лечении! Будем вам смиренно благодарны за любые формы вспомоществования! Храни вас Бог!". Не знаю, насколько успешно шли у них дела в тот период, но пару раз, когда удавалось встретить Катюшу во дворе (мой путь лежал то ли в магазин, то ли в обменник, а она рвала зелень для кроликов), у меня была возможность убедиться, что "изнасилованная" мурлычет себе под нос какую-то песенку (или это вагнеровский "Полёт валькирий"?) — из чего как бы сам собой возникал вывод: всё в относительном порядке.

Думаю, пришло время рассказать о себе. Я живу этажом ниже (пару раз они даже на меня протекали). Имею дочку от первого брака, а скоро ожидаем прибавления. Мне, кстати говоря, не улыбается, что, когда мои дети подрастут, им, возможно, тоже придётся несладко… И я пристально слежу, прислонившись пылающим лбом к заиндевевшему стеклу, как внизу материализуются в сыром сумраке и, приближаясь, становятся различимы всё лучше, всё отчётливее мои соседи. Пытаясь найти ответы на множество вопросов, я мысленно рассуждаю на темы семьи и брака, или их отсутствия, или их суррогатов, или ответственности индивидуума перед социумом, относительности и сугубой субъективности таких понятий, как "нищета", "крах всех надежд", "одиночество"… но — никто не обратил бы внимания на этот горячечный бред даже в том случае, если бы его произносили вслух.
В соседней комнате моя мама и моя вторая дочь, на время прервав свою конфронтацию и объединившись для совместного ежевечернего телекоматоза, двумя парами совершенно одинаковых глаз следят за развитием сюжета, одолженного отечественному зрителю далёкой южной страной — женщины которой, кажется, фатально не способны ни заботиться о себе, ни отвечать за свои поступки, ни избежать в конце концов одной из двух катастроф: либо начисто потерять память, либо проворонить младенца… Мысли приобретают иное направление, и я начинаю думать о предстоящем рождении. Расходы, очевидно, предстоят значительные, а надеяться пока не на кого.
Работы нет и не предвидится. Дочке пора покупать новое пальто. Это может подождать, безусловно, но ей необходимы и новые сапоги: третий вечер подряд приходит с мокрыми ногами, уже начала говорить в нос и покашливать… Занять? У кого! Все вокруг живут точно так же. Можно попытаться у старика, но делать этого не хочется. К тому же, я и так перед ним в долгу: в известном смысле.
…Что у меня никогда не будет детей, мне сообщили сразу после школы. В то время как раз начинал входить в моду спринт на длинные дистанции, удалось добиться некоторых результатов… Собственно, весьма и весьма высоких: уже прочили участие в международных соревнованиях! Во всяком случае, в состав сборной включили, что, сами понимаете, о многом говорит… Врачи у нас были очень хорошие, внимательные, поэтому рано или поздно всё должно было выясниться. Оно и "выяснилось"… А чтобы примириться, принять в сердце своём, потребовалось не так уж много времени, да и было, в общем-то, не до этого: бесконечные тренировки отнимали все силы.
Так прошло несколько лет. Внезапно разрыв сухожилия, прощай Большой Спорт. "Не желаете попробовать перейти на тренерскую работу?" — "Не желаю". Внезапная нищета, убожество… На стадион припрёшься — не узнаЮт. Короче, всё так, как и следовало ожидать. А потом… появляется ОН.
Ему уже в то время было слегка за восемьдесят. Работал, если мне не изменяет память, не то в БТИ, не то в ОВИРе, ну, в общем, в чём-то подобном. Как-то раз, утром, слышу, звонок в дверь. Открываю — он. При всём параде, чуть ли не с орденскими планками. "Разрешите отрекомендоваться: ваш новый сосед", — пришлось пригласить внутрь. Оглядел обстановочку — и только брови чуть приподнял; потом достаёт из-за спины "Мерло": не откажите, мол, за знакомство… Ладно.
Посидели. Через некоторое время сходили за добавкой… В общем, наутро просыпаюсь в постели. Ничего не помню. Первая мысль: "Неужели старику пришлось меня на себе тащить?!" Ужас. И голова раскалывается…
Когда я за один вечер банку солёных огурцов смолотила (это при том, что никогда их особо не жаловала!) — в тот момент ещё ни малейших подозрений не возникло: ведь не могло же такого случиться… не должно было!.. Но когда вдруг однажды, с ранья, вывернуло безо всякой видимой причины, даже до туалета не успела добежать, — тут уж ломанулась в поликлинику, к участковой; та мне направление, ну и… подтвердилось.
Я скорей к этому, бегом, — а он, как услышал, помрачнел, потом призадумался и наконец говорит: "Не в моих правилах, уважаемая Вероника Никаноровна, бросать на произвол судьбЫ собственных детей, их у меня, чтоб вы знали, четверо, причём, обратите внимание, все от разных браков — но эти браки, как вы уже, наверное, догадались, дело прошлое. И… если вас ничего не смущает, готов хоть сейчас предложить руку и сердце — а также отношения любой, приемлемой для вас, разумеется, степени близости". Ну, мне в тот момент выбирать-то не приходилось…
Потом уж, на радостях, что девочка родилась здоровенькой, — пить начала. Сначала понемногу… А года через два он меня уже сам, через знакомых своих, в профилакторий определил. Вот так.
Вроде подлечили. Вернулась, снова живём нормально, как люди живут. Дачу купил, стали туда ездить. Как-то он решил там несколько деревьев спилить, старых, трухлявых уже, для этой цели одолжил у соседа бензопилу. А у меня в тот день была очередная годовщина, как сухожилие-то порвала, и я в честь этого накатила. Он тоже, да, за компанию, но у меня-то был явный перебор… Не помню, как вышло, только начали мы с ним, он только навеселе, а я уже в дрезину, пилить те деревья, я возьми да попроси попробовать самостоятельно, ну, он мне и дал — а я-то откуда знаю, что пила такая тяжёлая! — конечно, выронила её… Хотела удержать, однако она у меня как-то вбок вывернулась — да ему по ноге. Он так заорал, что я даже перепугалась!.. Кровь хлещет — он вопит: "Ты нарочно, курва? За ЛТП мстишь?! Эх, нельзя было тебя выпускать…"
Короче, постарался муженёк: срок мне дали.
Развёлся со мной и старшую — Катю то есть — по суду себе забрал. И правильно: зачем ей со мной, пьянью такою, жить! Незачем… А в тюрьме выясняется, что я снова затяжелела. Вот так. Прямо волшебник какой-то.
Вышла исправившаяся. Сейчас чтобы выпить — это ни под каким видом, даже не предлагайте!.. Долго ли, коротко ль — попался добрый человек, инженер-оборонщик. Хоть и без жилья, зато с деньгами. Прожили вместе недолго: Союз развалился, и началось не пойми что… Я ведь за Катю долгое время спокойна была, дедушка-то (мы с ним договорились, чтоб она его дедушкой считала: ну, чтоб не травмировать девочку) человек не последний, всё в ажуре у него было (если ногИ не считать), а тут всех увольнять начали. И моего рохлю попёрли, и его тоже.
Поднимаюсь к нему однажды — вроде просто так, по-соседски, а на самом деле — сердце изболелось за девочку! — ну, и тревожно: как они там концы с концами сводят… А старик, тот явно не ждал такой гостьи: как увидел — аж перекосило всего… Катюшу в комнате закрыл, меня же схватил за плечи, трясёт, шипит в лицо: "Зачем явилась? На инвалида поглядеть?!.. Да ты мне не только ногу, ты мне остаток жизни искалечила! Кому я нужен теперь!!"… У меня в голове вдруг как будто переклинило что-то. "Мне ты нужен," — говорю. Он, как это услышал, вообще чуть с ума не сошёл от злости: подумал, видать, что издеваюсь над ним. Повалил на стол и — такого шершавого под кожу мне засадил, что я аж вскрикнула…
Вот и вся история; чем богаты, тем и рады.

Своего недотёпу я выгнала: всё равно от него никакого проку. Мать моя и дочка (вторая, Ленка! тоже ведь чудо, что зачали, — или, выходит, наврали медики-то?! да только, как мой "дедок" счёт размочил, я уж и удивляться забыла) живут со мной; хоть и цапаются, зато обутые-одетые.
Чтобы было на что существовать, сперва пыталась активничать: зарегистрировалась официально как безработная, ходила по вакансиям, беседовала с этими козлами… Даже компьютер освоила, о как!.. А потом плюнула на всю эту суету беспонтовую. Договорилась с кем надо и под землю. Россия — душа, как известно, щедрая, пропасть никому не даст… если хорошенько попросить кого следует.
На ящике моём один ушлый вот что написал: "Милые, хорошие мои! Помогите жертве свободы совести!" — по мне, так лучше и не скажешь. А если кто наедет, уж я-то сумею за себя постоять. Недаром погремуху имела — Ника-Норов!
…Часто пересекаюсь с моим "дедушкой". Рассказал тут на днях, как детишки от него все по очереди отказались — когда жизнь наперекосяк вдруг пошла… И как дачу ту продать пришлось, за бесценок. Посидели с ним в пирожковой за стаканчиком красненького, повспоминали, даже всплакнули по очереди… Опять вот предложила воссоединиться — не знаю, может, и сдуру… Просил подождать: дескать, ему нужно время всё обдумать как можно тщательнее. Что же, я жду.
Но набухающим бутонам моим с каждым днём всё труднее исполнять свой танец.

20.11.2001