Ночью

НОЧЬЮ

Я ищу рукой выключатель. Нажимаю и выключаю свет.
Сквозь шторы рвутся желтые фонарные лучи. Как они не понимают, что это ей мешает уснуть! Я, прямо в кровати, встаю на колени и начинаю бормотать привычные сочетания слов: «Господи, спаси меня и моих родных от дьявола и его слуг. Огради от искушения. Прости мне грехи мои, ибо, совершая их, не ведаю, что творю. Я слаба, прости Господи. Я грешна, прости Господи. Я убила ее… Прости, Господи. Господи…»
Я вытираю рукой лоб: слишком жарко, уже вторую неделю длится эта адская жара. За ночь моя простыня вымокает насквозь, а на подушке капли слюны. Но я за себя-то меньше всего волнуюсь. Я как обычно тянусь губами к картинке, изображающей Бога. Потом, стараясь не скрипеть пружинами, укладываюсь, прижимаясь ко второй подушке, и закрываю глаза. Прислушиваюсь к тихому детскому дыханию. Опять она еле слышно постанывает, из-за жары, наверное. Что-то бормочет во сне. Всхлипывает… Может, ей приснился кошмар. Тогда она резко приподнимется на кровати, протрет кулачками глаза и пойдет ко мне. Мне страшно. Слышать, как она дышит, не страшно, а думать, что она вдруг окажется возле меня, полезет под одеяло, потянется ко мне своими ручонками, страшно… Прости Господи. Я не должна ее бояться.
***
Сейчас он вернется, а я, как всегда не успела приготовить завтрак. Опять будет ругаться. Опять поссоримся. Я судорожно вскакиваю с промокшей простыни и несусь в ванную, чтобы хоть как-то привести себя в порядок; залезаю под ледяной  душ. Ненавижу холод. Смываю с себя ночь.
Иду на кухню и разбиваю в сковородку одно яйцо. Мы не поссоримся. Мы не будем ругаться. Он не вернется…
***
Собачья работа – сидеть и отвечать на звонки, хотя звонят вовсе не тебе. Говорить что-то вежливое, хотя хочется попросить, чтобы повесили трубку или сами повесились. Все время слышать голоса чужих людей, которым от тебя ровным счетом ничего не нужно, которым вообще плевать с кем они разговаривают: с живым человеком или с автоответчиком. Я не могу не думать об этом и в этом моя слабость. Но что может быть смешнее и печальней: я целыми днями говорю по телефону на работе, а дома мой телефон молчит. И я молчу.
- …Да-да, я все прекрасно понимаю, но он не может сейчас с вами разговаривать! (Черт, я начинаю повышать голос…)
- Девушка, я вам третий раз повторяю, скажите ему, что это Наташа!!!
- (Может, лучше сказать, что это налоговая полиция?) Извините, я ничем не могу вам помочь…
- Слушай, ты что, не понимаешь?! Он мне нужен! Прямо сейчас! Люблю я его!..
- (Ага, рассказывай сказки, такую скотину-то…) Перезвоните попозже. До свидания.
Даже его кто-то любит. Хотя вообще-то правильно. Человека всегда кто-нибудь обязательно любит. Меня любит Бог… Этого вполне достаточно. Этого вполне достаточно. Правда?
Может, она все-таки тоже любит меня. Она ведь всех любит.

***
Когда наступает день, солнце, палящее солнце, поднимается все выше и выше, едва не поджигая макушки деревьев. Оно заполняет жаркими лучами все щели, выбивая оттуда темноту. Оно обливает расплавленным светом стены домов, дороги, машины, людей. Но я готова простить ему эту адскую жару. Потому что, когда уходит солнце, наступает ночь. Я не боюсь темноты и одиночества, я боюсь ночи…
Иду домой дворами: так быстрее. Не думаю, что в темном переулке кто-то позарится на мое убогое тельце. Странно, прохожих словно слизнула  и проглотила наступившая ночь. Сворачиваю к детскому саду; калитка, как всегда чуть прикрыта, ее почему-то никогда не закрывают. Иду по детским площадкам, мимо песочниц и маленьких домиков.
Скрип. Равномерный скрип качелей. Туда -  обратно: тягучий, жуткий скрип.
Остановилась как вкопанная. А чего я собственно испугалась? Может, это ветер! (Милочка, нет никакого ветра). Может, влюбленная парочка… (Ты же знаешь, что это…) Мне показалось. (…скрип качелей). Подхожу ближе. Качели взлетают: вверх-вниз, вверх-вниз, скрип-скрип. На качелях чья-то маленькая фигурка, скрючившись, вжалась в сидение. (Это она).
- Эй, уже поздно… Пойдем, я отведу тебя домой, – шепчу пересохшими губами. Она молчит. Днем бы такого не случилось.
Стою и боюсь двинуться. Стою и боюсь.
Качели раскачиваются все сильнее. А как? Она ведь сидит – не пошелохнется.  Туда – обратно, скриииип…
Я падаю на колени и закрываю глаза руками, но скрип вгрызается в меня: его не обязательно видеть. Понимаю, что уже сама раскачиваюсь в такт и поскрипываю, чуть не плачу. Поздно уже!! Уже поздно.
Отрываю ладони от глаз, иначе умру. И вдруг ее голосок прямо над ухом поет:
- Мамочка! Я – высоко сижу! Далеко гляжу…
Качели тихо доскрипывают. Они пусты.

***
- Мамочка! Я прямо как Машенька – высоко сижу…
- Доча, не мешай, видишь, мама на работу опаздывает. У мамы юбка не гладится, никак, гадина, не хочет гладиться…
- Мамуля! Ну, глянь же! Я такая … высокастая!
- Отстань! Подожди чуточку… Ой! Телефон! Это папа, наверное, звонит…
- Мамочка, ну…
«…Перелом позвоночника, гематома головного мозга, множество ушибов по всему телу, перелом ребер. Мгновенная смерть».
В общем, вполне стандартно. Ничего необычного. Странно, что она не умерла в воздухе от разрыва сердца. Говорят, если кинуть кошку с крыши – она умрет от разрыва сердца. А она даже боли не успела почувствовать. Ну, не плачьте вы так. Я сейчас сам буду плакать. Ей ведь даже, в некотором смысле, повезло. Правда ведь?
***
 А она просто хотела забраться повыше. И забралась.