Посмотрите, на красивую женщину!

Во дворе его называли  Майором. Может быть, этот старик и был когда-то военным, но сейчас он выглядел, как обычный алкоголик. Вечно лохматый, неопрятный и всегда пьяный.
  Удивительно, но в этом спившемся  человеке, при моем появлении просыпался мужчина. Стоило мне выйти во двор, как он трезвел, вскакивал со скамейки и, взволнованно тыкая в меня пальцем, кричал на весь двор: « Посмотрите, какая красивая женщина идёт! Да посмотрите же!». Собутыльники похотливо улыбались и одобрительно кивали головой. А Майор шел за мной следом и призывал окружающих оценить мою красоту: » Да, вы только посмотрите, какая она красивая…» Я ускоряла шаг, а мой нетрезвый поклонник еще долго с умилением смотрел мне в след, и взволнованно приглаживал взъерошенные волосы сухой и жесткой ладонью.
  Я всегда старалась незаметно проскользнуть  мимо назойливого Майора, но старик, словно ждал моего триумфального появления. »Посмотрите, кто идет! Это самая красивая женщина на земле!»  В размытых алкоголем зрачках, вдруг появлялась былая синева и в глазах  здоровый блеск...
   Уезжая на море, я ждала во дворе такси. Майор заметил меня с балкона и приветливо помахал рукой. Боковым зрением, я увидела этот дружеский жест, но отвернулась, словно не заметила. Балкон опустел. Через минуту он появился рядом и задышал перегаром. Я сморщила брезгливо нос. Майор обратил внимание на дорожную сумку и поинтересовался куда я уезжаю. Узнав, что я отправляюсь в отпуск к морю, он с беспокойством зашептал: «Ты это там поаккуратнее, с такой красотой нельзя одной, обидеть могут, мужики все сволочи, не верь никому. Обещаешь?». Я, сухо улыбнувшись, пообещала… Через секунду, он уже останавливал прохожих, и показывая на меня пальцем, просил оценить мою красоту. Люди смотрели на меня, как на картину, выставленную на продажу и пробегали мимо. Многие соглашались с ним, а иные сочувственно просили оставить женщину в покое.
  Меня не было две недели. Уставшая от долгих перелетов, я не сразу заметила, что Майора нет. Никто не встретил, не остановил меня и на следующий день. »Ах, вы разве не знаете, мы же его похоронили», - сообщила соседка. Эта новость   повергла меня в оцепенение.
 Я вдруг почувствовала себя  состарившейся актрисой, которая в одно мгновение осталась без аудитории. Пустота вокруг Нет ни единого зрителя, ни единого поклонника...Теперь никто не будет  восхищенно встречать меня у подъезда и требовательно призывать случайных прохожих оценить мои достоинства. Никто не закричит на всю улицу " Посмотрите, на красивую женщину!"...Стало грустно, словно я потеряла близкого...
*

Продолжение истории от
 В.Белоусова:
http://proza.ru/avtor/belvit

*
 На сороковой день после смерти Майора я столкнулась во дворе с компанией его друзей-алкашей. Они, все пятеро, сидели серой кучкой за дворовым столом на лавках по обе его стороны. Среди них была и женщина, которую я видела и раньше в компании с Майором, считая, что они просто дружны. Она была непонятного возраста, спитая, но, когда она находилась рядом с ним, в её глазах появлялся какой-то живой, почти девичий интерес. Я прошла мимо, опустив взгляд, и в спину мне ударило:
— Из-за тебя Лёшка и умер, сука.
Я замерла. Не сразу даже поняла, что Майора звали Лёшкой. Слова эти повергли меня в шок — не столько грубостью, сколько непрошеной правдой, которой за что-то меня «награждали». Я пошла дальше, стараясь не оборачиваться, но женщина догнала меня, схватила за локоть и зашептала, дыша перегаром:
— А не хочешь, чтобы я тебе рассказала, как он умер?
И, не дожидаясь ответа, заговорила сама, торопливо, сбивчиво, будто боялась, что я уйду. Она начала рассказывать про тот вечер, когда они втроём сидели у Майора — она, он и какой-то Федька. И как Федька, слушая в который раз восторженные речи Майора о его красивой женщине, о том, что она скоро вернётся с моря, загоревшей и ещё красивее, позволил себе грязное слово. Сказал, что все бабы — …одним миром мазаны. А Майор, пьяный, лохматый, никчёмный, вдруг вскочил в готовности защитить мою репутацию. Федька был моложе и сильнее — просто оттолкнул его, и Лёшка упал на кровать. Федька ушёл.
Майор же после этого встал, сердце сначала прихватило, а потом отпустило. И опять за своё: «Кать, ну скажи, как можно так про неё подумать? Она же не такая! Она самая лучшая!»
«И гордился, что заступился. Такой счастливый сидел… улыбался», — продолжала Катя, и только сейчас до меня дошло, что её зовут Катей.
Я слушала, и внутри всё холодело. Я вспоминала его взъерошенные волосы, которые он приглаживал сухой ладонью при моём появлении, его синие, прояснявшиеся на миг глаза, его тревожное «ты там поаккуратнее, с такой красотой нельзя одной». Даже опускаясь, он был моим защитником. А я морщилась от перегара и делала вид, что не замечаю его приветствий с балкона.
Далее Катя поведала, что осталась у него на ночь. Утром она проснулась, а он уже не дышал. Лежал с закрытыми глазами, и лицо у него было спокойное, даже улыбчивое, будто ему приснилось что-то очень хорошее. Она вызвала скорую, приехала милиция, взяли показания. Она не сказала про драку — зачем? И так всё ясно: сердце не выдержало.
— Вот так и умер Лёшка, — выдохнула она и вдруг выпалила, глядя мне прямо в лицо воспалёнными глазами: — А как я его любила! Тебе так не любить!
Я не нашла, что ответить. Стояла, оглушённая, и чувствовала, как эта женщина — спитая, нелепая, немолодая — смотрит на меня с каким-то странным, почти торжествующим превосходством. И в этом превосходстве не было злости. Была только безмерная, до конца прожитая верность человеку, которого никто, кроме неё, не разглядел.
Она разжала пальцы, повернулась и пошла обратно к столу, к своим собутыльникам. Я осталась стоять посреди двора, глядя, как её сутулая фигура растворяется в сером свете уходящего дня.
После этого я встречала Катю во дворе ещё не раз, но уже реже — компания постепенно редела, кто-то спивался окончательно, кто-то уезжал, кто-то, может быть, тоже уходил навсегда. Я с ней здоровалась, и она всегда почему-то улыбалась мне в ответ. Улыбка у неё была светлая, немного растерянная, и в ней вдруг проступало то самое девичье, что я замечала раньше, когда она сидела рядом с её Лёшкой. Может быть, в те мгновения она вспоминала, как он называл меня самой красивой, и сама уже не знала, ревнует или благодарна за то, что этот странный, спившийся мужчина смог подарить кому-то такую любовь — пусть даже и не ей.
А я всё чаще ловила себя на мысли, что теперь иду по двору, не ускоряя шага. Смотрю на пустую скамейку, где он всегда сидел, и почему-то жду, что сейчас раздастся его надрывный, взволнованный голос: «Посмотрите, какая женщина идёт!» И я бы уже не морщилась, я бы остановилась, подошла, и сказала ему спасибо.
Но во дворе тихо. Только ветер гоняет обрывки газет, и где-то в дальнем подъезде хлопает дверь. А мне всё кажется, что в размытых алкоголем зрачках, которые я уже никогда не увижу, было что-то такое, ради чего стоило жить. И умирать — с улыбкой.