ПРОЛОГ
«Город сольётся с дождём.
Крыши домов Вавилона скроются под кронами пальм Конвергенции.
Солнце влюбится в нас…»
(Старое индейское пророчество)
Города нет, его смыло дождём и вынесло через дренаж в Реку-Кудесницу!
Было приблизительно шесть часов тридцать две минуты пятьдесят четыре секунды, когда Пэт вернулся в Вавилон. От Конвергенции его разделяли всего сутки. Высокий и худой, шёл он по недоумённо пустынным улицам просыпающегося Вавилона. Серо голубые глаза смотрели без страха, насмешливо. Прямой, с искусственной горбинкой нос, нависал над аккуратной бородкой, а светло русые волосы прятались под красной бейсболкой.
На этом сходство заканчивается.
Город был слегка вспотевшим от утренней росы и не спешил пробуждаться. Воскресенье Вавилона неохотно отпускало из мягких и тёплых постелей своих жителей.
Мелькнула тень. Последний клаустрофоб, взращённый развёрстыми пастями парадных, робко улыбнулся солнечному зайчику, танцующему на его колене. Солнечный зайчик был шершавым на ощупь, а по вкусу напоминал ванильное мороженное. А по-другому и не могло быть – только ванильное и никак иначе!!! Ванильное…
Пэт только что вернулся из Конвергенции и направлялся туда, куда шёл долгие годы. Нужно было вернуть Вавилону то, что Вавилон утерял много тысяч лет тому назад. Теперь это было найдено, оцифровано и размещено на диске, лежащем в кармане ветровки Пэта. На самодельной полиграфии, вставленной в коробку диска, красовалась пальма Конвергенции, с надписью «Жизнь Прекрасна!!!». Пэт шёл, чтобы завершить труд тысяч его предшественников. Себе сверх-роли он не отводил, но и не забывал об ответственности, возложенной на него. Упрямый солдат стечения обстоятельств и железной воли, приобретённой в скитаниях.
Город не то чтобы ждал его, скорее городу было просто не до него…
«Этот Вавилон не сможет жить вечно…»
(Перевранная индейская песня)
1. Конвергенция – Откровение индейских шаманов.
«…но нас этим уже не убить
мы привиты вакциной любви
танцуем под шквалом огня
свободные солнца лучи…»
(неизвестный индейский поэт)
!!! Конвергенция (лат. Convergere – приближаться, сходиться) – сходство в функциях у относительно далёких организмов, образующееся в ходе их исторического развития как приспособление к относительно одинаковым условиям жизни.
«Конвергенция развеется по ветру и тогда из-за туч приблизится лето…»
(Древнее индейское пророчество)
Каждое поколение живёт в своём времени, отличном от всякого иного, не пуская к себе никого, кто был бы отличен от обитателей их времени. Оно охраняет своих жителей, охраняет само себя от Непохожего, того, что может привнести в складную и размеренную жизнь, полную невзрачных радостей и никчемных забот, тревогу со вкусом адреналиновой железы на губах.
Но!
Попадая в Конвергенцию, их времена, перестают существовать, рушатся и испаряются: годы размываются солёностью и прозрачностью моря, делая людей прозрачными и гибкими, их дни тают в не сжигающей жаркости солнца, и люди теряют необходимость цепляться всеми собой за вчера, сегодня и завтра, сжигая эти умертвляющие их вещи, а их секунды теряются среди миллиардов песчинок, перекатываемых ветром – уносящим мгновения…
Мечта усмехается всем…
Оп! И больше не существует разделяющих взаимоотношения паспортных данных. Они испарились, растаяли, сгорели, стали прозрачными и укатились в невидаль.
Оп! И девушка, с едва обозначившимися вторичными половыми признаками, нежно целует седого мужчину, позабыв о том, что того, могут обвинить в, существовавшей некогда, педофилии… Их времена, стремительно скручиваясь, превращаются в не рвущиеся канаты, свитой ими любви. Никто не посмеет ни в чём упрекнуть то, что идёт от чистого сердца. Да и кто имеет на это право? Никто!
Любовь вне осуждения!
Пусть даже эта любовь лишь на миг, но это любовь, а она покрывает всё…
Как-то неважным становится твой социальный статус, наследственность и суперинтеллектуальный багаж. Всё сверх настоящее отравляется свободой и умирает в неподдельное.
И вы бежите с ошалевшими и по-доброму поглупевшими физиономиями, и с детским, оглушительно радостным смехом плюхаетесь в волны прибоя, разбрызгивая по солнцу медуз, украшая полуденное небо влажными и искрящимися звёздами.
Они улыбаются сверху, протягивая мокрые руки.
Конвергенция не принимает лишь одного – позёрства!
Она своей искренностью разоблачает позёрство, выставляет его вон, но чаще даёт шанс на реабилитацию. Каждый имеет право на ошибку, вне зависимости от её величины, просто имеет, кто без греха?! Разное сольётся в одном и не будет ничем, кроме как НОВЫМ!!!
Конвергенция - это правда, которой не верят, которой бегут, которую пытаются оболгать, поливают напалмом, загоняют в концентрационные лагеря, скармливают диким шакалам.
Это открытость, в которой видят лицемерие, похотливость и эксгибиционизм.
Это альтруизм, который принимают за корысть, посыпая его битым стеклом и запихивая в бак с отходами.
А Ей наплевать, что о ней подумают!
Она живёт своей жизнью, и не собирается переставать знать о своей неподдельности.
Всё отталкивается от этого, и принимает чудные формы, погружаясь в медуз.
Flashback:
Два юных индейца стоят на перекрёстке. Солнце обжигает их справа. Значит конец дня. Набедренные повязки и самодельные доски. Волн в выжженной степи более чем предостаточно. Ни одна из них не нужна не им, не их доскам. Море дышит где-то рядом. Его и надо. Проблемы в выборе пути нет, но есть проблема выбора верного пути. Предвечерняя степь никогда не поделиться прохладой, хотя не мешало бы. Свернули налево, просто потому, что тропа налево показалась более убедительной. Теперь солнце светит в спину. Идти стало легче. Море волниться за недалёким горизонтом. Уже в сумерках увидели развалины древней индейской атомной станции. Её так и не достроили. Смутное время. Рушится всё недостроенное.
Проснулись в гроте, в скалах, на берегу залива. Повсюду волны. Целое море волн.
Значит вчера повернули правильно.
Старший индеец разводит костёр, младший ловит рыбу и моллюсков. Серьёзны и сосредоточены не погодам. Оба достаточно юны, чтобы всё ещё определять разницу в возрасте двумя неделями. Вопрос старшинства решён.
Позавтракали. Старший ушёл в скалы по большой нужде. Младший сидит на берегу Моря, выводит палочкой на песке слово Конвергенция, услышанное им из легенд. На левом плече у него родимое пятно. Он никогда не потеряется. Так сказала его мать.
Конвергенция – мощнейший организм, подверженный беспрестанной регенерации. Ежегодно от неё отпадали, неудачно привитые, органы. Их проблема была в том, что, привившись к телу, они пытались расти не вверх и вширь, а исключительно вглубь. Их губило собственное ханжество, невозможность честно признаться себе, зачем они полезли на глубину. Были и исключения, это те, кто просто уставал расти вместе с основным деревом. Они прорастали рядом и росли, не мешая друг другу, лишь дополняя самих себя.
Отторжение случайных попутчиков было болезненно для всего тела, но необратимость этих процессов была закономерна, и лишь укрепляла иммунитет Конвергенции.
Каждый год Конвергенция не ленилась, да и не боялась, начинать всё сначала. С нуля, и нередко на пустом месте. Есть такие вещи, что должны, возрождаясь, обрастать новым мясом, на уже утвердившемся, окрепшем скелете. Старая кожа начинает топорщиться под собственной тяжеловесностью, отвисает, делает тело уродливым и неприглядным, лишает его подвижности, закупоривает кровеносные сосуды и не даёт притока свежей крови к мозгу, рождающему Идеи.
Тело послушное мозгу – не всегда минус Свободе.
Пришельцы.
Мало кто из них пришёл в Конвергенцию случайно, долгий - недолгий жизненный путь предшествовал каждому новому приходу. Долгота пути никогда не определялась возрастом, возраст превращался в фикцию, иллюзию.
Кто-то приходил к пятидесяти годам, а кому-то для прихода было достаточно и четырнадцати. И ещё вопрос, кто из них был старше. По негласным законам Конвергенции, в момент прихода, в тот самый неосязаемый момент, когда ты пересекал черту Портала, у тебя из груди вытекал весь твой возраст, без тяжеловесного остатка, который возвращался к тебе лишь по уходу из Конвергенции. Так происходило всегда, без исключения.
Хотя нет, исключения были.
Кое-кто умудрялся пронести свой возраст на территорию Конвергенции. Таких людей было видно сразу, но они парили в вакууме их возраста, и как бы громко не пытались кричать, пытаясь разрушить гармонию противоречий Конвергенции, их не слышали. Не слышали не потому, что не хотели слушать, просто, как известно, вакуум не является проводником звука. Всё-таки это не были съёмки Звёздных Войн. Такие люди были вакуумными бомбами, готовыми уничтожить Конвергенцию зарядом собственного непонимания, что происходит вокруг. В Конвергенции законы физики не срабатывали против самой Конвергенции. Она была сапёром, умеющим разряжать эти бомбы.
Крайне деликатным сапёром.
Она обволакивала терминаторов своим теплом, весельем и верой в то, что Жизнь Прекрасна, не взирая на то, что мало кто в это верил. Главным оружием Конвергенции было то, что она ни с кем не воевала. Невозможно железной рукой заставить быть счастливыми. Заставить?! Дичайшее сочетание мысли.
Разряженные таким образом бомбы не валялись пустыми оболочками на песке, те же необъяснимые законы преображённой физики взаимоотношений, показывали им, что жить можно не только пустотой вакуума, но также и жизнью воздушного змея, радующего всех своим бесшабашным задором и безудержным весельем в поднебесье.
Идеализм, в подобного рода взаимоотношения, не всегда является минусом. Он, как бы проводник позитива в напрочь негативном бремени, отпадающем при прохождении Портала.
Trip:
Глаза. Отражение глаз в глазах. Карие в синих. Зелёные в серых. Иногда смеющиеся. Влюблённые и любящие. В уголках затаилось солнце. В зрачках плещется море. Волны глаз. Облака глаз. Хитрый прищур. Испуг и детская доверчивость. Всё время смотрят отовсюду. Не отпускают. Заглатывают. Слезятся от радости. Стекленеют задумчиво. Дарят надежду. Целуют и ласково гладят по голове. Задают вопросы и ищут ответы. Терпят и заботятся. Гневаются и прощают. Говорят за тебя и не дают тебе соврать. Обнимают и притягивают к себе.
Внезапно разлетаются во все стороны…
Портал стоял посреди выжженной солнцем степи. Стоял больше чем жизнь. Стоял все жизни всех прошедших сквозь него. Для каждого он был разным, личным и неповторимым. Каждый его помнил таким, каким хотел запомнить.
В действительности Портал не имел ничего общего с тем, что запомнилось всем.
Колючая проволока зигзагообразно опутывала Портал с верху до низу. Говоря по правде, Портал был простой калиткой, изъеденной ржавчиной, которая как язвы проела серебрянку, покрывавшую Портал.
Какой-то приморский шутник, а может и не шутник, незадолго до прихода Конвергенции в их местность, решил застолбить себе кусочек степи, имея свои виды на этот бетонообразный, бесплодный клок земли. Можно только догадываться. Людей знающих не попадалось, а незнающие, кроме мистических домыслов, ничего рассказать не могли.
Бесспорным и самоочевидным фактом являлось лишь то, что человек, прошедший через Портал, больше уже никогда не мог стать доПортальным.
Змея никогда не возвращается, в сброшенную, при линьке, шкуру. Так они и валяются, лохмотья сброшенных ненужностей.
Но только не у людей.
Глупо осуждать людей за их несовершенство, но так часто приходилось наблюдать картину того, как при возвращении в города, они, украдкой пробираясь к Порталу, подолгу рылись в куче лохмотьев, пытаясь найти свои.
Самое печальное, что они их находили. Находили, но уже не могли в них поместиться, так они вырастали за время пребывания в Конвергенции. Но всё равно натягивали на себя и мучались от этого весь год. До очередного возвращения в республику Свободы. Летучий Остров Свободы!
Портал всегда возвращал то, что взял лишь на хранение.
«***ня ваша Конвергенция, нихуя не помню!»
(Голос из зала)
Для выноса и утилизации не забранных с собой, в города, шкур, был нанят специальный человек из аборигенов, так много всё-таки их валялось, бесхозных, перед Порталом. Он сделал на этом хороший бизнес, продавая их, как сувениры, по 5 У.е. за штуку туристам.
Думается, что он продешевил.
"…это крик тех, кто ещё не почил
радость тех, не достал кто зубами до жил
немой вопль певцов при сдирании кожи
тихий шелест страниц среди дней непогожих…"
(неизвестный индейский поэт)
2. ГОРОД – В поисках входа.
Мечте оборвали крылья, и она научилась ходить.
(старый индейский афоризм)
«Потеряться не страшно, но страшно вновь не найти
То, что было в тебе, никогда навсегда не угаснет…»
(неизвестный индейский поэт)
… Пэт, вздрогнув, вжал голову в плечи – тень низколетящего грузового самолёта, на несколько секунд проглотила его собственную тень, на мгновенье показалось, будто его проглотил сказочный ЧудоЮдоРыбаКит. Повеяло детством и запахом школьных библиотек. Тень проглотила тень и вернула некогда потерянное что-то.
Самолёт, довольно урча, пошёл на посадку.
Когда-то, в раннем детстве, он жил у тётушки, в городе с военным аэродромом, древним кремлём и вкусным гороховым супом. С прыжками через костёр, за руку с соседскими девчонками, и с жаренным, на этом костре, хлебом. С неразделённой детской влюблённостью и разбитым до крови коленом.
Поэтому он знал, что:
Жизнь Прекрасна!!!
Улыбалось…
Ему всегда казалось, что люди – находясь в состоянии улыбчивости, вспоминают что-то сокровенное, известное лишь им одним, это не раздражало его, напротив, как-то расслабляло и позволяло ему, встрепенувшись от мелочных забот и обид, в очередной раз влюбиться, и тоже, идя на встречу потоку города – улыбаться. Самому себе и прохожим, бегущим по своим делам.
Они в ответ тоже улыбались, принимая его за знакомого. Многие потом целый день мучались, ломая голову над тем, что это за человек с уверенной улыбкой на лице приветствовал их в гуще час-пиковой толпы. Вспоминали и улыбались. Улыбались до тех пор, пока не забывали, о том, чему они улыбаются.
Забывали до очередной встречи. До очередной улыбки.
Когда смотришь на город с высоты неоперившегося сознания, юношеского максимализма, подросткового всезнания и детского плюрализма, главное не глядеть по сторонам. Если посмотришь – ты пропал, ты никогда больше не сможешь вернуться в розовое беспроблемье. Исчезнет неотъемлемое право на то, чтобы, пользуясь покровом ночи, летать во сне, на то, чтобы тебе завязывали шнурки на ботинках и покупали сладкую вату. Переводили, за руку, через дорогу и не ругали, за ободранные тобой, в прихожей, обои. Позволяли тебе снисходительно осуждать всё непонятное тебе, делить мир на абсолютности, гладили тебя по голове за то, что ты учишь неразумных родителей, как правильно жить. С лёгкостью и беззастенчивостью разрушать привычные ценности, создавая на их месте утопические и никому, кроме тебя, не нужные замки из папье-маше и зубочисток.
Безукоризненная мечта детства.
Проходит немного времени и твоя, обветренная носорасшибательными открытиями совесть, покрывается пузырями токсичного герпеса презрения к себе.
Её залечивают насмерть прививкой Патриотизма.
Из подземного перехода вышел Промис. Вечный лузер, не завершивший в жизни ни одного дела, постоянно имеющий из-за этого проблемы и обвиняющий в этом весь мир, только не себя. Он не видел Пэта более двух лет, но вместо приветствий из него полились обычные сопли мировой скорби.
- Мир дерьмо!!! Всё и все окружающие меня дерьмо!!! В общем, всё полнейшее дерьмо!!! – со старта зарядил баламут Промис.
- Ну, так перережь себе вены и не ной, - устало посоветовал Пэт, отмахиваясь от Промиса как от опостылевшей, прилипчивой мухи.
- ??? – такого Промис не ждал, он привык, что все его разубеждают, успокаивают, дают возможность высказать все, что накопилось в его бестолковой голове.
- Если ты отвергаешь окружающее тебя, но при этом не можешь создать ничего нового, то не лучше ли тебе покончить с собой? – продолжал «успокаивать» Промиса Пэт.
- Нет!!! Я боюсь смертиL - растерянно проблеял Промис.
- Тогда закрой рот, если не видишь прекрасного в том, что отвергаешь, но боишься отвергнуть вообще! Отвергни раз и навсегда и не мучай собой «дерьмовый» мир! – что ещё можно было посоветовать этому мудаку.
- Ты что псих, так успокаивать??? – не на шутку испугался Промис.
- Так, всё! Ты меня достал! Проваливай! А если в следующий раз ещё попробуешь именно мне ныть о своей никчемной жизни, то я лично, сам, начищу тебе табло, и может тогда ты поймёшь то, что понял каждый бомжара, каждый зачуханый оборванец! – Пэт начал закипать. Умеет же Промис так обосрать умиротворённое настроение. То, что Промис с такой лёгкостью вывел его из себя, Пэту не понравилось. Нервы ник чёрту.
- Что? – глупо хлопая рыжими ресницами, просипел Промис.
- Если ты не можешь ничего изменить, то, по меньшей мере, попробуй насладиться этим! Всё разговор окончен!!! – Пэт развернулся и, не обращая внимания на крики в спину, решительным шагом зашёл в подземный переход.
«Никогда не ходи туда, где тебя не ждут!»
(Древнейшее индейское правило)
Именно в один из таких дней, когда Пэт уже научился смотреть по сторонам и не бояться увиденного он и вошёл в очередной в его жизни город. Много городов довелось повидать до этого, но такого инфантильного состояния горожан как здесь, он ещё не встречал. Постоянно живя в этом городе, он никогда не мог нормально воспринимать его менталитет после частых и долгих отлучек. Не потому, что именно этот город был какой-то по особенному довлеющий Над. Нет, скорее именно Пэт не был в теме правил установленных людьми, не до конца справившимися с совсем недавно официально свергнутым тоталитаризмом. Сначала этот город укреплял веру в Сверх Горожан в своём народе, а потом не знал, что делать с агрессией народа, не понимающего, почему он, такой лучший других, а живёт хуже.
Теперь город пожинал плоды своей Сверх политики, а заодно с ним и Пэт. Невольный участник маскарада. Пришедший по своей воле. И сразу окунувшийся в омут Патриотизма.
В политику городского сектантства.
Имя тому городу – Вавилон…
Но!
Можно ли в современном обществе спрятаться от общества, отвергнув всё то, что оно навязывает? Хватит ли смелости отказаться оттого, что является основой общества? Хватит ли сил не плыть тогда, когда тебе не дают утонуть?
Пэт был глубоко порочен для того, чтобы осуждать новости дня. Он и был теми самыми новостями дня, которые когда-то пытался отвергать, но его порочность не позволяла ему захлебнуться в героическом пафосе, подаваемом под прикрытием маски пресыщенности и всезнания.
Он не собирался жить Завтра, так как оно могло умереть Сейчас. Вот он и жил Ежесекундно.
Если бы он перестал жить Ежесекундно, то у него даже Сейчас могло бы никогда не начаться. Всезнание же лишает смысла всё то, чего ради он и жил Сейчас, чего ради умирал Сейчас, чего ради вновь оживал сейчас.
Скучающее поколение всезнаек.
«Меньше думать надо!»
(Голос из зала)
Не имеет смысла объяснять, почему Вавилон назвали именно Вавилоном, не Пэт его так назвал и не ему это название изменять. Можно только уничтожить, но в своё время и с другой целью. Пэт не забывал, зачем он вернулся сюда.
Вавилон так Вавилон.
Ещё задолго до его прихода в этот город-сын из города-отца, его фантастически далёкие предки решили проблему выбора названий практически для всех, окружающих Пэта, вещей. Не такие уж они и дремучие были, как казалось в детстве, благодаря им не приходится ломать голову над миллиардами мелочей, которые стали частью жизни, привычными и откровенно комфортными. А именно комфорта так часто и не хватало ему.
С этими мыслями Пэт зашёл в метро, и его накрыло волной старых воспоминаний. Правда, не настолько старых, чтобы возникло желание избавиться от них.
Flashback:
Напротив сидел парень с синтетически отсутствующим взглядом, нарочито обращённым в себя. Синтетические оборотни мегаполисов поедали себя трансформациями «походу». Трансформеры, вот кем они были на самом деле. Тронь такого и он трансформируется из бронзовой статуи Будды в распустившийся бутон розы или в оскаленную пасть волкодава. Таковы правила игры, и их никто собирается менять. Никому это не выгодно, так как это может привести к хаосу НеБезразличия к окружающему.
Всё выходящее за рамки понимания должно быть уничтожено, не то мировой порядок взорвётся на миллиарды самостоятельных кусочков с наличием в них понимания своей индивидуальности, а этого как раз и нельзя допускать.
Трансформер, лишившийся привычной почвы для мимикрии, сходит с рельс, и, как беспомощное дитя, полное противоречий, начинает биться головой о стену. Правильное решение от этого не приходит, но боль ударов отвлекает от главной боли – боли непонимания того, что происходит вокруг.
Пэт видел таких людей во всех городах, во всех пригородах и иногородах. Они схожи как клоны-одноклетки. Похоже, что в своё первое вторжение на Землю, Марсиане только тем и занимались, что культивировали в среде людей особый генотип, специально подготовленный к гипертрофированной мимикрии. Культивировали и внедряли своих ставленников во все слои общества, чтобы потом, когда они вернуться с основными силами, их встретили подготовленные люди-трансформеры.
Пэт знал одного такого парня, живущего на островке, вросшем корнями в бездну. Этот островок представлял собой неровный столб уходящий основанием во мглу, курившуюся далеко внизу тяжёлым туманом. По всему периметру остров был ограждён массивным, построенным из каменных глыб, забором. На острове было практически всё, необходимое для жизни одного человека, так сказать самодостаточный остров на одну персону.
Персональный остров.
Без претензий на роскошь, но терпимо. Парень этот, в своём одиночестве, на роль Робинзона не претендовал, так как попал на этот остров не по воле случая, но по причине собственной непомерной тяги к одиночеству. Особенностью подчёркивающей это являлся тот факт, что забор был построен им уже после того, как он научился управлять мощным оружием, способным уничтожать пространство взаимоотношений. Чудесное оружие!!! Оно так помогало в борьбе с назойливыми соседями, отравляющими его жизнь своими постоянными попытками вылечит какие-то болезни, которые якобы «способствуют прогрессирующему росту язв души». В медицинской энциклопедии, найденной на полке, он такой болезни не обнаружил.
Люди окружающие его - твердили обратное.
Так в постоянной борьбе отвержения окружающего промчались годы. Он был не просто подлецом, но подлецом, утверждённым в собственной подлости, и, творя свои подлые дела, верил, что помогает… хотя на самом деле лишь чудом не убивал, да и то, как правило, это происходило вопреки, а не благодаря его подлости.
Окружающие, его, люди, учились прощать его…
Его попытка, засунув пальцы в хитросплетение шестерён мироздания, остановить механизм, не им приведённый в движение, перелепить извечный организм неодинаковости, и… и ничего. Так как ничто не в силах нарушить движение Из – В. одним словом, его перемололо в фарш очередной попытки, учитывая ошибки предыдущих попыток, измениться, - научившись считать больше, чем до одного. В своей мании величия, он пытался переделать, подладить под свои интересы и взгляды, абсолютно не учитывая наличие самобытности, неповторимости всего, всего, всего, весь мир, считая себя точкой опоры, о которую должен был притереться весь мир. Он был маленьким жалким тиранчиком, варящимся в собственном соку собственных комплексов неполноценности, съедающим себя за обедом страха – боязни. Боязни того, что люди узнают, что Он – не Он, а лишь игра в Него…
Марионетка собственных пальцев.
Пэт лучше всех знал этого человека, потому что это был он сам. Воспоминания приостановились с выходом на улицу.
Personal Jesus из окна проезжающей машины. На полную громкость, в миксе Кирилова.
Жизнь Прекрасна? (я то знаю, что да)
Эскадрилья военных самолётов взорвала перепонки и небо надругательством над звуком. Звуковой барьер был перейден, и уши заложило от нестерпимой боли звукового удара, и голубое небо покрылось шрамами выхлопа и конденсата реактивных двигателей. Самолёты в очередной раз трахнули небо, оно сморщилось, разгладилось и приготовилось к тому, чтобы быть трахнутым в следующий раз. Прохожих внизу это не касалось, «а город подумал, ученья идут».
Trip:
Маленький самолёт по диагонали разрывает лист неба. Небо масляное и не сопротивляется. Самолёт гонит не притормаживая. Только вперёд, только вперёд. Что может его остановить? Только земля. Кадр переворачивается и зрителю становиться понятно, что самолёт просто не может выйти из штопора, а не набирает высоту. Когда все это понимают, то уже поздно. Поздно для аплодисментов, поздно для лётчика.
Керосиновый взрыв во весь экран…
Один лишь нищий, сидевший на выходе из центрального подземного перехода Вавилона, знал обо всём, и хотел об этом рассказать всем, всем, всем. Но его, вечно бормочущего под нос непонятную фразу, никто не слышал. Нищий погладил штанину проходившего мимо него Пэта, улыбнулся и счастливо залопотал под нос: Где мояМая?
Пэт, как и все, не услышал его.
Город проглотил все звуки…
Пэт уходил всё дальше и на этот раз над его головой пролетел пассажирский самолётик, частной авиакомпании. Пэт ухмыльнулся полупьяно и отхлебнул прямо из горлышка, так полюбившейся ему, в последнее время, Мадеры. Тёрпкость Крымского солнца успокаивала и позволяла не принимать всерьёз детские страхи плаванья в безбрежном океане, среди сложного лабиринта заминированных островов.
Персональных островов: + )))
«В странный период моей жизни мы встретились с тобой…»
(Голос за кадром)
3. Конвергенция – Единение.
«… будни серых дней, что идут, как братья уродцы
гений кисти, нанесши на холст, лишь один мазок
превратит систему, что кружит на месте по месту
в праздник ярких вспышек, весёлых огней хоровод...»
(неизвестный индейский поэт)
«… два, чистых сердцем, потерявшись в пространстве,
среди развалин, найдут, Храм Единения Империи Солнца…»
(Древнее Индейское Пророчество)
После того, как Смарт кончил в четвёртый раз, и ошарашенный своим мужским подвигом, неожиданным для него самого, чего не случалось на его памяти последних несколько лет, изумлённо, нежно и ласково смотрел, на раскрасневшуюся и тяжело дышащую Нату. У него и самого сердце билось о рёбра. В нескольких метрах от них шумело медузами, невидимое ночью, но легко угадываемое интуитивно, Море.
Такой взаимоотдачи мужчина-женщина он за свою жизнь не мог припомнить более двух-трёх случаев, не считая судорожного подросткового секса, когда всё равно где и с кем. Ната была ошарашена не менее чем Смарт, впервые в жизни она испытала оргазм. Не один, а сразу несколько, один за другим. Прикушенные губы и сорванный голос. Испарина и ощущение полного отсутствия утомлённого и удовлетворённого тела.
Всего лишь несколько дней назад она стала женщиной. Смарт был её первым мужчиной. Желанным мужчиной.
Конвергенция дала необыкновенную силу телам. Необыкновенное Единение. Это настолько вымотало обоих, что теперь они просто лежали на покрывале, под пальмами, и не шевелились. Просто молча смотрели друг на друга, едва повернув к друг другу головы. Просто. На какое-то время Ната уснула. Смарт, с нежностью, поцеловал родинку Наты, темневшую на верхней губе, справа.
Через полчаса Ната, очнувшись от благодарного забытья, потянулась, глубоко вздохнула и, полуобернувшись, притронулась к руке Смарта. Спросила:
- Что чаще ты делаешь: трахаешься, занимаешься сексом или любовью?- Глаз её видно не было, но интонация в голосе была требовательна, хоть и не напориста.
- Когда я безобразно пьян – я трахаюсь, когда трезв – я занимаюсь сексом, когда навеселе – я занимаюсь любовью. Первое случается чаще, второе почти никогда, а в третьем случае я неизменно влюбляюсь.- Вопрос несколько обескуражил Смарта, мало кто из его девушек задавался подобного рода вопросами сразу после секса. Хорошо хоть ответ был припасён заранее. Домашняя заготовочка.
- А ты не думаешь, что подобная позиция может разлучить нас? – Слова Смарта встревожили Нату, слишком они были хорошо продуманы и сформулированы, даже чересчур хорошо, для спонтанного ответа.
- Я так не думаю,- продолжил своё объяснение Смарт,- мы не делим с тобой ничего того, что может нас разделить. Только по этой одной причине я знаю, нет ничего, в чём бы мы могли разочароваться. У нас нет ни одной точки соприкосновения, в которой наши взаимоотношения могли бы протереться. – Получалось не так складно как вначале, но зато куда более искреннее.
- Я не хотела бы, чтобы они протёрлись. – В голосе Наты проскользнула радостная улыбка.
- Значит, они не протрутся! - Уверено сказал Смарт, даже чересчур уверенно.
- Так чем же мы тогда с тобой занимались всё время? – Вернула Ната разговор в прежнее русло.
- Ты ни разу не видела меня ни безобразно пьяным, ни абсолютно трезвым. Дальше продолжать? – Сил и слов для продолжения объяснений не было.
- Нет. Не надо. Я поняла. – Ната вновь улыбнулась. Потом призадумалась и продолжала расспросы, вместо того, чтобы просто дышать Морем. – Смарт, а почему ты меня любишь. Именно меня, а не кого-то другого?
- Открой глаза и взгляни поверх голов, ты увидишь восход Солнца! Вслушайся в шум толпы, и ты услышишь детский смех! Раздвинь мусор городов, и ты найдёшь прекрасный цветок! Отбрось предрассудки общества, и ты поймёшь, моя любовь – для тебя! Если я смогу ответить тебе на твой вопрос – я разлюблю тебя. – Озадачено пробормотал Смарт.
- Спасибо, это прекрасно. - Помолчала, добавила. – Скажи, почему ты выбрал меня, и почему я захотела быть выбранной тобой?
- Мы вместе потому, что мы идём одним путём, но разными тропами. Это и есть та чудесная близость разностей, которой не хватает людям, живущим далью близостей. – Что ещё можно было добавить к сказанному.
- Это почти одно и то же, что ходить по краям одной пропасти, но никогда не прикасаться друг к другу. На самом деле, такое положение вещей великое искусство, которое дано не всем. У нас с тобой пока еще, получается, идти этим путём. Я рада этому.
- Было бы странно, если бы именно мы с тобой огорчались этому, - пытаясь разрядить обстановку Смарт перевёл разговор на другую тему. Резко и неожиданно, как он делал всегда, когда не хотел продолжать разговор в том русле, что пытались навязать ему против его воли. – Знаешь ли ты, кто и зачем изобрёл эскалаторы в городах? А кто изобрёл лифты? И зачем в лифтах есть красная кнопка «Стоп»? И сколько детей появилось благодаря этой кнопке?
- Ужасно забавная мысль, надо как-то прозондировать этот вопрос. Мне понравилось. – После серьёзного разговора, так вовремя прекращённого Смартом, Ната расслабилась и улыбалась ему своей прекрасной детской улыбкой.
Flashback:
Пока старший индеец делает свои дела в скалах, волна спадает, Море отрезвляется гладью. Воткнув доски в песок, юноши, оперевшись спинами о них, пьют матэ. День не должен пропасть. Три места куда пойти в штиль. Три станции. Солнце, ветер, термоядерный синтез. Когда-то две первые назвали экспериментальными. Так они и умерли, в струпьях эксперимента.
Убирают бомбилы и карибасы в сумки. Матэ взбодрил. После него солнце уже не испепеляет, лишь немного покусывает. Надо идти, матэйна спасёт не на всю жизнь.
В тот год Море взломало берег, залив почти весь полуостров собой. Отсюда и несметное количество москитов. Безжалостный и вседостающих. Но к счастью не днём. Вокруг зловонное болото разлагающегося Моря.
Старший идёт, изредка подбирая осколки разбитых зеркал. Они на верном пути. Осколков всё больше, начинают попадаться крупные.
Наконец-то забор с домиком. В домике ветхий воин. Он пьян и неряшлив. За щепотку матэ подводит их к прекрасному, пусть даже почти целиком разворованному местными жителями-мародёрами, сооружению.
Юноши переглядываются между собой. В древних индейских книгах существует только одно сооружение, подобное по структуре этому. Очень похожее на это. Очень.
Место, в котором самые заклятые враги, при встрече, становятся друзьями, братьями навек.
Дрожь благоговеенного трепета, волнами, от пяток, поднимается вверх по бронзовым телам юнош.
Храм Единения Империи Солнца.
Храм Конвергенции.
Так написано в пророчестве.
Смарт жутко не любил пользоваться презервативами, да и Ната тоже, не взирая на её недавнюю девственность в вопросах тесных межполовых отношений. Это в своих городах они были «благоразумными» людьми, но этой ночью, под пронзительно глубоким, усыпанным громаднейшими звёздами небом Конвергенции, на них нашло какое-то бесшабашное, почти детское веселье.
Под небом Любви.
Они настолько прониклись доверием друг к другу, что сочли кощунством использовать этой ночью, в их отношениях, «посредников».
Смарт, со счастливой интонацией в голосе, игриво сумничал, - Меня претит от испражнений прорезиненной любви, стеснённой ремнями безопасности. Перестраховка прекрасного, максимализм искусственности, растление чистоты помыслов меркантильностью чувств, очерченных контуром кодекса умолчания о сопереживаемом!
Ната вновь потянулась к Смарту, но через пол часа оба поняли, пятого раза не будет. Это их не огорчило.
Зачем пресыщаться бесплодными попытками, доставить друг другу удовольствие.
Это от них никуда не убежит, так зачем же пытаться догнать то, что и так уже в их руках. Смарт приподнялся на локтях, кое-как развернулся и по детски уткнулся носом в налитые кровью соски Натиной груди. Смарту всегда нравились девушки с большой грудью. Большой и аккуратной. Ната на свою пожаловаться не могла, да и Смарт на неё не жаловался.
Находка для психоаналитиков.
Смарт достал стоявшую рядом, в песке, бутыль Кальвадоса. Он подкреплял их силы на протяжении всей волшебной ночи. По глотку после каждого раза. Волшебного раза. Волшебный Кальвадос. Крепкий аромат яблок, смешанный с запахом мускуса, исходившим от Наты, кружил голову и побуждал к действию.
Ната сама выбирала место для этой ночи. С видом на Конвергенцию. На Храм Конвергенции. С небольшого расстояния Конвергенция напоминала сказочное животное, сияющее, вспыхивающее и переливающееся всеми огнями радуги. Оно то протягивало яркие щупальца к небу, то разлеталось во все стороны залпами салюта. Только один человек знал, как живёт это животное. Своих секретов он никому не выдавал. Да и не нужно.
Прекрасное не нуждается в объяснении.
В «Муссоне» играл Спайдер по очереди с Фишом. Играл именно так, как того просили в тот момент их уставшие тела, их непогрешимые души.
На какое-то время Ната и Смарт замерли, думая каждый о своём. Потом встрепенулись, как по команде, встали с покрывала, и в свете, пробившейся из-за туч луны, пошли смывать пот оргазмов, обменивая его на солёность другого энергетического содержания.
Сет Спайдера эхом отражался от их красивых, удовлетворённых тел и возвращался на танцпол, заряженный гиперсексуальной энергией.
В ту ночь Земля перестала вращаться вокруг Солнца. В ту ночь все небесные светила вращались вокруг Конвергенции.
Море вернуло силы, но искушать судьбу нелепостями они не стали. Они лишь посильнее прижались друг к другу и так и заснули, прямо под пальмами, в пяти метрах от ласкового Моря. Музыка накрывала их ритмичным туманом, и им снилось, что она стала чем-то живущим в них, чем-то органичным и неотделимым от них. И Смарт и Ната улыбались во сне. Им было от чего улыбаться.
Trip:
Двенадцать лучей во тьме. Двенадцать лазерных пушек. Двенадцать потоков солнечного света. Двенадцать отражений зеркал. Двенадцать шероховатых столбов, двенадцать опор. Двенадцать сторон света. Двенадцать времён года. Двенадцать состояний души. Двенадцать жизней и смертей. От того что, потому что и вопреки.
В центре лучевого потока, круга – высится столб с ослепительным шаром наверху. Шаром, собирающим в себя все двенадцать состояний всего.
Шар – это центр. Он главный. Всё остальное лишь даёт ему силу, работает на него. Он накапливает эту силу и единым импульсом, раз в двенадцать мгновений, выстреливает ей в сотни тысяч рук, ног, тел.
Момент истины. Момент Единения.
Конвергенция.
В ту ночь, когда Ната решила, что ей пора стать женщиной, она даже и не пыталась морализаторствовать по этому поводу. Ей было почти восемнадцать лет и тело уже томилось от неудовлетворённости, и непонятного, пока, желания. В городах не было никого, с кем бы она хотела провести первую ночь не сама. Или просто она не могла распознать этого первого, за масками. В Конвергенции же глаза разбегались, столько здесь было красивых и умных людей. Проблема выбора самоустранилась, когда к ней, пьющей, сухое белое вино
, в баре, подошёл Смарт. Его нельзя было назвать писаным красавцем, но в нём было нечто такое, что отмело бы любые сомнения, будь они у Наты в отношении Смарта. Этим нечто были его глаза, добрые, честные и понимающие, даже какие-то отеческие. Их открытость и глубина были на столько подкупающими, что для сомнений не осталось места. Это и был тот человек, в постели с которым должна была быть обменена девственность на женственность.
Когда Смарт первый раз вошёл в неё, то даже не поверил в то, что Ната была девственницей, настолько её организм хотел и был подготовлен к сексу. Не с каждой женщиной, у Смарта, всё проходило столь же гладко, как с этой, не умудрённой опытом, девушкой.
После этого случая они не расставались друг с другом вплоть до того момента, пока она не уехала в свой город. Это произошло задолго до её реального отъезда из Конвергенции. Наверное, самое больное и страшное в Конвергенции, когда люди исчезали из неё задолго до исчезновения. Ната не выдержала, открывшейся ей, свободы и однажды, ночью, пробравшись к Порталу, отыскала свою сброшенную шкуру ненужностей и натянула, с треском, на себя. После этого Смарт, будучи с Натой, не находил её. Она проходила рядом, но он не видел её.
Она стала невидимой для Конвергенции. Для Смарта…
«Заебал ты уже своими россказнями про Конвергенцию!»
(Голос из зала)
… в ночь её окончательного исчезновения Смарт пришёл в сувенирную лавку к Пэту, где тот подвизался на невнятных правах, с бутылкой медовой, с перцем, горилки и решительно предложил Пэту напиться вдрызг.
Банальное мужское решение, которое на самом деле ничего не решает.
Пэт поддержал его, были свои причины на то.
Одной бутылки оказалось позорно мало, второй тоже мало. На третьей бутылке, принесенной баламутом Промисом, вырубился свет во всей Конвергенции. После этого вырубился Пэт. Смарт так и не смог вырубиться, как ни старался.
Горечь утраты нейтрализовала действие алкоголя. Чёрт побери!
«…как прожить не боясь
и как выстоять, не упасть
как давать не занимая
и как брать не принуждая…»
(неизвестный индейский поэт)
4. Город. – Подонок её времени.
Мечта перестала мечтать, и стала серой обыденностью.
(Старый индейский афоризм)
«…и взлетев на острый пик Джомолунгмы,
я исполнился жалости к тем, кто в ней не нуждался
к тем, которые знают, куда и за чем следуют
к тем, которые жизни в пути поучают…»
(Неизвестный индейский поэт)
Несколько последних часов Ленка сидела в Интернет-кафе. Проводила свой ежедневный Интернет-обход, близких ей по духу, сайтов. Расписание обхода неизменно начиналось с чашки кофе, который здесь был великолепен. Все администраторы знали её, как ежедневного посетителя и всегда держали для неё компьютер с видом на вход. Ленка любила видеть всех входящих, но не любила оборачиваться. Прихоть, но администраторы ей потакали. Ленка сумела понравиться всем, хоть ничего и не делала для этого специально. Она это знала и не стеснялась пользоваться своими привилегиями. Глупо было бы стесняться этого. А дурой она не была.
Первым делом она зашла на подпольный сайт Конвергенции, которого как бы и не существовало в сети, оставила там несколько шифровок в форуме. Шифровок пронизанных ожиданием и Солнцем. В ответ получила несколько встречных от Комитета.
Далее просмотрела свежие релизы на Ню-Мю, покопалась в конференции и получила заряд бодрости от знакомых - не знакомых во фри-спиче, там за острым словцом в карман не лезли. Свежий фото отчёт, с последней вечеринки, на 44100, рассмешил и порадовал найденной фотографией, её, в окружении каких-то придурков, которых она вспомнить, хоть убей, не могла. Главное, что она была узнаваема на этом фото. Увидав в обзорах интервью со знакомым ди-джеем, зачиталась, но была отвлечена очередной чашкой кофе, услужливо принесенной администратором. Похоже, что он на что-то рассчитывал, но ему здесь ни фига не светило, кроме вежливой улыбки. Беззастенчиво обаятельной улыбки.
Чашка кофе напомнила о том, что почта не проверялась со вчерашнего дня. Зайдя на свой почтовый сервер, Ленка с негодованием выматерилась. Тихо, но от души. Спамеры завалили её ящик своим дежурным дерьмом, хорошо хоть на сайте была такая услуга, как анти-спам. Но спамеры были закалёнными бойцами в битвах за право портить всем настроение, и так просто не сдавались. Ленке было наплевать на их планы, и она просто нахрен всё уничтожила, через анти-спам. Улыбнулась, зная, что завтра спама в ящике меньше не будет, но если с ними вообще не бороться, то можно за неделю похоронить свой ящик. А Ленке этого не хотелось.
Война за место в ящике продолжалась. Комическая война.
«…невидимая сеть опутает Вавилон, через которую люди устремятся к мечете…»
(Древнее индейское пророчество)
Покончив с обходом, Ленка зашла поболтать на Грув. Чат сторонников Конвергенции. Подпольный чат. О нём знали многие, но боялись скомпрометировать себя, в глазах правительства Вавилона, нахождением там. Лишь смелые духом общались в нём. Правительство держало их на контроле, но пока не трогало, полагая, что угрозы с этой стороны его целостности быть не может. Приваты же в этом чате были непробиваемы даже для полицейского департамента Вавилона.
В Груве всегда были люди, которым можно было без стеснения и оглядки доверить самые наисокровеннейшие тайны. Всё невостребованное, скрытое внутри себя, находило свою реализацию, отражение здесь.
Несколько лет назад обстоятельства в жизни Ленки сложились таким образом, что не найдя иного выхода из крайне тяжёлой ситуации, она решила покончить жизнь самоубийством. Всё бы хорошо, только вот у неё оставался оплаченный абонемент в Интернет-кафе, на одиннадцать с половиной часов доступа в Интернет. Отдавать его она никому не собиралась и решила, «напоследок», заскочить в своё любимое кафе, попить кофе, поболтать в Груве. Когда всё её время в сети истекло, о суицидальных окончательных мыслях она и вспомнить не могла. Проблем вроде как больше и не существовало, хотя никуда они не делись, просто пришли простые и ясные решения, как с ними бороться.
Ни один из современных психоаналитиков, не смог бы сделать за месяц для пациента столько, сколько сам «пациент» в состоянии был сделать для себя за час, сидя в Интернете. Многие «униженные и оскорблённые» находили здесь своё виртуальное пристанище, свой виртуальный мир, виртуальный микрокосм, в котором никто и никогда не обидит их, напротив, скажет тёплое слово, подбодрит и поддержит в тяжёлую минуту. Ну, а тех, кто мог бы обидеть, а таких в сети всё-таки было немало, можно было просто выкинуть в Игнор, и опять пребывать в благодушном настроении душевного покоя и взаимопонимания.
Грув был этим убежищем.
Разные люди сидели в чате: для кого-то это был просто способ деликатного убийства времени; для кого-то политическое убежище их кровоточащих душ; кто-то приходил для того, чтобы обложить всех ***ми; кто-то для того, чтобы подцепить себе девочку на ночь; или просто для того, чтобы реализовать свои извращённые сексуальные наклонности, хотя бы в виртуальном мире; кто-то же сидел целыми сутками и молчал, наблюдая за чатом, как за аквариумом с забавными рыбками.
Но был один малочисленный вид людей, заходивших туда, они приходили в сеть не для того, чтобы лечиться, они приходили для того, чтобы быть докторами.
Опасными докторами. Теми докторами, в которых всегда влюбляются пациенты.
Так, несколько лет назад, в момент суицидального порыва, в чате, где Ленка чувствовала себя, как дома, появился Пэт.
Через семь часов общения с ним, она пришла в норму, Жизнь опять улыбнулась. Но тогда она ещё ничего не знала о нём, а он не спешил рассказывать, лишь внимательно слушая да изредка задавая, направляющие беседу в нужном для него русле, вопросы. Те скупые вопросы, что и спасли Ленку от глупости.
Теперь Ленка сидела, и полными слёз глазами смотрела, в постоянно обновляющийся, каждые пятнадцать секунд, мирок, мелькающий на мониторе. Сидела и пыталась вспомнить, каким же был Пэт в реале. Пэт ушедший однажды по заданию Комитета и пропавший на год. Её Пэт. Её милый и добрый подонок. Симпатичный подонок. Герой её времени.
Её любимое животное…
Flashback:
«Не везёт только дуракам и ленивым!»
(Старая индейская мудрость)
… их взаимоотношения всегда имели две последовательные особенности:
1. Из них двоих, ей, кроме него, больше никто не изменял.
2. Они оба любили одного и того же человека: она его, а он себя.
Он был самодовольным баловнем судьбы, всё ему давалось легко – походя… он ненавидел сопротивление, но оно возбуждало его. Человек не сопротивлявшийся становился безынтересным ему. Мёртвый червь не привлекает рыбу. Неподвижная приманка не вызывает интереса хищника, а именно хищником, в понимании Ленки, Пэт и являлся.
Цинично нежный, сентиментальный хищник, страстно-холодный предатель надуманных идеалов и ценностей, не существующего, вне его фантазий, мира.
Иногда он хотел, было устыдиться происходящего, но его улыбка, заявляла Ленке, что покраснеть у него не выйдет, слишком уж он был доволен собой.
Но, будучи безудержно ветреным певцом бездомных крыш, Пэт имел одну, неожиданно настоящую черту: если он был с кем-то, то он был с этим человеком на 10000000000000%!
Он был с ним и для него. Только для него!
В этом смысле он никогда не предавал Ленку, хотя и был предателем. Дающий надежду, исчезая, обкрадывает окружающих, любящих его людей, обкрадывает их доверие, превращая романтиков в циников.
До тех пор, пока опять не возвращается к ним. А возвращался Пэт всегда. Карлсон, шептала в такие минуты Ленка. К ней он возвращался всегда и отовсюду. Она привыкла к его выходкам, хотела думать что привыкла. Каждый раз это было как пощёчина, но в место удара сразу влетало несколько десятков жарких поцелуев. Ребёнок, не повзрослевший ребёнок-одиночка. Так он всегда оправдывался перед ней за свои поступки. Считал, что даже болеть не может потому, что он одиночка. Ленка же отвечала ему: «Дружище! Сильные не болеют, и не потому, что они одиночки, а потому, что они сильные!». В такие минуты они бывали необычайно близки.
Соратники и единомышленники.
«он замёрз изнутри, но страшился согреться, воин, лишённый корней…»
(Старая индейская песня)
Он не умел слушать других, был как ёж, колючий снаружи и мягкий внутри, на любое воздействие молниеносно отвечал противодействием. Он хотел, было любить, но не знал как. Ему всегда нравилось получать конкретные, честные ответы, пусть даже «не знаю!», на конкретные вопросы, и когда он этих ответов не слышал, то взрывался, и начиналось то, за что о нём все говорили, что он не умеет слушать других. Он любил задавать вопросы, крайне неожиданные и неприятные, и как ни странно, получать такие же ответы.
Пэту не важно было побеждать везде и всегда, ему куда важнее было знать, что он может это сделать. Наверное, именно по этому он редко доводил свои победы до конца, уходя с поля боя в тот момент, когда над степью заблуждений раздавался ликующий гул успеха. Уходил с более чем довольной улыбкой на лице. Ведь впереди были новые салюты торжества.
Тщеславие высшего порядка?
Он был для Ленки как мысль: без него было пусто, а с ним больно. Больно оттого, что своим теплом он утверждал веру в добро, и только-только согретому в его лучах человеку, едва вырванному из холода, становилось ещё холодней и безысходней.
Вспышка света, в кромешной тьме, ослепляя, лишает зрения, превращая всё в дезориентированное, размазанное по всей Вселенной пятно.
Яркое Нечто…
Ничто не казалось ему столь непостоянным, столь неуверенным, как пребывание в какой-то одной точке планеты. Дела Комитета, постоянно носили его повсюду. Со временем он даже стал испытывать своего рода социальную клаустрофобию, когда видел себя утром в одной и той же постели, с одной и той же девушкой, в одном и том же городе. Неудовлетворённость духовная, гнала его постоянно вперёд, не давая возможности, прирасти корнями к двуспальной кровати.
Те, кто знал его получше, или думали что знали, не удивлялись его постоянным перемещениям. Они настолько привыкли к тому, что Пэт бродяга Вселенной, что, узнав от него, что он до сих пор никуда не уехал, удивлялись этому куда больше, чем его перемещениям в пространстве.
В шутку знакомые называли его «Просветлённым Бомжем».
Ленка часто присутствовала при том, как после разговора по мобильному телефону, Пэт начинал собирать вещи. На это ему хватало пятнадцать минут. Что бы исчезнуть на год.
Вещи он подбирал таким образом, чтобы в любой момент рвануть в путь, имея при себе всё необходимое, не имея при этом ничего лишнего. В Натовский вещмешок, доставшийся ему при случае, в таких мешках в Вавилон присылали из-за океана гуманитарную помощь, он клал: пару шорт – на лето, одни штаны, пяток футболок, свитер, несессер с мыльно-рыльными принадлежностями, витамины, ноутбук в котором хранилась самая важная информация, рулон туалетной бумаги, полотенце, два десятка пар носков и Натовскую же кружку термос из нержавейки. Блок сигарет он покупал, уже выйдя из дома. Мобильный телефон со встроенной цифровой камерой и антиударные, пыле – водонепроницаемые часы входили в комплект не рюкзачной, но наиболее необходимой амуниции. Всё, что не вмещалось в его вещмешок, он оставлял в том месте, из которого в тот момент выдвигался.
Часто случалось так, что к очередному «отрыву от лености», у него накапливалось вещей в несколько раз больше, нежели он изначально туда принёс, и тогда он понимал, что слишком долго просидел на одном месте. Несуразность накопленных вещей вызывала у него улыбку, и он начинал грандиозную раздачу накопленного барахла.
Кто он, откуда он, никто, кроме Ленки не знал. У других он никогда ни о чём не расспрашивал, о том, что касается их личной жизни, привычка, выработанная годами, о себе же рассказывал, что в том городе, в котором он родился он не жил ни дня, а в том городе, в котором провёл детство, он не рождался. Пальцев на руках и ногах не хватит, чтобы пересчитать те города, в которых он жил. Везде, где он проводил более трёх дней, но не как турист, он считал, что жил в этом городе.
Однажды у него спросили, был ли он в городе Н., на что он ответил: «Да, я там был один раз, когда моя мама была беременна мной!».
Так продолжалось до тех пор, пока он не встретил Ленку.
«- Это тот самый пафосный?
- Ага, пАдонАк АднАзнАчна!!!»
(Шёпот за спиной)
Ленка помнила, как Пэт объяснял ей свою неусидчивость, своё стремление бежать куда-то:
- Такая позиция очень удобна, особенно, если ты идёшь к чему-то манящему, - говорил он, - неизведанному. Тебе не нужен дополнительный стимул, ты не можешь остановиться. Если ты летишь, то хочешь взлететь выше самой высоты. Если ныряешь, то желаешь нырнуть глубже самой глубины. Этот тот размах крыльев, о котором мечтает каждый воробей.
Никогда не нужно стимулировать то, что само в состоянии генерировать себя, а именно жажду. Жажду, которая превращает тебя в абсорбент, поглощающий всё, всё, всё! Заратустра гонимый этой жаждой, взбирался на горы, подальше от людей. Он пошёл так далеко, что наконец-то понял, ему надо вернуться в долину, чтобы говорить людям, а не онанировать в пещерах перед медведями.
Такие люди, они как конденсаторы, которые постоянно накапливают в себя энергию окружающего мира, но лишь за тем, чтобы всё, до последней капли, выплеснуть обратно, в пресловутый окружающий мир.
В моменты «отрыва от лености», всё тело начинает протестовать против всего, что тебя окружает. Ты разваливаешь привычный уже тебе мир, сам разваливаешь, добиваясь того, чтобы всё привычное разлетелось вдребезги, ты с удовольствием сжигаешь все мосты, рвёшь старые дневники, выбрасываешь тысячи архивных фотографий. Без сожаления раздаёшь, некогда дорогие тебе вещи. Ты напиваешься и не можешь напиться. Ищешь и не можешь найти. Находишь и выбрасываешь, так как нашёл не то, что искал.
Люди приходят к тебе, в надежде согреться твоим теплом, но уходят ещё более замёрзшими, так как в тебе забыто чувство тепла. Ты излучаешь энергию, но толку от неё ни на грамм, от твоей холостой энергии. Мысли бьются в голове, как посуда на кухне. Из их осколков ты пытаешься склеить китайскую фарфоровую вазу эпохи династии Мао, но всё что у тебя получается, в лучшем случае, общепитовская тарелка.
«И носило меня, как осенний листок, я менял города, я менял имена…»
(Песня за кадром)
Размышления прервало дребезжание вибро вызова мобильного телефона. Пришёл отчёт о доставке сообщения абоненту. Абонентом был Пэт. Значит, он появился в Вавилоне.
Карлсон вернулся. Карлсончик!
«… где спрятались те, кто мной не обижен,
я отброшу иллюзии, как свой хвост ящерица.
останусь калекой?
за то выживу!»
(неизвестный индейский поэт)
5. Комитет. – Радио «Голос Конвергенции».
«Играть в Игру, захлопнув за Игрою двери».
(Неизвестный индейский поэт)
«Когда в дом стучится беда, не спеши не впускать её,
а вдруг это счастье!».
(Старый индейский афоризм)
Пять человек сидит в полутёмной комнате. У одних лица растерянны, у других задумчивы. Они просмотрели видеоролик несколько раз. Включили свет и сразу стало видно разбитое, изуродованное лицо Пэта, сидящего в сторонке. По его лицу ничего невозможно понять, на столько оно расплылось в сплошном кровоподтёке.
В Комитете не принято было расспрашивать, Пэт же за всё собрание не промолвил ни слова. Просто сидел и перематывал, раз за разом, полученный, в мульти медийном сообщении, на мобильный телефон, видеоролик, длинной в двадцать одну минуту сорок две секунды.
«Перемотай ещё разок, может, что поймём на этот раз», - сказал один из пяти.
Пэт встал молча, погасил в комнате свет, включил громадный, на пол стены монитор. Без привычных, по кинофильмам, шипенья и треска сразу пошла запись:
«Вас приветствует Падрюга Ася!» – сказала в ролике, сидящая на стуле девушка. На первый взгляд ей было от восемнадцати до двадцати одного года. По записи сложно было судить, из-за того, что изображение было чересчур увеличено и несколько расплывалось. Лицо было спокойно и уверенно. Можно даже было сказать, что иронично-спокойно, саркастично-уверенно. Черты лица не были идеальны, но что-то было подкупающе обезоруживающее в безкомпромисном, твёрдом и… и доброжелательном взгляде, волевом подбородке и красивых глазах. Небольшие, овальной формы очки, делали лицо только лучше, даже как-то задорней. Фигура скрывалась под ворохом рубашек и кофт, но на вскидку можно было предположить, что она скорее среднего роста, чем высокая или низкая. Правой рукой она обхватила грудь, левая свободно свисала вдоль стула. Голова в течение разговора постоянно меняла положение, но взгляд при этом не уходил в сторону, не терялся. Всё время целился в предполагаемого зрителя.
Голос у неё не дрожал. В нём не было слышно ни надрыва, ни вызова. Она говорила так, как будто бы знала, что её не смогут не послушать, не захотят не услышать. После того, как она представилась, через её лицо, как лёгкий ветерок, проскользнула улыбка. В этот неуловимый момент, она стала прекрасна. И это ощущение внутренней красоты и искренности, не отпускало до конца ролика. Она продолжала:
«Я и, хотя впрочем, неважно кто ещё, представляем собой инициативную группу тех, кто условно называет себя Радио «Голос Конвергенции». Вы, в частности Комитет, никогда не хотели слышать нас, простых граждан Конвергенции. Вы говорите, что ваша политика, ваша игра – это политика абсурда, Игра абсурда. Разве вы сами не догадываетесь, что это звучит абсурдно?
Вы говорите, что берёте любую идею, доводите её до абсурда и в виде абсолютного абсурда подаёте на тарелочке публике, и уточняете, что доводите до абсурда лишь те идеи, которые не служат вашим целям и задачам. Идею же полезную вам, вы культивируете и используете для абсурдизации всех прочих идей. А что, если сама публика доводит, таким образом, подкидывая вам повод, до абсурда самих вас?
Вы говорите, что вокруг много примеров вашей работы - различного толка про - режимы, которые, по вашим словам, вы привели к власти. Всё, что о них могут сейчас вспомнить, так это лишь их чудовищность!
Вы говорите, что вы вне политики, но при этом пытаетесь решать политические задачи. Что это, близорукость или непонимание того, что Играют вами?
Вы оставляете за собой право решать что нам полезно, а что вредно. Да кто дал вам это право – заставлять людей быть счастливыми?!
Группа людей, довлеющая над каждой отдельно взятой личностью, столь же опасна, как и личность, подминающая под себя группу людей. В первом случае существует риск стать «одним из» или «никем без». Личность растворяется в группе людей, и становиться одной из множества, или никем без этого множества, в котором она растворилась.
Однообразию, наше категоричное нет!» – Впервые проявила эмоции Ася. Продолжила:
«Во втором случае, тирания или диктатура, как угодно, уничтожает, возможно, даже из лучших побуждений, любое свободомыслие, лучше сказать разномыслие. Тем самым убивает любую индивидуальность, каковой считает только себя.
Как в первом, так и во втором случае, всем руководит Страх Гордости, опасающейся, что кто-либо иной может быть лучше и своим превосходством принизит их «значимость». Это заурядный комплекс неполноценности.
Все люди чего-то боятся, даже когда им кажется, что вовсе не боятся. Это самообман! Страх сидит, хоть и маленький, в каждом, во мне он тоже есть. Ваша же задача – знать чего боимся мы, и контролировать наш страх, чтобы этот страх, не дай Бог, не завладел вами.
Для нас, открытый бунт лучше лицемерного подчинения, это не оправдывает наш бунт, скорее осуждает поведение, не обусловленное верой. У бунтаря признающего свой бунт, есть шанс для роста, поступающийся же верой, закрывается внутри себя и не даёт себе возможности высвободиться из плена лжи, прикрывшись маской ложного смирения.
Вы называете это – идти вперёд, расталкивая всех и вся локтями, почти никого не замечая, но, не становясь при этом чрезвычайно жестокими. Всё должно быть по-доброму, но в это же время нельзя допускать лишних соплей.
Я говорю вам, что это просто лицемерие!
Ложное смирение – это вообще невыносимо, это скучно, это не оправданно. Это то, что никогда не возвращает к жизни.
Вот поэтому и появилось Радио «Голос Конвергенции»! Поэтому мы и не боимся вас!…
На этом ролик резко обрывается и дальше уже ничего невозможно разобрать. Все понимают, о чём говорила эта милая девушка. Только что их отхлестали их же идеями и лозунгами. Тем, чем они жили всю жизнь. Тем во что они верили всю жизнь. Только вот откуда она могла вообще узнать, как о существовании Комитета, так и идеях, которыми он жил.
Пятеро обернулись к Пэту, в ожидании объяснений. Но на его лице застыла жуткая гримаса. Что она означала невозможно было прочитать, на этом разбитом в мясо, лице. Пэт смеялся, он стёр последнюю фразу Падрюги Аси. Фразу, которая теперь исказила его лицо в, неузнаваемой в этом месиве, смехе.
«Ты ещё влюбишься в меня, дрюг! Встретимся через 18 дней!» - Задорно проговорила, подморгнув Ася, перед тем как запись остановилась. Пэт не знал эту девушку, если бы не этот ролик, никогда и не узнал. Но теперь то он знал, и этого уже невозможно было вычеркнуть из него.
Все решили, что Пэту лучше вернуться домой и привести себя в порядок, а после этого он всё им объяснит. Объяснит как диск, который он вёз из Конвергенции в комитет, попал в руки сопливой девчонки, и как она посмела бросить вызов тем, кто для неё эту Конвергенцию и придумал.
Пэт, всё так же молча, развернулся и вышел из комнаты.
Пятеро остались в ней.
«… ни стоять, ни лежать
потолок да стены
ни начать, ни закончить
первый и последний…»
(Неизвестный индейский поэт)
6. Конвергенция. – Синдром «Обострённой Совести».
«… медузы прикоснутся к людям, и те засияют, как звёзды…»
(Древнее индейское пророчество)
«…а я встану и не побегу,
а я останусь и всё пойму,
а я возьму да и полюблю,
а кому и этого мало
того я с собой возьму…»
(Неизвестный индейский поэт)
Пробуждение было ужасным. Пэт проснулся оттого, что лежал на чём-то жёстком, и это что-то жёсткое отдавило ему бока. С трудом приоткрыв глаза, Пэт увидел, что лежит на полке, под прилавком, в сувенирной лавке. Там и вещи то некуда было класть, как же он туда втиснулся, этого Пэт вспомнить не мог. Морской воздух быстро приводил в чувство, на нём было трудно пьянеть, но в этот раз, вероятно, произошло нечто, нарушившее обычную процедуру, почти молниеносного, выхода из бодуна.
У Пэта было такое ощущение, как будто изнутри, по нему, кто-то прошёлся наждачной бумагой, а потом ещё раз рашпилем. Смесь самбуки и тёмного рома, текила-бум и коньяк, джин с водкой и вискарём. И зачем же так было напиваться? Этого Пэт тоже вспомнить не мог.
Откуда-то рядом исходил тёрпкий аромат полыни. Едва сумев выронить себя с полки на песок, Пэт огляделся по сторонам. На той же полке, но чуть дальше, стоял стакан с абсентом, видать заботливо припасённый Пэтом ещё с ночи. Сделав пару глотков и выкурив сигарету, Пэт начал возвращать память к себе.
Ага, вчера к нему зашёл Смарт с горилкой, потом Промис, а потом, а потом ничего не вспоминалось. Пришлось сделать ещё глоток абсента. Сквозь призму этого глотка проступил образ какого-то здоровенного, как медведь, человека, подошедшего к нему, уже после того, как все разошлись.
Близнец! Кто другой, с такой покупающей улыбкой, мог растрясти бездыханное тело Пэта и озадачить его вопросом: «Пэт, неужели ты не пропустишь со мной по маленькой рюмочке вискаря?». Близнец был, чуть ли не единственным человеком, кому у Пэта не хватало смелости отказать в такой невинной просьбе. Жалеть о принятом решении, у Пэта не было времени, так как началась феерия безумства, уничтожения спиртных запасов во всех барах Конвергенции, стоявших на пути их триумфального шествия. Не удивительно, что Пэт проснулся не дома. Подобные встречи с Близнецом и в Вавилоне заканчивались приблизительно по такому же сценарию, но в Конвергенции всё произошло во сто крат жёстче.
Кое-как отряхнувшись, от прилипшего к нему песка, Пэт выбрался из сувенирной лавки и, полутрезвый, барахтаясь в песке, вяло, отталкивая ступни от зыбких волн, направился к Морю.
«Мы утро встречаем абсентом», - переврав песню из пионерского детства, блаженно напевал Пэт, благоухая полынью на всю Конвергенцию. Пол литровый пластиковый стакан светился изумрудом и время от времени подносил губы Пэта к себе, вливая через них очередную порцию себя. Пэт не был безвольным человеком, но противится абсенту, считал верхом неприличия по отношению к самому себе. Напиток не трезвил, но и пьянить не спешил. Лишь по чуть-чуть возвращал память. Наверное, непьянибельность объяснялась слишком ранним визитом абсента в Пэта.
Что за жизнь?! В такие моменты Пэт испытывал «приступ обострённой совести». Он объяснял это так: «Совесть, высвобожденная состоянием жутчайшего похмелья, обостряется на столько, что ты вспоминаешь всё, что происходило с тобой неправильно, на протяжении всей жизни. Чём жёстче похмелье, тем ярче, полнее высвобождается из подсознания твоя, беспробудно спящая совесть. Ты готов покупать билеты в трамвае, только вот трамваев в Конвергенции нет. Готов просить прощения у всех, обиженных тобой, но они ещё спят. Ты становишься вежливым, но это никого не впечатляет, скорее снисходительно удивляет. Хочется обнять всю Вселенную и расцеловать её по-братски, зацеловать до дыр и признаться всем в любви, читая на коленях стихотворения».
Но, самое лучшее в такой ситуации погрузится во все понимающее и все прощающее Море.
Flashback:
Вдоволь набродившись в царстве разбитых и разворованных аборигенами зеркал, индейцы выходят, и, попрощавшись с охранником, уже вдоволь напившегося матэ, идут к расположенной, по соседству, бездыханности вялых пропеллеров.
Магия образа Храма Конвергенции, всё ещё не отпускает их, и они решают освежиться, в не менее экспериментальной, чем солнечная, ветряной станции.
В минуте ходьбы от станции, старший достаёт из сумки кусок хлеба, делит его на две равные части, добавляет к нему зелени и кусок вяленого мяса. Останавливаются, спешить некуда. Поужинав и попив воды из фляг, они бредут по аллеям, застывших великанов. Иногда, то слева, то справа, слышен надсадный скрип ржавого металла о металл. Значит один из пропеллеров, вспомнив былую молодость, попытался шевельнуться. Безуспешно.
Энергии, выдаваемой как солнечной, так и ветряной станциями и раньше едва хватало только на то, чтобы обеспечивать работу приборов, следящих за ходом эксперимента. Индейцев это не касается, они просто бродят среди упорядочено расставленных, некогда выкрашенных в белое, остовов неудачи.
Солнце, устав не менее чем юноши, начало потихоньку подготавливаться к отдыху. Индейцы, выбрав себе место, на берегу затопленной Морем территории, с видом на развалины атомной станции, идут к зарослям тростника. Нарубив достаточное количество, располагаются к отдыху. Разжигают огонь из сухого прошлогоднего тростника и пекут картошку, которой заблаговременно запаслись в посёлке аборигенов.
Старший затягивает красивую и пока ещё непонятную по смыслу песню, которую им пели, когда они ещё были совсем маленькими. В ней поётся о Море, Солнце, Пальмах и Любви.
Что такое Любовь, кроме родительской суровой любви, они не знают, но песня будоражит их воображение, выстраивая образы далёких и прекрасных, но пока неизведанных миров. Рисует картину всеобщего единения и неразбитых сердец.
Младший, вдруг всхлипнув, отворачивается от старшего, и украдкой утирает слезу. Никто не должен её увидеть. Даже друг. Настоящий индеец не должен плакать. Так учили старшие.
«В дальний путь, бери с собой как можно меньше груза!»
(Старое индейское правило)
Пэт зашёл в Море, культурно раздвигая медуз, в «приступе обострённой совести» он был вежлив даже с ними, лёг на спину и предался размышлениям, мерно покачиваемый вялыми волнами…
Память. Столько, сколько вкладывается в тебя нами, никогда и ни за что не вложит в экономику самого безнадёжного государства, даже самый бездарный инвестор.
Мы отдаём памяти всё, что у нас когда-либо появлялось, искренне полагая, что то, что было, никуда и никогда не исчезнет. Будет вести нас под руку и услужливо открывать нам все двери.
Ничто никуда и не исчезло, просто в тот момент, когда нам что-то нужно было вспомнить и взять к употреблению, мы не смогли его найти. Туда, куда мы положили разыскиваемое, его и не и не оказывалось. Мы понимали, знали, что оно где-то рядом, но где именно, не имели ни малейшего понятия.
Капризная память. Издеваясь над нами, никогда не покажет пальцем на нужную полку с нужной вещью, но, вдруг, когда мы уже и не ждём её помощи, уронит нам, на нашу голову, нас задремавших от тщетных поисков, эту самую искомую вещь.
Уронит на столько неожиданно, в самый недоумённый момент, что поначалу мы и не знаем, что делать теперь с этой, свалившейся так не вовремя пыльной страницей.
Но память также и сглаживает углы, подчищая воспоминания от перегоревшей в нас боли.
Пэту давно стало неинтересно коллекционировать вещи - они портятся, морально устаревают, престают приносить удовольствие и раздражают. Их чрезмерное количество так и норовит раздавить тебя.
Куда легче укладывать в памяти стопочки сбывшейся надежды и реализованной мечты. Это коллекция, в которой ни одна из бабочек воспоминаний, не перестанет шевелить усиками и крылышками.
Воспоминания – единственный багаж, который стоит нести по жизни. Если ты честен перед собой, то это приятная ноша неспособная стереть тебя из памяти самого себя. Со временем негативные воспоминания тускнеют, ты начинаешь находить в них забавные грани, которые раньше считал трагичными. Ненужный драматизм отсеивается.
Трагизм, преобразовавшись временем, усмехнётся, сквозь высохшие, вечность тому назад слёзы. Кулак, устав от напряжённости, расслабится и откроется для рукопожатия. Предательство друга обернётся мудрым уроком судьбы. Удар в спину станет предупреждением о грозящей беде.
Нельзя ограничивать своё желание взлететь выше радуги, она тебе этого никогда не простит. Трам-пара-рам, и сотни залпов взрывают дурашливые, ни хрена не грозовые облака. Облака, полные невысказанных эмоций небес.
Чрезмерная акцентация внимания на несбыточности фейерверка гасит запас позитива, улыбка меркнет, и солнце начинает всходить на обратной стороне Луны. Белый котёнок, прекрасный котёнок с голубыми глазами и красными бусиками на шее, урчит и не удивляется таракану, ошарашено таращемуся на блики залпов орудий.
Воспоминания – немногое из того, что с тобой от и до, иногда навсегда, иногда сразу на никогда. Их можно упрятать в под, но воспоминания никогда не согласятся быть на вторых ролях!
Они – примадонны нашего Я.
Им можно простить всё, и они прощают тебе всё. Они как бумеранг, как далеко их от себя не кидай, они всё равно вернуться и ударят тебя по затылку, если ты уже забыл о том, что отбросил их.
А что, если вернуть всему человечеству все воспоминания, которые оно выбросило на свалку, думая, что сможет прожить без корней прошлого, питаясь лишь воздухом опреснённого настоящего. Просто взять и напомнить всем о том, что Жизнь Прекрасна!!!
Так Пэт и решил сделать, только не сейчас. Волны убаюкивали. Что-то скользкое прикоснулось к его ноге и подталкиваемое волнами успокоилось где-то в области мошонки. Медуза. Ну и хрен с ней. Хотя из-за медуз Пэт побаивался заходить в Море без трусов. Умиротворённый унесшим похмелье абсентом, Пэт отогнал аккуратно медузу и продолжил мечтать – размышлять. В состоянии похмелья покопаться в себе не вредно. Это у него получалось лучше всего на свете:
«Я часто возвращаюсь к корням любых моих контактов – взаимоотношений. Странно, инициатором всегда был я. Хотя впрочем, не странно. Я ведь эгоист, а стало быть, всегда сам выбираю себе собеседника, друга, девушку. Всегда. Я экстраверт в кубе. Практика жизни доказала, что я никогда не был абсолютно один, что в условиях современного общества было бы абсолютным нонсенсом, но в то же время мне, с моей широтой – расплывчатостью, всегда было трудно сконцентрироваться на ком-то или чём-то одном. Я никогда не умел принадлежать кому-либо или чему-либо, а уж тем более принадлежать кому-то или чему-то одному. Хотя если удавалось, то по своей воле я никогда не мог отказаться от этого. Но, человек, любой, по природе – собственник, с претензией на абсолютное право владения всем.
Человеку всегда трудно делить кого-либо или что-либо, за счёт отрыва от себя. Конечно же, легче всего делить или отдавать то, чего не имеешь, но попробуй найти в себе смелость отдать то, чем обладаешь. Если сможешь – честь тебе и хвала. Если нет – тоже ничего страшного.
Всему своя честность!!!
Человек всегда оценивает все, пользуясь двойными, а то и многократными стандартами. Вихрь личностной мысли никогда не будет объективным.
Объективности при таких условиях – недостижимый идеал. Идеал обсубъективливаемый персональной объективностью каждого из нас. Говоря человеческим языком, моя объективность = субъективности моего несовершенства. Но тогда:
Зачем я люблю?
Отчего я ненавижу?
Как могу презирать?
Откуда во мне нежность?»
Пэт встал на ноги, повернулся спиной к берегу и с силой ударил руками по Морю, закричав низко летящим облакам:
«Я провозглашаю, что мы тем и интересно-самобытны, что мы – величайшие в мире клубки противоречий. Индивидуальная противоречивость выковывает из нас огненные столпы личности. Личности с таким ворохом минусов и плюсов, что их хватило бы на все учебники по математике, во всём мире.
И это ПРЕКРАСНО!!!
Я люблю твоё несовершенство совершенных противоречий!!! Слышишь меня – ты, противоречивая до умиления личность?! Поэтому я с тобой, а не с кем-либо иным!!!
Уууууууууууууаааааааааааууууууууууу!!!!!!!!!!!!!»
Trip:
Громадные лопасти, вырвавшись из полуденной спячки, начинают, бешено вращаться, разгоняя облака. Они проносятся в миллиметрах от плеча человека стоящего на верхней площадке ветряка. Люди, столпившиеся внизу, машут предупреждающе ему руками. Человек машет им в ответ, принимая суету внизу за ободрение его безрассудству. Всё обходится и человек, сделав несколько снимков на допотопном фотоаппарате, едва не стоивших ему жизни, спускается вниз. Ему протягивают бутылку вина, он, довольный собой пьёт из горлышка. Ветряки выстраиваются караулом почёта и провожают всю группу свистом лопастей разрывающих воздух. Солнце стоит в зените и светит им в лицо. Людям и ветрякам.
Наоравшись вдоволь Пэт, немножко угомонился и решил сделать хоть что-то полезное для всего человечества.
Он пошёл спать.
«… прицеплял знамя жизни к рукам
и, поднявши их, вверх, шёл сдаваться
ну, а чтоб мой вернее был путь,
осушал из ладоней прекрасное…»
(Неизвестный индейский поэт)
7. Город. – Город для Горожан.
«Мечту сделали способом достижения благородной цели,
всех думающих по-другому - расстреляли…»
(Старый индейский афоризм)
«…поверь, что ты слаб -
и ты силен,
признай, что повержен -
и ты спасён…»
(Неизвестный индейский поэт)
Пэт всё дальше отходил от метро. Свернув с Тверской, он шёл по Хрещатику в тени роскошных каштанов, возвышающихся на двадцать метров над улицей и светящихся белыми свечами пирамидальных соцветий. Через пол часа ему надо было сидеть на совещании Комитета на Невском. Здесь самолёты уже не летали.
В кармане завибрировал мобильный телефон. Пришло сообщение от Ленки посланное ему достаточно давно. Теперь она знала, что он в Вавилоне. Он и не скрывался.
На Хрещатике к нему подошёл представитель канадской компании разодетый в пух и прах, со значком на лацкане вычурного пиджака. На громадном, размером с блюдце значке, красным по белому, было написано:
«Хочешь умереть? Научи меня как!».
По его словам, сегодня, у его компании были праздничные скидки. Коммивояжёр предлагал Пэту, за умопомрачительную сумму, приобрести у него ускорители и трансформеры. Пэт молча оттолкнул его плечом и пошёл дальше.
Если раньше он что-то и объяснял этим пушерам любителям, то со временем разучился давать разъяснения в тех случаях, когда ему приходилось отказываться от предложенных вещей. Особенно, когда от него требовались не объяснения, но лишь принципиальное согласие или несогласие, на эти предложения.
Чрезмерно аргументированный отказ, чаще всего, оскорбляет своей категоричностью, ставя собеседника в оторопелое положение, косвенно упрекая его в том, что для него является безупречным.
Дешевле для себя просто пройти мимо.
Нужно было идти дальше. На встречу кулакам и ботинкам, которые, не предупредив, ждали его.
«Вавилон погрязнет в саморазрушении…»
(Древнее индейское пророчество)
Толпа кожеголовых приверженцев ГДГ избивала в подворотне пришельца. Избивала с остервенением, как для себя. Человек, лежащий на асфальте, уже несколько минут не шевелился, но это не останавливало кожеголовых.
Машину невозможно остановить на полном ходу, без ущерба для останавливающего.
Вавилоняне мирно шли по своим делам, никому не было никакого дела до того, что происходило в шаге от них. Позиция Вавилонян была предельно проста, нечего лезть в дела, их не касающиеся.
Пэт Вавилонянином не был, и полез в самую гущу избивающего клубка, в надежде, что хоть кто-то из прохожих поддержит его.
Геройствовать в одиночку не хотелось. Но Пэт слишком долго не был в Вавилоне и забыл нравы его жителей. Никто не помог. Дураков кроме него больше не оказалось.
Пришелец скончался за полчаса до приезда Скорой. В таких случаях врачи редко спешили на помощь, как впрочем, и полиция, всегда молча наблюдавшая на подобного рода инциденты, подбирая лишь тех, кто не смог самостоятельно покинуть побоище.
Рядовой день Вавилона.
Пэт отделался сотрясением мозга, разбитым в мясо лицом и счёсанными до костей локтями.
Пэту не повезло, он попал под траурную акцию кожеголовых. В этот день, средства массовой информации, передали официальное сообщение, о гибели их кумира, символа «их эпохи». Талантливого актёра, не имевшего ни малейшего отношения к их движению. Кожеголовых не смущало даже то, что этот актёр, косвенно, выступал против них самих, защищая Конвергенцию.
Как он попал домой, Пэт не помнил. Очнулся от звука захлопывающейся двери, лёжа одетым, и кое-как оттёртым от крови, на кровати. Мобилизовав все силы, он проверил потери. Мобильный телефон хоть и был отброшен из его рук, ударом кованого ботинка, в стену, работал превосходно. Пэт позвонил с него Ленке, и продолжил ревизию вещей привезенных из Конвергенции.
На часах не было ни царапины, хоть он и прикрывал, инстинктивно, в побоище, голову руками, и часть ударов пришлось на часы. Судя по времени на них, из его памяти выпал отрезок жизни, длиной в пять часов. На совещание Комитета он не попал. Монитор телефона отображал девятнадцать вызовов, на которые он не ответил. Все были из Комитета.
Ноутбук кроме царапины на корпусе, никаких других повреждений не получил и стоял на его рабочем столе включенный. Пэт не мог вспомнить, чтобы именно он его включал.
Кто его привёз домой и кто хлопнул дверью, он тоже не помнил.
Диска привезенного из Конвергенции не было.
Проблема! И не просто проблема, и не у него одного! Но отвечать только ему.
Геройство в наши дни – дурной тон.
«Проявляя инициативу – помни о морде лица!»
(Старое индейское правило)
Ленка прилетела к нему, едва лишь Пэт сумел объяснить, что произошло. Благо, что она была не робкого десятка. Молодец. Пэт давно уже не любил её, но положиться, кроме неё, было не на кого, в тот момент.
Боевая подруга. Куда ж без неё.
Ленка привезла с собой, по просьбе Пэта, молоко и сварила ему манную кашу. Сидела на кровати и кормила его с ложечки. Ничего другого Пэт есть не мог, челюсти болели так, что забивало дух.
Ленка думала, что Пэт после еды рухнет как убитый и заснёт, но вместо этого, подкрепившийся Пэт, таки нашёл в себе силы заняться с ней сексом.
«Чудо ты моё, вот ты кто», - ласково шептала Ленка под ним, видя героизм, проявленный Пэтом в этом забавном трахе. – «Ты умирать будешь, но всё равно, даже перед смертью, не откажешься от секса», - улыбалась Ленка нежно.
Пэт кряхтел, пытаясь найти такое положение изуродованному телу, чтобы мозг мог концентрироваться исключительно на оргазме, а не на боли, что терзала его.
Удовлетворённая Пэтом Ленка, аккуратно, стараясь не причинить ему боль, выскользнула из-под него и пошла в ванную. Когда она вернулась то Пэт, более чем удовлетворённый, лёжа, теперь уже на спине, чуть слышно пробормотал, с жуткой улыбкой, изуродованными губами:
«Жизнь Прекрасна!!! Чтоб мне сдохнуть!!!».
Его улыбка напоминала улыбку Квазимодо, но он искренне был благодарен всем: жизни, за то, что она оставила его с собой; Ленке за то, что она единственная, кто пришёл к нему в страшную минуту; незнакомцу, доставившего его домой в бессознательном состоянии.
«Нехуй лезть, куда не просят!!!».
(Голос из зала)
«Мы с тобой ещё взлетим выше крыш! Мы победим! VENCEREMOS!!!».
Лозунг былых времён, был, как никогда, актуален сейчас. Слишком много явной нечисти повылазило на свет Божий в последние годы. И это в Вавилоне, где в каждой семье были погибшие родственники от рук ненавистников прекрасного! И теперь внуки погибших, выступали с теми же лозунгами, что и убийцы их предков.
Загадочная Вавилонская душа. Какая нах загадочная, если плодит мерзавцев, думающих, что защищают Вавилон от нашествия Конвергенции.
Кожеголовые молодчики, ничего не зная о Конвергенции, пытались уничтожить её. Как можно уничтожить то, что не видишь и не понимаешь? В Вавилоне они чувствовали себя как в своей вотчине. «Город для Горожан» или ГДГ как они себя называли.
Политическая платформа у ГДГ была примитивно убога, уничтожать всё, что было похоже на Конвергенцию. Примитивная, но достаточно эффективная. В уничтожении прекрасного всё должно быть просто. Простые лозунги, понятные даже тупице. Простые действия, доступные, в толпе, даже немощному.
Они никогда не ходили по одиночке. Быть одному – значит идти против всех. Стадность этого не принимала. Всегда набрасывались на потенциальную жертву толпой. Массовость исключала осечки в получении желаемого результата. Коллективная ответственность за содеянное, очень эфемерное понятие. Да, собственно говоря, никто их и не трогал. Полицейский департамент чаще всего, кроме образцово показательных плановых операций проводимых раз в год, закрывал глаза на действия кожеголовых.
Вирус ГДГ поражал даже, на первый взгляд добрых, интеллигентных людей. Было больно смотреть и слушать, как воспитанные на прекрасном люди, которых ты знал долгие годы, с пеной у рта, доказывали, что все проблемы Вавилона из-за Конвергенции, что её ростки нужно искоренить из Вавилона. Мол, вернулись из Конвергенции в Вавилон, работать не хотят, только тем и занимаются, что сидят на шее Вавилона и торгуют ускорителями и трансформерами. Мол, из-за пришельцев уровень преступности повысился на столько, что детей страшно в школу отпускать, даже днём, не говоря уже о вечерних прогулках. Мол, от Конвергенции все болезни и пороки современного общества.
Образованное невежество.
На такой благодатной почве грех было не появиться движению «Город для Горожан».
Часто, вместо того, чтобы пресекать экстремистские выходки кожеголовых, полицейский департамент Вавилона, делал зачистки в местах наиболее вероятного скопления вернувшихся из Конвергенции. Никто не мог в таких условиях чувствовать себя защищённым от полицейского произвола.
В итоге этих зачисток преступность не снижалась, напротив вырастала до неслыханных размеров.
Пэт не был чужим в Вавилоне, и на него удручающе действовали демагогические заявления правительства Вавилона, о целесообразности ущемления гражданских прав. Отголоски кровавого прошлого.
А ведь так хотелось просто любви, добра и понимания. Если бы не Конвергенция, с ума сошли бы лучшие Вавилоняне. Но для остальных Вавилонян они были пришельцами, даже если они родились в Вавилоне, всё равно они были пришельцами. Пришельцами, которые не ограничивают свой рост комплексами сверх Вавилонян. Пришельцами, для которых Вавилон был лишь частью Вселенной.
Диалектика Конвергенции не позволяла Пэту осуждать кожеголовых.
Но в данный момент это меньше всего волновало Пэта. Ленка уже засобиралась в своё Интернет-кафе, а ему предстояло решать целый ворох, так не вовремя навалившихся на него проблем.
Второй раз за сегодняшний день хлопнула входная дверь. Пэт остался один. В этот момент он и получил мульти медийное сообщение на мобильный телефон.
«Ты ещё влюбишься в меня, дрюг! Встретимся через 18 дней!», - сказала в конце сообщения Падрюга Ася.
«…я не железный - нет, я сама боль,
но боль, раздавленная пяткой воли
решившей растоптав сломать меня,
заставив всем кричать, что я собой доволен…»
(Неизвестный индейский поэт)
8. Конвергенция. – Междукнижье.
«…не сумеют раствориться в Конвергенции, и преобразятся в ней!»
(Древнее индейское пророчество)
«…с тех пор как я понял,
что я есть не я
тогда же, что было, то стало не быть,
и есть уж не есть, и что будет, не будет…»
(Неизвестный индейский поэт)
Удар сердца подбросил Пэта на кровати. Сказались долгие четыре с половиной месяца тягостного, похожего на кошмар, ожидания. Кошмар ежедневного умирания и оживания. Робкой надежды и позорного отчаяния. Нарочитого безразличия и трусливой жалости к самому себе. Видимого героизма и скрытой дрожи в коленях. То из-за чего он и презирал себя, но и не давал себе сломаться.
«Лишь настоящий трус сможет стать героем!»
(Старый индейский афоризм)
Страх умереть привёл его в Конвергенцию. Вавилон казался далеко, и страх можно было утопить в Море и кальвадосе. Но страх, как дерьмо, всегда выкидывал Пэта на поверхность моря. Но страх, как два пальца в рот, не мог опьянить мозг алкоголем.
Три дня назад, когда он, по электронной почте, благо, что Интернет в Конвергенции был, получил результат анализов крови, он вновь ожил.
«Центральный НИИ эпидемиологии МЗ Вавилона. Федеральный научно-методический центр МЗ Вавилона по профилактике и борьбе с Вирусом.
Анализ – 8Е033. anti-V ½ (антитела к Вирусу).
Вариант анализа – качественный анализ.
Результат – не обнаружено (Тест система МПО «Диагностические системы» «ИФА-АНТИ-Вирус», серия №14/2003)
Норма – Не обнаружено»
Не обнаружено!!! Не обнаружено!!! Не обнаружено!!!
Жив!!! Жив!!! Жив!!!
Пэт сидел, и его трясло в припадке детского смеха, слёзы катились из глаз, по всему телу горячими и холодными волнами пробегала дрожь. Мозг застилал туман неверия, что всё закончилось. Раз за разом, перечитывая полученную информацию, Пэт потихоньку приходил в себя. Только за секунду до этого он молился Богу, убеждая того, что не стоит губить хорошего человека, то есть Пэта. Похоже, что убедил. Убедил!!!
И всё из-за того проклятого раза, когда он поленился воспользоваться презервативом, а через три месяца оказалось, что девушка, с которой он, украдкой от гостей, трахался в соседней комнате, гипотетически больна Вирусом. И всего-то был лишь один позорный разочек.
Но статистика была неумолима:
«Половой акт является не самым опасным путем передачи Вируса с точки зрения вероятности заражения. Степень риска заражения зависит от типа половых контактов (вагинальные, анальные, оральные, смешанные), их числа с одним или несколькими половыми партнерами. Замечено, что вероятность инфицирования повышается за счет дополнительных факторов, в первую очередь наличия у одного из партнеров болезней, передаваемых половым путем, и особенно тех, при которых имеют место всевозможные нарушения целости кожи и слизистых оболочек в виде язв. Это наблюдается, например, при сифилисе, герпетической инфекции, грибковых поражениях и т.д. Вероятность передачи Вируса в результате одного полового акта по оценкам специалистов колеблется от 0,1 до 1 %. Однако ввиду большого числа половых актов между здоровыми и инфицированными Вируса лицами этот путь заражения доминирует в мире».
Эти сведения он почерпнул здесь же, в Конвергенции, на сайте с подробной информацией о вероятности заболевания Вирусом. Пэт не обольщался тем, что вероятность заболеть у него равнялась лишь одна на сотню, или по максимуму одна на тысячу. Теория вероятности не всегда выстреливает не в тебя. Он мог быть этим одним из тысячи.
Но не стал!!!
Больше никакого секса без презервативов, решил для себя Пэт. Второго такого кошмара он бы не перенёс, при всей его силе духа.
Никогда без!!! Никогда без!!! Никогда без!!!
«Нет презервативов – нет любви!»
(Перевранная индейская песня)
Это и была причина того, что он с такой лёгкостью, три дня назад, согласился напиться со Смартом. Это стоило того.
Первый восторг прошёл, надо было жить дальше.
Проснувшись, Пэт пошёл в Конвергенцию. Был уже постзакатный вечер, но в Конвергенции время всегда шло по другому циферблату, не так как в Вавилоне.
Он застал Смарта, сидящего с бутылкой кальвадоса, за стойкой Титаника. Смарт опростал уже больше половины бутылки и теперь мечтательно щурился в сторону, угадываемого по запаху Моря. Музыка ещё не сбила с ног все звуки, и можно было слышать шум прибоя. Через час децибелы Конвергенции проглотят его.
Пэт молча подсел к Смарту, чтобы не нарушить его покой. Взял у него из рук бутылку кальвадоса, приложился основательно и лишь после этого счёл, что теперь он вправе начать разговор.
«Доброе время суток», - поздоровался Пэт. В Конвергенции не принято было говорить, какое именно время суток считается добрым. У каждого гражданина Конвергенции был свой персональный взгляд на циферблат.
«А, это ты. Что в этот раз тебе от меня нужно?!» - Смарт жутко не любил, когда его отрывали от кальвадоса и размышлений. Здесь, в условиях относительной изоляции от внешнего Вавилонского мира, было крайне трудно доставать выпивку, к которой он привык за долгие годы. Ту бутылку, что была у него, контрабандой привезли его друзья из Вавилона. Вторая бутылка находилась на сохранении у дяди Саши, в Титанике.
«Я пришёл за Междукнижьем и кальвадосом, вчера на сан сете, ты обещал мне и одно и другое», - корректно напомнил Пэт. Смарт в тот вечер наконец-то дошёл до нужной кондиции и в подпитой щедрости пообещал Пэту рассказать о Междукнижьи, которым он грозил всем новичкам из пришельцев. Пэт, условно, новичком не был, поэтому Смарт и пообещал ему ещё и кальвадоса. Пэт, не будь дураком, принёс с собой блок Сигарет, так ценимых в Конвергенции, и столь же контрабандных, как и кальвадос Смарта. Даже более ценимых и контрабандных.
«Обещал, так обещал, только не дави, я сам всё помню, что тебе обещал, вроде бы, - Смарт поёрзал на деревянной лавке, он не был уверен в такой, небывалой для себя щедрости, но Пэт держался очень уверенно. Его сложно было заподозрить в блефе. Блок сигарет, растопил сердце Смарта. Что ж пусть будет так, не мог же Смарт всю жизнь носить Междукнижье в душе, не поделившись им ни с кем. – Берегись того, что я тебе расскажу, и не говори потом, что я тебя не предупреждал!»
«Я готов к этому, я беру на себя ответственность о знании, о Междукнижьи, - Пэт еле сдерживался, чтобы не прыснуть от смеха в ладони, таким важным он Смарта ещё не видел, - так же беру на себя ответственность о выпитом кальвадосе», - не смог не съязвить Пэт.
Они взяли два пластиковых кресла и пошли в Храм Конвергенции, на этом настоял Смарт, считая, что это единственное место во всей Конвергенции, где можно было делиться Междукнижьем.
Flashback:
Солнце будит старшего индейца. Вещи влажны от утреннего тумана. Редкие клочья его всё ещё висят над водой. Старший начинает собирать вещи. Шум его сборов пробуждает младшего. Тот непонимающе щурится и, зевая, кое-как проснувшись, начинает помогать старшему.
Сегодня решают никуда не идти, хотя развалины атомной станции, кажется, находятся так рядом. Перенасыщение впечатлениями им не нужно. Сегодня день отдыха и сёрфа. Доски и так уже порядком натёрли бока.
Вернувшись в посёлок аборигенов, кушают уху из осётра в придорожной харчевне. Этот деликатес здесь стоит гроши. Хлеба в харчевне нет. Спросившись у хозяина харчевни, заваривают себе матэ.
Подкрепившись, поднимаются к беседке, стоящей на верху, отвесно уходящего в Море, утёса. Волны, шелестя, точат камень.
Переварив уху, спускаются вниз, туда, где приезжие укрощают волну. Или она их. Доски, так долго носимые ими, теперь находят своё непосредственное применение.
Ветер сегодня хороший, волна есть.
Через три часа им всё это надоедает и индейцы, отбросив доски подальше от себя, валятся на мелкий и мягкий песок. Загорают. Хотя им загар и так уже прожёг кожу до костей, сделав её коричнево-бронзовой.
Под вечер, рядом с костром, разведённым приезжими из далека, ужинают. Приезжие, гордые собой сёрферы, пьют водку и поют под гитару скучные песни. Приходится их терпеть. Когда приезжие валяться пьяными, юноши приносят свои доски и кладут их в огонь. То чем они так долго жили, сегодня кажется им необъяснимо дурацким. Похоже, что они начали взрослеть.
Время сжигать ненужное.
Что бы о сёрфе ни говорили приезжие. Каждому своё.
Так подсказывает здравый смысл.
«А теперь молчи и слушай!» - Смарт почувствовал подтрунивание над ним, но не стал, кипятится, что с ним бывало часто, когда кто-то подвергал сомнению то, что он делает или то, о чём думает, то во что он верит.
Хотя, что взять с молодёжи, пусть сначала Пэт послушает, а потом видно будет. Смарт сделал большой глоток из бутылки, и приступил к рассказу:
«Междукнижье – запретная страна. Живя в ней, ты или сходишь с ума, или спиваешься, или замедляешься, или трансформируешься, или, исполненный суицидальной любовью Междукнижья, заканчиваешь жизнь в полёте, графически изображаемом несовершенной кривой – окно-асфальт. Лишь немногие находят в себе мужество шагнуть дальше, вырвавшись из липкой паутины Междукнижья.
Они вырываются и начинают взбираться на далёкие вершины Смысла Жизни.
Придя к цели, победители окунаются в Фиесту их чествования. Чествования Героев Восхождения! Рукоплещущая толпа, награды, вино и женщины. Слава, слава, слава.
Утром, открыв глаза, ничего не могут понять. Ветер лениво гоняет обрывки вчерашнего празднования – Фиесты. Декорации унесены. Вино выпито. Девушки вернулись в родные постели. Бывшая толпа, теперь уже поодиночке, судорожно досматривает предпоследние сны, нервно подёргиваясь от вчерашнего.
Вершины уже не вершины, но равнина. Окружающее, в лучах восходящего солнца, постепенно превращается в, невыносимо памятное, нечто…
Спираль Междукнижья привела героев опять к себе.
Начинается новый виток. Виток побега от смерти. Смерти Опустошённости. Смерти звенящей пустоты. Состояние не из лучших. Надеюсь, что у других всё происходит по-другому. Я же вкрапляю себя во всё, что делаю. Целиком. Без остатка. Наверно так надо. Не знаю.
В этом есть известная доля мазохизма. Боль и муки творчества, и несказанное удовольствие, когда каждая клеточка твоего тела, отвибрировав, наполняется упоительным наслаждением. Это сродни оргазму, это близко к замедленному блаженству.
Но побочный эффект Творчества – пост творческая депрессия. Самая страшная депрессия из известных мне.
Ты выкладываешься целиком. Бросаешь все силы на написание, неважно чего: картины, музыки, книги; а потом вдруг осознаёшь: всё закончено, написано, стоит на столе, висит на стене, звучит из радиоприёмника.
Пик блаженства, а под ним – Пропасть Выжатых Лимонов!
Цель достигнута, да здравствует новая цель!
Ни в коем случае не оставайся в Междукнижьи!
Оно раздавит тебя!
Потому что, если ты живёшь чтобы творить, то живёшь только вперёд, и никогда на месте!
Междукнижью тебя не убить, потому что ты сильней! Сильней жаждой вперёд! И как бы спираль Междукнижья не пыталась тебя вернуть к себе – ты не Её, потому, что ты не равен 0 покоя. Ты – отклонение от графика, не важно – или +, главное, что ты не 0. и поэтому ты и побеждаешь. И будешь побеждать, пока не успокоишься.
Это Божий дар.
Дар Не успокоения!
Я люблю тебя Жизнь. Поэтому я с тобой. Хотя… иногда и всплывает желание угомонения. Покой – это то, что происходит в сети, когда выключают рубильник – пустота, смерть.
Мы не рождены жить вопреки умиранию. Не смотря на страх поражения.
Главное помнить, что отсутствие победы – это не тождество поражению. Отсутствие самоочевидной победы – и есть победа, но с противоположным показателем.
Признаваясь в отсутствии победы, ты уже побеждаешь!
Побеждаешь честностью по отношению к самому себе. Ты можешь обмануть всё человечество, но с того самого момента, как ты начнёшь лгать себе, можно считать, что ты побеждён, повержен и уничтожен собой. На радость Междукнижью!
Но помни!
Ты никогда не сможешь потерять то, чем обладаешь. Теряешь лишь то, что уже потеряно, а то, что есть, то останется с тобой навсегда.
Невозможно потерять то, что уже потеряно, так же как невозможно приобрести то, что у тебя уже есть.
Имея, имей, теряя, теряй! Никогда не совмещай это. Да у тебя это никогда и не получиться. Это попросту невозможно!
То, что есть, будет жить вечно, а то, что, было, давно истлело в прах!
Trip:
На ветру хлопает парус. Волна обдаёт брызгами человека стоящего на доске. Внезапно резкий порыв ветра вырывает парус из рук человека, и тот падает в Море. Солнце в зените и отражается тысячами отражений на ряби вызванной переменившимся ветром. Человек выбирается на берег. Он доволен. Для него сёрф важнее секса. Его никто не сможет разубедить в этом. Приятели, ждавшие его на берегу солидарны с ним. Они тоже так думают. На их лицах презрение ко всем тем, кто не стоял на доске, кто не понимает их кайфа. Они похлопывают по плечу только что вышедшего из Моря человека. Идут к костру. Пьют из горлышка водку.
«Я еле выкарабкался из Междукнижья», - задумчиво подвёл черту под своим рассказом Смарт.
Кальвадоса почти не осталось, но жадничать он не стал, отдав последний глоток Пэту, ошалело уставившемуся взглядом в столбы Храма Конвергенции. Пэту было о чём задуматься. Как-то всё сильно похоже на то, что происходило с ним последних несколько лет. Неуютных, дискомфортных лет. Не то, чтобы Смарт рассказал, что-то такое, чего не знал Пэт, нет, просто Смарт сумел высказать словами то, что Пэт не мог сформулировать даже мысленно. Когда он пытался сделать это, мысли разбегались как тараканы по углам. Теперь многое встало на свои места. Жить от этого легче не стало, но появилось облегчение оттого, что теперь он мог задавать вопросы.
«Как можно вернуть то, чего не было? Как можно закончить то, что никогда не начиналось? Как можно поверить в реальность того, что никогда не выходило за рамки твоей фантазии?» - прорвало Пэта.
«Того, чего не было, вернуть нельзя… Это правда. Только иногда мы пытаемся сделать всё наоборот, думая, что можем всё!» - пока Пэт задавал свои вопросы, они подошли обратно к Титанику. Смарт, немного обождав, добавил. – «Думаю, ты нам подходишь, но об этом поговорим позже».
В Титанике Смарт взял у дяди Саши вторую бутылку кальвадоса, отдал её Пэту. Как и обещал. Не говоря ни слова на прощание, встал и ушёл обратно, в сторону Храма Конвергенции.
Пэт задумчиво посмотрел ему вслед, так много было услышано сегодня, потом перевёл взгляд на бутылку золотистого кальвадоса, которую он держал в руках, и, вдруг улыбнувшись, подумал, что теперь есть смысл поделится радостью с теми кто ещё не был так счастлив как он. Пэт побрёл к Порталу, чтобы с его высоты полюбоваться Конвергенцией. Попутно расталкивал хлюпающие друг в друга парочки и раздавал им презервативы, которых у него теперь были полные карманы.
Когда у тебя в руках кальвадос, то жизнь приобретает яблочно золотистую окраску и всё начинает светиться Счастьем.
«…но пожирает пламя огня
то, что станет вскоре нужнее,
чем просто брожение в пустой галерее,
где начало утеряно, а конец найти не успели…»
(Неизвестный индейский поэт)
9. Комитет. – Правила Игры.
«…и тогда, когда ты больше не можешь говорить правду-
ты начинаешь верить лжи…»
(Древнее индейское предупреждение)
Совещание Комитета походило к концу, когда Смарту позвонили и сказали, что Пэт пришёл.
Пунктуальность Пэта порадовала Смарта. В условиях мегаполиса это редкий талант – не воровать чужое время. Вавилоняне не считали для себя зазорным опаздывать от пятнадцати минут до получаса. Но Пэт, хоть и жил чаще всего в Вавилоне, по сути, был космополитом пришельцем, наверное, поэтому и уважал время других людей, и постоянно нервничал, когда опаздывал куда либо. Особенно если это было не по его вине.
Пришельцы, ох уж эти пришельцы. Они всегда разбирались в правилах Игры, придумывали правила Игры и были самой Игрой.
Пэт вошёл в полутёмную комнату. Там сидели всё те же пятеро и Смарт, которого он не видел с памятного вербовочного разговора в Конвергенции. «Что ж, раз все здесь, то и легче будет всё разом и решить»,- подумал Пэт.
Смарту уже доложили, что Пэт был зверски избит и то, что диск с информацией был утерян. Прошло всего три дня после инцидента, а Пэт выглядел целее целого. Странно.
«Неплохо выглядишь, здравствуй»,- приветствовал Пэта Смарт. – «Мне тут рассказали, что ты пострадал нешуточно. Как удалось за три дня полностью восстановиться?»
«Меня лечил Доктор Ёжиков». – Это была правда, Ёжиков был талантливым хирургом и за считанные дни вернул Пэту былую форму лица, хоть это и было чертовски сложно.
Ёжиков был самым известным хирургом Вавилона, и никого не удивило, что Пэт сверкал как новый пятак. Если что и удивляло, так это то, как Пэту удалось уговорить Доктора заняться им.
Смарт кивнул понимающе и протянул Пэту «Вавилонскую Правду». В передовице, на самом видном месте красовалась статья о том, что Пэт похитил базу данных Комитета и теперь за его поимку или информацию о его местонахождении назначена награда. Размер награды не уточнялся.
Пэт вопросительно приподнял правую бровь, взглянул на Смарта. Тот пояснил, - «В связи с тем, что базы всё равно нет, нам необходимо предупредить действия тех, кто в данный момент ею обладает. Тебя мы выставили в качестве приманки, как видишь с тобой уже пошли на контакт».
Обернувшись ко всем, закончил то о чём он говорил до прихода Пэта:
«Основной целью и задачей Комитета Гармонии и Порядка, а проще Комитета, является контроль над тем, что бы правила Игры выполнялись неукоснительно и согласованно с реакцией на Игру жителей Вавилона – невольных участников Игры.
Крайне важно, что бы никто из Вавилонян и граждан Конвергенции не подозревал о том, что они являются частью Игры.
Достаточно того, что Игра ведётся ради них. Правила Игры чужды обще-вавилонским нормам этики и морали. Игра – вне Вавилонских правил. Вне потому, что Комитет придумал эти правила, они необходимы для упрощения контроля над игроками.
Контроль – это яд, но яд этот опасен лишь для тех, кто знает о его существовании. Для всех остальных – это лекарство!
Что значит, для Комитета отдавать себя, своё знание? Способность принимать других или? Да, это прекрасный дар – уметь отдавать, но если ты не обладаешь даром научить людей принимать отдаваемое им знание, то это означает лишь одно: Ты не отдаёшь, но выбрасываешь!!!
Это не эгоизм, Комитет выше этого, а желание полноценно использовать и распределять имеемое тобой знание. А это возможно лишь при определённых условиях: желание другого человека учится, принимая знание, если даже и не с благодарностью, то хотя бы с интересом; и твоей способности (дар, если хотите), выводить людей из состояния Спячки, состояния Пассивности.
Но как мы можем отдавать, если мы не научим людей принимать?
Вопрос о том, насколько мы вправе решать за других – становится бессмысленным, если смотреть на нашу деятельность в свете конечного результата. Средства, используемые для этого, не всегда пахнут хорошо, но мы и не обольщаемся на счёт нашей роли в жизни, в Игре общества. Мы – санитары его эмоционального мира. Мы – это центр удовольствия в мозге общества, если мы наблюдаем у него переизбыток положительных эмоций, то мы обязаны компенсировать этот дисбаланс негативом.
Таким образом, мы всегда будем поддерживать интерес Вавилона к Конвергенции. К нам всегда будут приходить новые люди. Новые пришельцы. Для этого мы и Играем».
На этом Смарт закончил своё выступление. Пятеро вышли, остались лишь Смарт с Пэтом. Смарт достал из встроенного, рядом с монитором на стене бара бутылку виски. Разлил его по стаканам, и безо льда протянул Пэту.
«Мы вели тебя, начиная с аэропорта»,- нарушил затянувшуюся паузу Смарт,- «в драку на Хрещатике вмешиваться не стали, Комитет, хоть он и существует легально, впутывать было бы не целесообразно для имиджа самого Комитета. Когда, наконец-то подоспела полиция – тебя уже не было, куда ты пропал, мы не знали. Ты не пришёл во время на совещание, и мы предположили, что ты был похищен неизвестными. Возможно «Голосом Конвергенции». Чтобы подстраховаться пришлось дать в средства массовой информации дезу о том, что ты похитил у нас базу данных и находишься в федеральном розыске. За твою поимку назначена награда. Так что теперь ты вне закона и за тобой охотятся все. С другой стороны ты косвенно стал союзником Радио «Голос Конвергенции».
Мы давно и безуспешно пытались проникнуть туда, но они не подпускают наших людей. Они чувствуют их. Ты, по каким-то, пока неизвестным нам причинам заслужил их доверие. Комитету это на руку. Постарайся вести с ними Нашу Игру и не попадись на Игру с обратной стороны.
Думаю, ты прекрасно справишься с работой администратора форума на «подпольном» сайте Конвергенции. Тебе даётся право Кнопки. Делай что хочешь. Инспирируй противостояние Комитету, выдумай несколько виртуальных оппонентов и союзников, и воюй с ними или против них за светлое будущее Конвергенции. Твой айпишник никто не сможет проверить. Об этом уже позаботились.
Будешь получать в месяц пятьсот семьдесят уёв, каждый второй четверг.
Теперь то, что касается Падрюги Аси. Она чертовски вовремя появилась. Просто подарок для нас. Я так понимаю, что она в Радио «Голос Конвергенции» является рупором их идей. Тем более что она уже в контакте с тобой. Попытайся не спугнуть её, войди в её доверие.
Если бы не появился этот оппозиционный канал, то его пришлось бы выдумать. Людям скучно, когда ничего не происходит. Нам же надо иногда будоражить общество скандалами, противостояниями, демаршами и т.д.
На сколько я разбираюсь в женщинах – Ася красивая девушка. Сумей найти к ней подход. Стань для неё незаменимым другом. Милым и добрым. Думаю их партизанская, кабинетная революция – нам только на пользу.
В том-то и заключается Игра, чтобы Играть, используя любой удобный случай для достижения конечной цели. Конвергенции во всём мире».
«Мне не до конца понятно, как я с этим всем справлюсь»,- заметил Пэт.
«Не скажу что это просто, но – самый надёжный способ поработить человека или группу людей, - это заставить его бояться потерять то, что, ещё не так давно, казалось ему Ничем. Приучить его получать удовольствие от миллиарда незаметных на первый взгляд мелочей. Главное не проглядеть момент, когда его уже не сможет удовлетворять мир даже без одно миллиардной частички комфортности.
Самое опасное в этом – самому не попасться на собственную удочку. Это так легко. Гораздо легче, чем ты можешь себе это представить.
Я не могу спрыгнуть с этого крючка. Давно уже не могу. Слишком давно.
Да и не хочу. Мне так удобнее. Подконтрольная мной зависимость. Никогда не хочется возвращаться в До-комфортную эру.
Куда глупее нарочито отказываться от Удобного. Это уже своего рода Зависимость от Борьбы за Независимость. Дилемма. Уродливая, погрязшая в комплексах неполноценности «Независимость»- против боязливой Комфортности. Найти бы золотую середину.
Если увидишь – дай знать!»- Смарт улыбнулся и залпом допил свой виски. У Пэта виски закончился ещё на середине монолога Смарта.
Так Пэт стал одним из Чифов. Периодически, по мере необходимости, на совещание Комитета приглашался пришелец и становился Чифом. В течение долгих лет за кандидатом в Чифы наблюдала особая комиссия при Комитете, анализировала его высказывания на людях, просто мысли произнесённые вслух, электронную почту. Кандидат о «колпаке» не знал, поэтому результаты работы комиссии считались более менее объективными для того, чтобы, опираясь на них, можно было выбрать действительно полезного Комитету человека.
Форма Игры менялась лишь исходя из особенности той или иной группы населения, их ментальности, политического строя или просто по прихоти Комитета. Каждый новый Чиф привносил что-то новое в Игру. Все, без исключения, Чифы – были пришельцами, и только они могли менять правила Игры в ходе самой Игры. Многим Комитет этого не простил, и эти Чифы исчезали раньше, чем им могли найти замену. Но такое происходило крайне редко. Пустым место никогда не было.
Те Чифы, что были более прозорливыми, чем остальные, успевали исчезнуть сами.
Они интуитивно чувствовали, когда их персональная Игра начинала выходить за рамки Комитетской Игры.
«…и я, решивший, что я взмах крыла
на самом деле оказался тенью…»
(Неизвестный индейский поэт)
10. Город. – Переоценка ценностей.
«Мечтой вымостили улицы, и оказалось, что по ним нельзя ходить».
(Старый индейский афоризм)
«…жить в состоянии опасности, увы,
хоть и почётно, но оно имеет минус
к завышенным возможностям тебя,
всегда относятся с сомненьем…»
(Неизвестный индейский поэт)
Пэт выскочил из маршрутного такси, в десяти минутах ходьбы от снимаемой им квартиры. Вавилон встретил его мерзким, назойливым дождём. Пэт зябко съёжился и, перепрыгивая через лужи, бежал домой. Двое суток он провёл за городом, в клинике Доктора Ёжикова. Двое суток чудо-хирург собирал его лицо из того месива, в которое оно превратилось после избиения. Другим докторам на это требовались недели, Ёжиков справился всего за двое суток. Даже быстрее. На вторые сутки Пэт был выписан и смог уехать в Клуб.
Падрюга Ася помогла ему попасть к Ёжикову. Без её звонка к нему было нереально попасть. Зачем она ему помогает? Откуда такая забота, зачем он ей нужен?
Мысли метались в его черепной коробке подобно каплям дождя, вываленным на него с неба:
«Дождь. Так много дождя. И каждая капля в лицо. В меня. Навылет. Я ещё жив. Забавно. А ведь думал, что не хочу. Дождь выстрелил в моё сердце сто тридцать семь раз, но оно сумело ускользнуть. Неважный ты стрелок, господин дождь. Мазила. Похоже, что моё сердце знает об этом, поэтому и спаслось. Оно обняло меня и расцеловало до смеху.
Пользоваться самому или не быть в состоянии отказать в пользовании собой. Я и сам не против, коль разрешаю. Что уж тут обманываться.
Когда же я в последний раз любил? Не истерично, без эпатажа? У-у-у-у-у-у, почти никогда. По крайней мере, мне сейчас так кажется. С дюжину бывших девушек повстречать за одну вечеринку – это уж слишком, даже для меня. Именно любимых, а не проходных. И, похоже, что к каждой из них что-то осталось. Но я не могу, одновременно находится со всеми. В то же время хочу.
Кто я? Подонок или Дон Жуан?!
Не до конца подонок, разве что пАдонАк АднАзнАчна, коль терзаюсь подобными мыслями и уж не Дон Жуан, коль в состоянии, иногда, уйти ото всех. Эх, беда моя в том, что не в состоянии.
Подстраховка на будущее? Жалость к ним? К себе? Цинизм? Или боязнь однажды проснуться ночью в пустой квартире – и в страхе, оттого, что не могу понять кто я, где я, в каком городе – разрывать ударами сердца грудь? Панически сжимать побелевшими кулаками, мокрое от холодного пота, одеяло?
Я ещё жив и опять не собираюсь умирать!!!
А тех, кому мои мысли могут показаться надуманно пафосными, я приглашаю в царство жестяных табличек, гласящих:
---НЕ ВКЛЮЧАТЬ!---
РАБОТАЮТ ЛЮДИ!»
Flashback:
«Мечта сумела реализовать себя и перестала быть мечтой»
(Старый индейский афоризм)
Пэт не знал, как долго продолжался этот кошмар. Наверное лет около шести. Да, чуть больше шести лет. До сих пор не мог вспоминать об этом отрезке жизни без омерзения.
Его как будто разорвало на две, неравные, части. Одна просила прощения за надругательство над своим телом, взывая к разуму, инстинктам и чувству прекрасного, со страхом осознавая, что, идя путём саморазрушения, он остановился всего лишь в полушаге от чёрного туннеля. Одного из многих, встречающихся сиюминутно и повсеместно.
Зайти в такой туннель не составляло особого труда, а выход исчезал под оглушительный лязг стальных засовов за спиной, с единственным ключом от замка – висящем тут же, рядом, на гвозде, к которому были подведены провода с высоким напряжением. До которого можешь дотянуться лишь ты один. Сам. Существовало лишь одно маленькое условие – ты должен был находиться перед, а не за дверью, закрывающей вход в туннель. Если ты уже за, то это само по себе исключало вариант – «если ты перед».
И никакого света в конце туннеля!
Итак, он остановился перед одним из таких туннелей, но неправильно было бы считать, что это было сделано исключительно из благоразумия. Напротив – это было чувство трепетной гордости – присущей легкоранимой и творческой натуре.
Его коллеги, по тёмной алхимии тела, не дали сделать ему, казалось бы, неизбежный, шаг За и он в порыве, далеко не благородного гнева – непроизвольно спас себя.
Мощный душевный импульс совершил невероятную вещь, Пэт вытянул себя за волосы из лужи, глубина которой измерялась не метрами, а колебаниями нежнейших струн природы – инстинктом самосохранения. Он с презрением и благодарностью вспоминал тех людей, что своей нечистоплотностью взаимоотношений оттолкнули его от DEAD END.
Именно с этого момента прекратилась деградация его, как личности. Регресс, внезапно повернув на сто восемьдесят градусов, подтолкнул его на путь реальной жизни, оттолкнул пузырчато сопливую имбицильность, дал зелёный свет прогрессирующе увеличивающемуся уровню понимания того, что на самом деле происходит вокруг. Пэт перестал чувствовать себя примитивным животным, живущим лишь одним инстинктом. Инстинктом наслажденья.
Внезапно, нет, не так, далеко не внезапно – всё давно шло к тому, чтобы быть счастливым не миражом, но трезвой оценкой собственных, без самообольщения, возможностей. Пэта не покидало ощущение, что его иммунитет против яркой глупости и тупоумия, крупица за крупицей, восстанавливаясь, приобретал способность укрепляться критическим анализом поступков. С ним появилась ясность ума, обогащённая отрицательным опытом, который, в конце концов, сводился к каким-то мелочным исканиям – направленным на сомнительное удовольствие видеть в зеркале пустую оболочку, выжатого до последней капли «индивидуума». Критерии, которыми он руководствовался, пожалуй, были бы приемлемы для человека, который поддался соблазну, за здорово живёшь, помучить себя.
Мазохизм «потерянных поколений, брошенных посреди дороги».
Ранее, он представлял себя человеком, который предназначен для сверх особой миссии, но оказалось, что он всего лишь само окопался и закрылся от всех, бронёй своего супер эго. Жалкой бронёй, которая в состоянии спрятать лишь самого себя, да и то не надолго, да и то лишь от себя. Для окружающих же, он оставался всегда незащищённым.
И от этого ещё более жалким.
Его вторая половина считала, что победила, но забывала о второй, которая всё время об этом помнила и с улыбкой взирала на барахтанья младенца, только-только оторвавшегося от груди матери и с блаженством непогрешимой невинности полагающего, что он взросл и соразмерно умён в виду взрослости же.
Прошлое помнит обо всём и, живя в нём, как впрочем, и каждом из нас, не позволяет забыть о себе. Недаром считалось, что утративший память счастлив уже потому, что лишён негатива прошлого. Он живёт исключительно будущим, так как настоящее мгновенно превращается в прошлое, которое ему не дано помнить.
Вторая половина настолько назойливо стучит в двери первой, что та изредка впускает её к себе в постель. Первая презирает себя, поносит самыми брутальными словами вторую, но сама, боясь своих же мыслей, замирает на мгновение, лишь на мгновение, от чувства благодарности – за удовольствие, полученное от садистки второй.
Та, самодовольно, принимает аплодисменты от благодарной аудитории.
Вынесенный, чудом, на поверхность, он живёт в постоянном поединке с самим собой, и кто знает, какая из двух, в конце концов, победит. Хотя впрочем, ни одной из них не выгодно прекращать эту войну.
Слишком уж прибыльное для них это занятие.
Стоя не распутье, и видя перед собой не одну, а сотни дорог, трудно выбрать одну единственную, путешествие по которой не позволит тебе упасть, не отшвырнёт тебя в кювет жизни. Твой жизненный путь – величайший ревнивец, не желающий прощать измены. Он выкидывает тебя из колеи себя, и ты уже представляешь собой поле, изрытое язвами противоречий.
Ты становишься всего лишь игрушкой в руках первой и второй половины тебя, до тех пор, пока сломавшись, не превратишься в нечто третье, которому будет чуждо, как первое, так и второе.
Долгое время Пэт был убийцей. Делал это осознанно и с неописуемым удовольствием. Смакуя в подробностях каждую наимельчайшую деталь, каждого из убийств. Смаковал день за днём, год за годом. С упоением радовался, каждому своему, новому успеху. Это было предметом похвальбы, и он знал, что он великолепен, как никогда. Очередное убийство доставляло ему радость приобретения.
Приобретения смерти, как потом оказалось.
Делал это до тех пор, пока не понял, что убивал себя.
Пустота скручивала его, со свистом, в трубочку. Его отрывало от дивана и начинало уносить в беспроглядную темень туннеля. Туннеля пост медленной депрессии, если быть точнее. И тогда на помощь приходила палочка выручалочка – палка, которой он лупил, с криком, по стене, разрывая липкую паутину статического заряда звенящей пустоты.
Пустота отходила в сторону, но не уходила. Она ждала, когда он успокоится, и, видя его беспомощную слабость – набрасывалась на него с завидным постоянством палача на ставке. Она не ненавидела его и не любила его, просто это была её работа.
Ей заплатили за это вперёд, и теперь пустота отрабатывала свои деньги.
Отрабатывала профессионально, можно сказать с душой, как крестьянин, перепахивающий поле. Никто не мог упрекнуть её в нерадивости, и уж что-что, а деньги она отрабатывала на все сто! Она даже могла бы гордится этим, но ей это чувство было не понятно, как можно гордится или не гордится тем, что ты просто должен выполнять, настолько качественно, насколько позволяют твои профессиональные навыки. Иначе, кто бы ей заплатил за эту работу. Такие деньги просто так никто не даёт.
Это Пэт ей заплатил…
«…рака прогресс, метастаз атака
чёрные пальцы разрывают мякоть
входят в доверие стройностью доводов,
в мёртвую зону превращают голову…»
(Неизвестный индейский поэт)
Вся квартира Пэта была обвешена этими дурацкими табличками, он по какой-то, одному ему одному понятной прихоти, перетаскивал их из квартиры в квартиру. Не взирая на их нетранспортабельность.
На кухне, на газовой плите, стояла табличка, принесенная из котельной:
---ПОЖАР ЛЕГЧЕ ПРЕДУПРЕДИТЬ
ЧЕМ ПОТУШИТЬ---.
На выходе из квартиры:
---ВХОД ПОСТОРОННИМ ЗАПРЕЩЁН!---.
Она всегда висела на выходе из квартиры и никогда на входе. Это было своего рода напоминание ему перед выходом из дома, что он чаще всего посторонний для Вавилона. Пэт знал это, но ему было наплевать, коль уж он выперся, стало быть, он преодолел, в очередной раз запрет негостеприимного Вавилона. На то и Вавилон, чтобы устанавливать запреты. На то и Пэт, чтобы эти запреты игнорировать.
Все желающие побывать в его туалете сталкивались с подозрительной, по содержанию, табличкой, стоящей на сливном бачке:
---НЕ ВКЛЮЧАТЬ! НАСТОРОЕНО!---.
Там же, в туалете, на двери, на уровне головы сидящего на унитазе, висела, написанная от руки на простом листке писчей бумаги фраза:
«Поднатужься – и выдави из себя, часть себя старого!».
Надпись двусмысленная, но вполне доступная пониманию.
В прихожей, на таком же листе бумаги красовалась другая надпись:
«Достойно пустим пыль в глаза!».
С этой проблем вообще не было никаких. Её все понимали сразу.
Пэт так и не учился пользоваться изобретёнными Вавилоном горизонталями, всё руки не доходили. На горизонталях столов он сидел, на горизонтали постели кушал то, что приготовил на горизонтали холодильника; чуть раньше горизонталь полов была горизонталью сна, пока не перестала быть.
По сути, ему было наплевать на горизонтали, он просто их использовал так как ему подсказывал его здравый смысл. Философия тут был не причём, зачем подводить основу под комфорт, кроме самой комфортности.
Нерастревоженость важнее «правильности»! А иногда горизонталь столов служила ему горизонталью сна, тогда когда под рукой не было пола.
Наконец-то преодолев препятствие дождя, Пэт, взлетев по лестнице, отряхиваясь и отфыркиваясь, как такса, ввалился в свою квартиру. И оторопел.
Не место было сигаретному бычку в его постели, но бычок как-то прижился в ней и лежал, жирный и вонючий, свернувшись калачиком, а складках его наилюбимейшего одеяла. Сам то он уж как несколько лет не курил таких сигарет, но к этому незваному гостю отнёсся с неожиданной для себя симпатией, более того – проникся сопливой сентиментальностью, поринув в дымные воспоминания.
…целую ночь они безумствовали и задыхались друг другом, а теперь стояли на балконе – обнажённые и прекрасные, шумно вдыхая дымом, жадно наполняя лёгкие ядовитым ароматом полевых трав. Через минуту, он и она, вновь сливаясь, безумствовали. Вселенная, вытекая из него, вливалась в неё и вновь возвращалась, через поры её кожи, покрасневшей и покрытой испариной в него. Он в тот момент думал, что ему хватит, через минуту опять тянулся к ней, и опять они неистово засасывали друг друга хороводом оргазма…
Этот, одиноко лежащий бычок не выглядел покинутым, он принёс с собой облако приятной грустинки, Пэт усмехнулся бычку приятельски… и брезгливо выбросил его в окно. Ведь Пэт, уж как несколько лет не курил таких сигарет.
Из ванной комнаты послышался всхлипывающий звук сливаемой воды. Пэт, подпрыгнув от неожиданности, ошалело развернулся на диване, кроме него больше никого не должно было быть дома. В комнату вошла Ленка, голенькая и улыбающаяся довольно. С левого соска её груди свисала ленивая капля душевой воды, задумчиво раскачивавшаяся, так и не решив для себя падать или остаться и повисеть ещё немного.
-Что испугался? – Задорно поинтересовалась она.
-Да ну тебя, так же и до смерти напугать можно! Ты то, как сюда попала? – Пэт пытался найти правильные, подобающие случаю слова и не находил.
-То есть ты хочешь сказать, что ничего не помнишь? – Амнезия Пэта обескуражила её. Если бы она знала, что происходит в душе Пэта, то, может быть, и успокоилась, но она не знала. – Ты мне вчера сам ключ дал на вечеринке в Клубе и сказал, что я могу приходить к тебе, когда захочу. Я была с Шульцем, когда ты подошёл. Он подтвердит! Вот и ключ! – Она показала ключ.
-С Шульцем? Вообще ничего не помню. Тебе лучше уйти.
-Хорошо, только ответь мне, ты хоть когда-то любил меня?
-Нет, только тогда когда думал о тебе.
-И как часто?
-Гораздо реже, чем о себе.
-Похоже, что себя ты любишь куда больше чем всех остальных.
-Выходит что так. С тобой я чаще всего, с остальными же лишь иногда.
-Так что, я не нужна тебе?!
-Конечно, нужна, не всю же жизнь мне онанировать. – Впервые позволил улыбнуться себе Пэт.
-Дурак!
-Как скажешь.
-Вот я и говорю!
-Разве я могу запретить тебе говорить? Как впрочем, и ты мне.
-Подонок ты циничный!
-Наверное, но говорить тебе лишь то, что хочешь услышать ты – лень.
-Тебе больше нечего мне сказать?!
-А разве мало было сказано?
-Ты не ответил!
-Ответил.
-Тогда я ухожу, и поверь – не вернусь!
-Верю. Уходи. Если вернёшься – не выгоню, ведь иногда я всё-таки думаю о тебе.
-Не можешь ты не выделываться!
-Не могу.
-Тогда я не уйду, - обрадовалась Ленка.
-Я же тебе уже сказал, что тебе лучше уйти. Уходи!
Ленка всё ещё стояла с ключом в протянутой руке. Пэт молча забрал его, молча вытер стекающие капли воды Ленки, молча собрал её вещи, молча протянул ей и лишь после этого сказал:
-Наверное, было бы лучше, если бы ты ушла прямо сейчас и не появлялась у меня некоторое время, пока я сам тебе не позвоню.
Ленка молча одела трусики, молча натянула поверх голого тела свитер, надела штаны, обулась и, не оборачиваясь, вышла из квартиры Пэта. Пэт ей не мешал.
-Ну, и дурак же я! – Подумал Пэт.
-Ну, и дурак же ты! – Подумала Ленка.
Всё прямо как в анекдоте, только с маленькой поправкой – это не был анекдот.
-Чёрт! Нужно было хоть сексом с ней позаниматься, кто же я после этого! – Думал Пэт, сидя на диване.
-Фак! Хоть бы сексом позанимались то! Кто же он после этого! – Думала Ленка, спускаясь по лестнице. Она была вне себя от гнева и огорчения. Всё пошло наперекосяк. И во всём виноват проклятый Комитет. А ведь так всё хорошо начиналось. Интуитивно Ленка почувствовала, что на самом-то деле между ней и Пэтом вклинилась та, о которой ей ничего не хотели говорить позавчера в Комитете. По своим каналам Ленка знала, что её зовут Падрюга Ася. Это, по крайней мере, не честно, прийти и за одно мгновение отобрать у неё то чего она ждала и добивалась долгие годы. Горько и обидно осознавать это. Подумалось. «Ничего, Аси приходят и уходят, а мой Карлсон всегда возвращается на мою крышу». В принципе у неё был Шульц, прекрасный человек, секс с ним был на порядок лучше, чем с Пэтом, но Пэт всё-таки как-то уже сроднился с ней, стал до неразрывности привычным.
Ещё вчера всё было так замечательно. Ленка зашла в Интернет, загрузила свою аську, вот где сарказм жизни, в листе увидела Пэта, который всё ещё находился в клинике Доктора Ёжикова. Шульц опять был где-то в командировке, а Пэт вот он, рядом в сети. Она первая с ним заговорила:
-Я промокла сегодня и мне холодно.
-Я ещё не выходил на улицу, что там?
-Ну, и не стоит – дождь, слякоть.
-Наберёшься мужества приезжай в Клуб общнёмся. Поиграем в поддавки, кто кому нужнее: + )))
-Я же проиграю: )))
-А я буду поддаваться похлеще твоего: + )))
-В том то и дело, что я поддаваться не буду))
-А может ты выиграешь, в этом дружеском поединке: + )))
-Я ничего не боюсь, но мерится силой с тобой не стану.
-На самом деле я тоже не собирался с тобой мерится силой.
-Тогда я тебя не понимаю.
-Мне не интересно стало воевать последнее время, мне просто хочется быть с кем-то и для кого-то конкретного! Ты давай, приезжай.
-Не могу лень.
-Даже не сомневаюсь в этом: + )))
-Какой понятливый стал: ))
-Слушай, Ленка, почему ты мне в своё время приглянулась до такой степени, что я странным каким-то стал наконец-то, а думал, разучился быть странным.
-Странным это не то слово.
-Тем не менее, я думал о тебе чаще, нежели о своих проблемах.
-Да… это действительно проблема)) И как её решать будешь?
-Если проблема это ты, то я не хочу её решать: + )))
-О-О-О, я ещё какая проблема)))
-Я никогда не скрывал от тебя то, что ты для меня значишь, а ты и рада мне на шею сесть: + )))
-Если бы я хотела сесть тебе на шею, то давно уже сделала бы это.
-Сомневаюсь, ты ведь хорошо меня знаешь, я не терплю доминирующей роли партнёра!
-Ты бы этого не заметил))
-Я крайне чуток к агрессии, если бы не был таким, меня бы давно раздавили, а если ещё учесть мой образ жизни, то я не имею права быть слабым: + )))
-И уж кому-кому, но тебе, никогда этого не позволю! Можешь даже не пытаться это опровергнуть! Не взирая на то, что я таки более чем тепло к тебе отношусь, но это не слабость, напротив, причина побуждающая смотреть вперёд с улыбкой. Вижу, ты не настроена, общаться со мной, что ж пойду прогуляюсь после операции.
-Да нет, просто я не знаю, что тебе отвечать по поводу того, что ты мне пишешь))) Не обижайся! Думаю, мы можем, встретится с тобой сегодня в Клубе. Потусим заодно и всё обсудим.
-Договорились.
В Клуб Ленка пришла с Шульцем. Пэт как мальчишка начал напиваться. Он и так не знал, что с ним происходит и что вообще делать, а тут ещё он. Пэт что-то долго рассказывал Ленке. Он говорил ей о переосмыслении всей его непутёвой жизни, бил кулаком в грудь, что-то пытался доказать. Потом его «на пару минут» забрал Близнец и вот тогда-то Пэт и начал напиваться по настоящему. Почти напившийся, обиженный на всех женщин мира, Пэт, сидел и разглагольствовал на тему женщин, держался на ногах он уже плохо, но ещё мог связно выдавать какие-то мысли:
«Надменные, хамливые бабищи! Без возраста и чувства прекрасного. Гопники с влагалищами полными первобытного желания трахнуть собой веру в любовь. Ни мыслей, ни чувств, кроме инстинктов. Самосохранение и похоть. Разбухший клитор против смелости оторвать взгляд от земли, направив его от мужского члена к звёздному небу.
****ство взаимоотношений, как норма жизни. Неважно, что сопровождает оргазм: выстрел спермы или искромётная судорога тела. Важно лишь то, что презерватив порвался и не вовремя созревшая яйцеклетка, подражая её хозяйке, разрешила проныре сперматозоиду нарушить свою девственность.
Механизм безвозвратного действия.
Любви не было, был лишь лопнувший от трения некачественный презерватив!
Брак в производстве резиновых изделий, как способ сохранения численности популяции. Сарказм Бога или контроль над рождаемостью, посредством случайности? Случайные цивилизации. Случка случайностей. Вырождение закономерностей? Нет, упрочение их позиций!»
После такого многословия Пэту пришлось кряду опростать три Лонг-Айленда, лишь после этого он, окончательно опьянев, смог продолжить пьяное безобразие.
К их столику подошёл чудак, который у всех спрашивал только одно: «Где МояМая?».
Пэт протянул парню стакан с бурбоном. Сказал заплетающимся языком:
-Если ты поймёшь, что Жизнь Прекрасна, воспользуйся вот этим!
-Что я могу сделать стаканом бурбона?
-Вылей его содержимое себе в рот и возможно, ты найдёшь ответ на главный вопрос, лишающий тебя покоя!
-Я узнаю, где МояМая?!?!?!
-Сначала пойми, зачем ты ищешь её. Не исключено, что, поняв, ты, станешь просто радоваться тому, что в очередной раз остался жив. О как!
-Договорились! И что тогда? Что мне тогда искать? Я привык жить только её поиском. Мне понадобится новый смысл жизни!
-Тогда купи себе черепаху, полюби её. Он будет, есть капусту, кусать тебя за ноги, топать ногами по ночам, обрывать обои в прихожей, гадить на кухне и греметь пустыми бутылками.
-Как посоветуешь назвать её?
-Думаю, лучшего имени, чем Черепаха, черепахе не найти!
-Тогда давай сразу выпьём!
-Давно бы так.
-Пьём!
-Давай и за меня теперь.
-Давай.
-За Жизнь!
-За Черепаху!
На этой вечеринке Пэт выпил семь Лонг-Айлендов, несколько стаканов бурбона и густо проложил всё это шампанским. Когда он проснулся под утро в Клубе, народ уже расходился, Ленки не было, а Пэт практически ничего не помнил. Впрочем, ничего удивительного, он редко не напивался в клубах. К этому все привыкли и снисходительно говорили обычно: «Опять наш Пэт напился, пусть проспится».
На следующий день, после вечеринки в Клубе, Пэт прогнал из дому Ленку, не забыв при этом отобрать, данный им опрометчиво ключ.
Пол часа спустя после этого Пэт вышел на улицу, подставил пылающее лицо под проникающие под кожу удары дождя, простоял так минут пятнадцать и побрёл на собрание Комитета, понуро свесив голову.
В кармане шелестела, какая то, чудом не намокшая бумажка. Он достал её, расправил, и с трудом разбирая корявый почерк, прочитал фразу, написанную им миллион лет тому назад, в момент категоричной непогрешимости:
Жизнь Прекрасна!!!
Пэт улыбнулся и пошёл туда, где его ждало продолжение приключений дня. Вавилон всегда имел про запас кое-что.
«…я сегодня сломался
изнутри,
пообносился снаружи, пообтрепался
некуда в старом идти…»
(Неизвестный индейский поэт)
Продолжение следует постоянно : + )))
Конвергенция или гармония противоречий
© Copyright: Депеш Юрий, 2004
Свидетельство о публикации №204012400016
Свидетельство о публикации №204012400016
Рецензии