Виктория

Слова нахально пролезают в сознание. Обычные звуки магазина и совсем громкий раз-говор рядом – фон. На нём, где-то сзади, с безобразной отчётливостью, два мужских голоса.

– Подойдёт жёнушка?

– А если да, ты первый от смеха скорчишься.

– Видел недавно похожую с ребёнком. Факт. Кто-то же наплевал на насмешки.

"...наплевал." "...наплевал." Сердце бьётся в тягостном осадке. Спина тяжелеет, мешает, го-рит под перекрёстными взглядами всех людей в торговом зале.

К выходу иду с высоко поднятой головой. Не запоминаю, а может, и не вижу ничего вокруг – скользит мимо разноцветная безликая масса. Те, двое, обязательно, смотрят вслед. Ну, решайте парни: человек ли я? Блестящая ручка стеклянных дверей...

...Оплачиваю проезд в автобусе. Как я очутилась здесь? Какой маршрут? Оказывается мне подходит.

Лихорадочно пробую восстановить всю цепочку событий: у кассы, в левой руке тяжёлая сумка... Потом? Потом...

Спокойней. Спокойно. Ещё раз: ... блеск, качающееся стекло дверей... шуршание шин.

Отчаянным желанием вспомнить пытаюсь задержать, остановить волну... Захлестнуло дав-ней, заскорузлой горечью...

Мне лет двенадцать. Игра с мячом собрала во дворе ватагу соседей-друзей – азартно, весе-ло. Детина из другой команды ни с того, ни с сего, без злобы, для смеха: "Эй, верблюдиха, посто-ронись!"

Оглушена – легонько поплыли перед глазами деревья, параллели бельевых верёвок, ребя-та... В голове шум ярости. Последнее, сквозь пелену – испуганные глаза мальчишки...

...В сжатом кулаке пучок чужих волос. С тех пор некоторые моменты...

Дома – мама, ласковые руки, мягкие губы. Обнимает и говорит, что я ничуть не хуже остальных, что я...

Но её уже нет, а себе цену знаю. Беру твёрдый курс на спокойствие.


Вечером идём с Жоркой в кино. Старинный друг, а, скорее, очень хороший знакомый. Помню его так давно, что легко представляю лицо в любую минуту. Даже сейчас забавляюсь иг-рой воображения, хотя стоит рядом – смотри, пока не надоест.

Ростом чуть ниже среднего, широкоплеч, одет аккуратно, даже с изяществом. Карие глаза блестят откуда-то из густых зарослей длинных волос, усов, тёмной бороды.

Умный, а после университета не вырастает из младших только потому, что нет рядом твёр-дой руки, может быть, моей.

Впрочем, чушь: он и слушать не станет. Отшутится: "Извини, полон рот других забот". Знаю эти "заботы": проступают на помятом лице, глаза в красных прожилках.

После кино молчит. А мне говорить хочется!

– Женщины красивые. Правда, Гоша? Разумеется, и мужчины. Особенно благородный главный герой. Согласись, что девочки изумительные.

– Отстань, заладила одно и то же. Только зря время убили на ерунду.

– Я не спорю, но...

Подошли к переходу. Дальше начинается моя улица. Ступишь на неё – и, считай дома.

Спокойные тона заката, безветренно. Пустынно и тихо. В этом году, весной, вон там, у троллейбусной остановки, особенно ярко зазеленела липа.

Навстречу идут двое подвыпивших молодых людей. "Красавица, с нами не соскучишься". Жорка сказал, чтобы проваливали – огрызнулись, но задираться не стали. А потом, уже через не-сколько шагов, за спиной: "С её украшением, так и быть, оставляем тебе".


...Один из них убегает, часто оглядываясь, другого не вижу. Запястья в тисках крепких рук. Пристально смотрит в глаза; говорит спокойно и сосредоточенно: "Виктория, Вика, Вика..., ну что ты?" Чувствую лицо своё окаменевшим в гримасе.


Я, Георгий Миров, стою недалеко от подземного перехода через проспект и никак толком не могу уяснить: зачем?

От нечего делать рассматриваю отражения в стекле витрины. Вон и моё в светлом костюме. Может, сбрить бороду? Пожалуй, не стоит.

Машины на магистрали извиваются в мареве горячего воздуха. Муторное ожидание и ду-хота окончательно портят настроение.

Может Валентина забудет или случится что? Хорошо бы. Тогда домой поеду... Там тоже скука, просмотренные до дыр стены... То, это – без разницы. Сейчас начнётся: "Смотри, какую кофточку купила, тебе нравится? Жорка, давай поженимся". Ну, наконец, плывёт красотка...

Улыбаюсь в ответ на её улыбку. Несколько дежурных фраз и обычная точка в конце: "По-шли ко мне?"

Повернулась и первые несколько шагов идёт чуть впереди. А сзади смотрится отлично.


...Долго лежу с мерзостным ощущением липкого пота. Чертовски хочется пить, но боюсь пошевелиться: чего доброго разбужу Валю.

Снова накатила тоска. ... И гадливость... к полу бодрствованию, к бессмысленности... Сей-час, кажется, не сплю, а встану – больная голова, спать захочется. Это на меня Валентина дурно влияет.

Оделся, стараясь не шуметь, и на цыпочках (благо скрипучая дверь в прихожую осталась открытой) вышел. Ключи от квартиры кинул в почтовый ящик, они гулко звякнули в сонном подъезде.

На улице окунулся в водяную пыль. Мягкая сетка влаги ложится на лицо, прозрачными шариками оседает на ворсинках ткани.

С отчаянием утопающего обшарил карманы в поисках сигареты – пустая пачка. Очень хо-чется пить. Брошенная монета оживила металлический шкаф – в стакан плюхнулась пенящаяся жидкость. Холодная. Нёбо и язык покалывают пузырьки.

Светает. Небо освобождается от тучи. По чёрной реке мокрого асфальта усиливается поток машин.


Вечером у нас с Викой поход в кино. Чувствую себя посвежее. Отмучался на работе, по-дремал немного дома, теперь нормально.

После сеанса её обычная ироничность в нарочитом акценте болтовни на прелестях актрис. Откровенно говоря, не задевает, но быстро начинает раздражать одно и то же. Если лишний раз напоминает, что сама не красавица, то нет необходимости.

– Вика, давай поговорим о чем-нибудь другом.

Время спокойное, ещё светлое. Предвкушаю: доберусь домой, в ванну, спать...

Уже на подходе нас затронули двое подвыпивших парней.

Начали трепаться по-пустому с Викторией, обидели девушку. Пришлось размяться. Один из них, с кем решил "побеседовать" в первую очередь, убежал. Второй...

Они у меня за спиной. Она судорожно, наотмашь, пытается ударить. Он защищает лицо растерянно, неумело.

Схватил за руки, повернул к себе: "Виктория, Вика..." Её трясёт: "Ударю, ударю..." Застыв-шее подобие улыбки. Глаза без слез: пустые, невидящие, круглые.

Тут же слегка оправилась, вырвалась. И... захохотала в лицо: " Вот защитничек! Хоть бери и в рамку вставляй символом благородства. Убирайся!"


...В голове неразбериха, шершавый язык – сквернейший вкус похмелья. По привычке про-тягиваю руку за сигаретами на тумбочке. Промахнулся, нехотя открываю глаза...

Спьяна, что ли, мебель перетасовал?.. Тут же соображаю, что чужая квартира и знаю, чья именно. Моментально вспомнил вечер и, эпизодами, ночь. Болезненно шевельнулось: "Зачем?"

Сигареты, спички на полу, около тахты. Виктория, похоже, давно не спит. Молча наблюда-ет, отгородилась другим одеялом. Не спеша закуриваю; самочувствие отвратительное.

– Извини, не совсем твёрдо помню вчерашнее: башка трещит. Но, кажется, и не важно: дело сделано.

Смотрю в упор, она глаз не отводит, криво усмехается. Вижу, что всеми силами старается не стесняться. Жестом попросила прикуренную сигарету. Приподнялась, придерживая одеяло у груди, несколько раз затянулась.

– Конечно же, ничего не помнишь. Сочувствую. Подозреваю, что не прочь уточнить неко-торые подробности?

– Детали всегда полезны, но сначала хочу выпить. В крайнем случае, кофе.

– Тогда выйди, я оденусь.


Рюмка коньяка, великолепно сваренный кофе, омлет привели в хорошее настроение. После завтрака – тепло, сыто, исчезающая тревога.

Сидит с безучастным лицом. Захотелось столкнуть с молчания, просто так. Обычно её бе-сит мой великодушно-развязный тон.

– Итак, птичка, о чём ты там толкуешь? Говори, говори, не стесняйся.

Развалился в кресле, курю и наслаждаюсь струями мягкого дыма, разливающимся расслаб-лением.

– ...И потом: освобождаю от забот обо мне, тем более от каких-либо обещаний. Можешь также иметь женщин, если хочешь...

... Гарантирую: никаких претензий, ни по какому поводу. Если будет со временем ребёнок (а я, наверное, и так захочу), ты совершенно не при чём. Ни одна душа не пронюхает...

...Жора... Тебе ведь... Со мной?.. Хорошо? Георгий, если мои условия неприемлемы, по ка-ким-либо причинам, постарайся в ближайшее время не приходить. Всё.

Стало не по себе от появившейся у неё маски. И улыбка, и ярость, и запёкшаяся многолет-няя рана боли.

Заболел живот, сердце начало чувствоваться. С ужасом заметил, что не успеваю на работу. Шеф будет смотреть совиными глазами: "Снова вы, Миров, опаздываете".

– Мне пора.

Поцеловал на прощание в щёчку. Никак не отреагировала, уставилась в никуда окоченев-шим взглядом.

За дверью подумал: "Что-нибудь сказать? А что скажешь?"


Слышно, как щёлкнул дверной замок, как открылся и закрылся лифт...


Устала после вечеринки и от случившегося... Не честно с моей стороны? А почему не чест-но? А он сам?..

По давней привычке в упор перед отражением в зеркале – будто бы легче. Лицо довольно симпатичное. Если бы не ненавистная ноша... Горб, горб, горб...

Тоскливо и гадко на душе. Придёт ли ещё? Прийти-то придёт...


И зачем я всё это затеяла?

Вчера собрались у меня женщины с работы и Жорка. Уже не в первый раз вместе.

Часов около девяти начали расходиться. Попросила его задержаться: иногда помогает уби-рать со стола. Мыла посуду – он вытирал. Сказала, что есть марочный коньяк. Потом пустая бу-тылка, потом начала целовать. Действовала наверняка: знаю его как облупленного...

Так и не поняла, что подумал сейчас обо мне?


– Я же предупреждал: "Не приду".

– Ешь, ешь – чего вскипел?

– Говоришь ерунду всякую.

– Не злись, ешь.

– "Не злись", "не злись"... Устал на работе.

– Хороша работка.

– Послушай, прекрати. Дай чая.

– Да что ты ёрзаешь? Чем она тебе не угодила? Или, котик, меня стесняешься? Так не верю. У этой Ларисы действительно красивые руки. Правда, старательно тыкает их в глаза всем подряд, так что ж? Жемчужный ряд зубов – постоянно смеётся, к месту или нет, как бог пошлёт. Ну, глупа, болтлива – не порок же, зато всё на месте и нет ничего лишнего...

Есть расхотелось. Далась ей Лариска! Разболтала уже, дура, на каждом перекрёстке. Надое-ли все! Сама вон вымазалась!

– Зачем ярко накрасила губы? Очень не соответствует твоему... внутреннему облику.


В точку. Безошибочно. Сразу пропало желание говорить. Больно, даже в глазах потемнело.


Опешил от собственной выходки. Раздражение улетучилось, усталость исчезла. Осталось только давящее чувство вины.

– Ну что ты?

– Отойди.

– Ну её, эту Ларису.

– Сегодня постелю тебе в другой комнате, хорошо? Извини, устала, да и нездоровится.

Неуютная ледяная вежливость, но делать нечего – отступаю. Чёрт дёрнул... Пускай не ле-зет, а то придумала всякие фантазии... Свет клином не сошёлся…, выпить бы.


Слышу, как заскрипели суставы раскладушки, затих. Долго и бездумно лежу с открытыми глазами. Только первую минуту темнота непроницаемая, абсолютная. Вскорости разглядываешь обстановку достаточно ясно. Видны даже призрачные тени отражений в зеркале.

Не часто случается бессонница; непривычно и мучительно. Светящиеся цифры показывают два часа ночи. Наверное, уже спит.


...Уснёшь тут. Что мне в ней? Любить вроде не люблю, жалеть, кажется, особенно не жа-лею. Да и не нуждается в сочувствиях. Ого, палец в рот не клади: умна, настырна! Как с языка со-рвалось?.. А знал, что выбираю уязвимую точку... Вовсе не ради Лорки... Просто посмотрю и уйду.


Тихо открылась дверь. Я не шелохнулась. Подошёл к тахте, сел на краешек.

– У тебя красивые губы... Я не против косметики... В то наше первое утро хорошо помню их слегка припухшими... Ты вообще была такая, как... Свободная и ...безразличная... Не то. Чепу-ха... Вика?..


В горле сильно щекочет. Хочется заплакать громко, навзрыд, не сдерживаясь. Нет!

Невозможно проглотить мешающий комок... По щеке катится слеза. Хорошо, что не видно.

– Жора, действительно очень нездоровится, не сердись.

Осторожно отстраняю его. Стараюсь предельно смягчить отказ извиняющимся тоном. Не сомневаюсь: теперь уснёт со спокойной совестью прощённого.

В комнате по ночному тихо, даже шаги наверху прекратились. Силуэт торшера. Мама лю-била читать книгу в кресле возле него. На фоне светлеющего окна тени горшочков со столетником и цветами. Они помнят мамины руки.

После её смерти – острые приступы одиночества. Одна. На всём белом свете без близкого человека. Хандра и беспросветность затягивали в полное отчаяние, но и оно не приходило...

Однажды, как прозрение, решение перекроить жизнь. Человек же я! Живой! Свободный! Сама себя в клетку двух комнат посадила и сижу?! Переверну всё назло всему: безжалостной смерти, назло своей дурацкой судьбе, назло...

Опять накатились слезы. Разбабилась. Фу!

Маме всегда было трудно со мной, а когда кончала школу – и того хуже.

Как-то разобиженная чьим-то случайным, да и не в мой адрес, словом, остро отреагировала на фразу: "...у тебя будет дочь..."

– Не будет у меня никого: ни дочки, ни сына, ни мужа. Ни любовника. Мама, я урод.

Она устало опустила руки. Помолчали.

– Вика, ты сильная, и счастливой будешь обязательно.

– Мне сейчас хочется дружить с парнем, моим парнем.

– И так полно друзей, бог не обидел.

– Тут права: всегда много, но до момента, когда расходимся. Провожают до дверей компа-нией, а сами парами...

О, моя мама, сколько раз твоя улыбка, оптимизм и слёзы помогали, давали точку опоры.

В том разговоре неожиданно, невпопад она залилась смехом, растворила в нём мой яд. "До-ченька, я подумала... Я сейчас хотела ответить: "Так соблазни кого-нибудь и роди ребёночка". Мы громко рассмеялись. Всё стало на свои места и без иллюзий.

Сна ни в одном глазу, даже прилив бодрости. Поднимается возмущение против себя: сделала пол шага и в крик, и на попятную? Я женщина! Обладаю всем, что должно быть у женщин. У меня здоровый выносливый организм. И я сделаю реальностью своё желание, своё назначение, смысл: быть женщиной и матерью!

Бешено бьётся кулачок сердца, пьяная от пульса крови в висках. С единственной оставшей-ся мыслью-приказом иду к раскладушке. Начала целовать сонного и ничего ещё не понимающего. Гладила лицо, волосы...

Не спали всю оставшуюся ночь.


... Познакомились лет десять назад на вечеринке. Она – центр всеобщего внимания, душа веселья, неистощимая выдумщица. Физического недостатка девушки никто не замечал. Сначала показалось нарочитым, или даже лицемерным, но скоро и сам видел только большие смеющиеся глаза.

Вика работает медсестрой в нашем институте. Начитана, интересный собеседник. Рассуж-дает здраво, с пониманием жизни. Женщина умная. Спокойно и с достоинством несёт свой крест.

Это вид снаружи, а внутри клокочет бешеный темперамент. Как ловко меня обработала! Давно подозревал, что влюблена, но чтобы так смело и напористо ...

Теперь пытается объяснить случившееся фантазиями на тему о смысле жизни, рукотворно-сти счастья... Чепуха, да и только. Суть в том, что влюблена в меня – вот и весь разговор.

Обстоятельно изложила свой придуманный сценарий тогда же, утром, в первый раз.

– Почему я? Мужчины не обегают тебя стороной, думаю, не трудно было найти другого исполнителя.

– В тебе уникально собрались весьма ценные для меня особенности:

холост;

нет, не только моральных предрассудков, но и вообще понятия морали в отношении к женщинам, а значит – уйдёшь, и как в воду канул;

умеешь молчать;

и, самое важное, знаю тебя наизусть.

Итак, повторяю: я хочу, чтобы ты приходил, а, ещё лучше, живи у меня. И потом: освобож-даю тебя от забот обо мне, тем более от каких-либо обещаний, можешь так же иметь женщин...


В комнате жарко. На полу белеет сброшенное одеяло. Довольно ощутимый сумеречный свет позволяет видеть лежащую на спине Викторию. Курю.

– Вика, ты меня любишь?

– Не знаю. Никогда не думала об этом.

Резануло слух: "Раньше не думала". Хитрит, ой хитрит! А если, правда? Если холодный расчёт и галиматья планирования счастья, единственные мотивы её агрессии? В шкуру подопыт-ного кролика меня ещё никто не рядил. Но, чёрт возьми, всегда любила! Или никогда?

Устроилась на приподнятой подушке, нога на ногу.

– Со мной хорошо?

– Да.

– Лучше, чем с Ниной?

– Что?!

– Видела: время от времени таким щедрым жестом поправляет грудь, как преподносит.

– Следишь?

– Ещё чего не хватало! "Добрые" люди считают своим долгом... Я пропускаю мимо ушей трескотню, но бывает, хватает случайного слова.

– Больше не буду.

– Как хочешь, я так.

– Нет, действительно. Совсем исправлюсь.

– Сколько волка ни корми... Да, кстати: у меня будет ребёнок. Как ты на это смотришь?

– Твои слова относительно моей независимости в силе?

– Конечно.

– Значит мне безразлично.

– Я пошутила, чтобы посмотреть на реакцию.

– Тем более, спи.


Лето удалось на славу. Солнце, дождь сменяют друг друга без изнуряющих промежутков. Хотя и начался август, но нестриженые и некошеные травы в ботаническом саду стоят сочные, высокие. И только жёлтая прядь в зелёной шевелюре липы да фруктово-ягодное изобилие напо-минают о скорой осени.

С удовольствием отмечаю, что мне не жарко, несмотря на погожий день. Сработала давняя привычка: особенно тщательно следить за одеждой.

Сегодня выбрала белые туфли на низком каблуке. Льняной костюм, голубая кофточка.

Ветерок приятно пробежал по открытой шее, проник за ворот и там растворился. До чего здорово твёрдо стоять на ногах! Думаю, что не очень выделяюсь на улице, хотя бы с первого взгляда...

Немного поташнивает, но именно это оттеняет радость победы. Почему у природы всё так долго? Ещё семь месяцев ждать. Целую-целую вечность! Если бы, например, сократить срок, ска-жем до шести месяцев, нет, до трёх... Ну, это уж слишком, конечно, но хотя бы до шести. Боже, какие глупости лезут в голову!

Надо купить коляску, лучше коричневую. Ванночка, конверт – целый ворох праздничных покупок!

Тошнотворный комок под горлом зашевелился сильнее. Приостановилась – стало легче.

Отличный день! Ветер треплет кроны каштанов, освежает лицо. Когда-то уже было так же хорошо: зайчики лощёной стороны листьев... Безотчётное ощущение счастья.

Нужно спешить. Жорка сейчас придёт с работы. Зачастил парень, пора давать от ворот по-ворот. Всё равно ведь исчезнет, а я прирастаю. Потешился для разнообразия с безобразной – до-вольно, пора и честь знать.

У самого подъезда догнал меня. Молча подошли к лифту.


Настиг Вику у самого дома. Крепконогая, плотная, невысокого роста. Тёмно-русые волосы, большие серо-голубые глаза. А когда день безоблачный – голубые.

Идёт смело, даже без тени неуверенности, и поэтому, наверное, не вызывает жалости. Не-естественно распрямлённые и приподнятые плечи, выпуклость там, где должно быть ровно...

Последнее время как-то уж слишком независима. Даже нарочно это подчёркивает, подвесив дамоклов меч неприятного предчувствия. Моментами ясно ощущаю, что в жизни женщины что-то изменилось. Новое решение? Экстравагантная фантазия?


Молча поднялись на шестой этаж. Он открыл дверь своим ключом. Молча вошли в прихо-жую. Я сразу в ванную, оттуда на кухню. Мельком, через приоткрытую дверь, увидела его в крес-ле с газетой в руках. Быстро приготовила поесть, позвала к столу. В ответ:

"Виктория". Я промолчала.

– Вика, иди сюда.

Голос из комнаты звучит настойчиво. Вхожу. Газета брошена на журнальный столик. Геор-гий стоит.

– Что с тобой происходит? Давай поговорим.

– Да, кажется уже пора: не приходи, пожалуйста.

– Как, почему? За что? Надоел? Нашла другого исполнителя? А твоя программа? Ты же хо-тела ребёнка. В кусты? Отступаешь? Пустой звон планов и разговоров! В конце концов, я не хочу уходить!

– Давай по порядку, без суеты. Насчёт отступления ты не прав. В основном я добилась того, чего хотела, и большое спасибо за это. Думала скрыть, ну да ладно, ты имеешь право знать: я действительно беременна. Это – самое главное. В остальном?.. Тебе лучше уйти сейчас, пока я не сильно привязалась. Предельно ясно, что не особенно задержишься.

– Вовсе не ясно.

– Ну, ну?

– У меня появилась стабильность в жизни.

– Зачем?

– Не знаю, нравится. С твоим появлением работа продвинулась. Даже шеф похвалил. Я не-плохой.

– Ого, Миров в фаворе! Ну да бог с тобой, искренне рада. А насчёт "неплохой", так чем же, интересно узнать?

– Не хуже других.

– Ты же постоянно скандальчиком попахиваешь. Те же женщины, я, в конце концов. И, ко-нечно, чуть взялся за работу, кругом "ура!" Его запихивают в рамки благопристойности, а он и рад.

– Мне деньги за это платят.

– Перестань ломать комедию. Лентяй и пьяница. Вот тебе напоследок.

– Я не уйду.

– Будь по-твоему. Только ведь знаю, чем кончится.


Сквозь сон слышу: "Вставай". Прохладная рука легла на плечо. Вика уже причёсанная, подкрашенная.

– Быстро поднимайся, а то опять будешь глотать бутерброды, не пережёвывая.

За завтраком вспомнил: позарез нужно, но не смогу попасть в библиотеку. Она предложила свои услуги. Очень приятно и удобно.

Вечером книги лежат на столе.

– Пока тебя не было, я их полистала. Знакомые места встречаются, ходила в кружок микро-биологии. Говорят, тебя на работе не узнают.

– Случайность, я же лентяй и пьяница. Списал под хмельком пару абзацев из своей ди-пломной работы, да пару строк из хорошего автора. А на утро, с больной головой, кое-что наобум проверил. Случайно получилось.

– Ну-ну, остряк-самоучка. А почему раньше не удавалось?

– Недосуг было, обстоятельства разные, трения.

– Если смогу чем-нибудь помочь – располагай моим временем. Вечера у меня свободные.


Серьёзно, внимательно смотрит в глаза. Поднялся и поцеловал.

Его работа оказалась обширной, захватывающей. Тут дел на всю жизнь хватит. На его или на мою жизнь?


Подошли новогодние праздники. Сегодня в институте вечер. Настроение великолепное: меня, Мудрова, хорошо помянули! Я тоже кое-что могу и на высоком уровне. Скорее, скорее... Наверняка уже дома, конечно же, обо всём знает.

Открыл дверь, скинул пальто и почти вбежал. Нашёл её в кресле у торшера с книгой в ру-ках. Заметно округлилась в талии и необыкновенно горда этим. Весело пропел на тут же сочинён-ную мелодию:

– Виктория, Виктория, Виктория... Приоденься и...

– ... на вечер не пойду. Думаю, правильно угадала.

– Ух, какая прозорливая! Тогда: очень прошу – будь Мировой Викторией.

Пауза неловкого молчания. Она захлопнула и отложила книгу.

– Что случилось? Хочешь уйти? Так и знала. Но почему именно сейчас? Что ж, иди, иди!..

– Да ты что? Очередной парадокс? Повторяю: "Прошу, будь моей женой". Ходит по комна-те, жестикулирует.

– Можешь ничего не объяснять. Именно на законном основании и надоем быстро. Верный способ соскучиться. Я так и знала, я так и знала...

Снова села, взяла книгу, вернула её на место, встала.

– Нельзя волноваться в твоём положении. Если хочешь, не будем оформлять брак...

– Только и надо, чтобы я отказалась. Пожалуйста!

– Ну, дела! Прошу успокойся. Поговорим потом.

– Нет, сейчас!

– Тогда вот что! Выходи за меня замуж и точка. На вечер пойдёшь?

– Нет.

– Пока, скоро вернусь.


Друзья пытались затянуть в буфет. Я категорически отказался, и, в свою очередь, предло-жил пойти к Виктории.

Конечно же, про нас давно известно, шила в мешке не утаишь, но ребята долго не согла-шаются. То ли стесняются, то ли побаиваются: наслышаны про острый как бритва язычок.

Чутьё у неё необыкновенное. И как догадалась? В квартире убрано; обеденный стол покрыт скатертью.

Хозяйка искренне рада гостям, радушна, весела.

Возникшая сразу натянутость быстро рассосалась благодаря её безошибочному умению за-нять людей. И, если медсестру большинство из пришедших знало лишь "на взгляд", то она почти всех могла назвать по фамилии, шутила: "Специфика профессии".

Несколько минут суматохи на кухне, смех, звон расставляемых тарелок, рюмок. Ощущение праздника усиливается, удесятеряется каждую секунду. Уже после первого тоста в комнате царит гармония весёлого настроения, доброго человеческого общения, раскованности. Колкости и остроты Вики неистощимы, обворожительны.

Песни, были-небыли... Сам по себе возник и стал общим разговор о моей новой работе.


Мой Жорка заводила, бесконечный источник всяких "басен" – душа компании. Теперь ка-жется, что именно таким я его помню и люблю с давних пор, с первой встречи.

Гости прощаются долго, явно не хотят расходиться. Говорят, что лучшего праздника им и присниться не могло, что я чудо из чудес, что меня надо непременно украсть у скряги Георгия. Грозят не оставить дом в покое. И каждый старается поцеловать на прощание.

А когда он, проводив их, вернулся, весь пахнущий холодом, слякотью и вином – мы целу-емся. Просто целуемся, едва ли не в первый раз... И я не верю, что это есть.


Только открыл глаза и посмотрел на неё, и она тоже смотрит на меня, тоже только что от-крыла глаза. Спросила:


– Голова болит?

– Ни капельки.

Улыбнулась. Мне стало весело, и я засмеялся. Мы хохочем, как сумасшедшие.


Зима уже начинает сдаваться, но всё ещё именно она задаёт тон погоде. Я тепло одета: коф-та и свитер, так что не холодно, а дождь со снегом в лицо даже приятен. Сегодня решила пройтись по магазинам. В универмаге много народа, душно, толкаются – быстро выхожу.

Кафетерий заманил вкусным запахом. С чашечкой горячего кофе подошла к свободному столику у самой витрины. Пью маленькими глоточками, смотрю прямо перед собой на улицу.

Напротив пестрит обложками журналов боковая сторона газетного киоска. К невидимому отсюда окошку спереди подходят люди. Часть пространства позади пуста.

В закоулке за киоском появилась женщина. Она неестественными рывками подносит папиросу к губам. Каждый раз ей это удаётся с видимым напряжением.

Нарушенная координация движений усугубляется, очевидно, принятой дозой алкоголя. Из сумки торчит старательно закупоренное горлышко.

Испитое, с помятой жёлтой кожей, лицо выглядит на все шестьдесят лет, хотя, приглядев-шись, можно дать около сорока. Неожиданная аккуратность в одежде совершенно не вяжется с допотопной замызганной сумкой, висящей на сгибе руки.

Стоит и курит за киоском, где её никто не видит. Я наблюдаю из-за стекла, и боль сжимает голову.

Резче обычного дёрнулась рука – окурок упал на грязную землю. Колечко дымка оторва-лось от него и улетело. Женщина попыталась поднять, ещё попытка, ещё раз... Рука упорно не хо-чет брать...

Смотрю, как заворожённая, оцепенела. Хочу уйти, не могу, нет сил сдвинуться. Хочется подойти и помочь, и выдержать за это брань, ярость, плевок...

Так и не подняла, выпрямилась. Лёгкое подёргивание головой.

Больше не в состоянии выдержать пытки, чувствую – упаду.

... Долго бродила по городу, не замечая людей, не помня своих слов, своих ног...


– Что с тобой? Приляг, успокойся. Тебя обидели? Кто тебя обидел?

– Не спрашивай, ничего не спрашивай. Расскажу потом. Всё, всё расскажу. Потом...

Заплакала. Первый раз открыто, горько, как никогда в жизни. Не хотелось, да и не перед кем, и незачем сдерживаться.

© Р. Якубовский, 1992 год