Порфорсные охоты

Эта работа предлагалась для публикации в «Российскую охотничью газету». Опубликована.
Порфорсные охоты

Из словаря А.Д. Талья: «Байкер» - мотоциклист, иногда сумасшедший»

Сколько я себя помню, я все время с овцами. Иногда в детстве мне казалось, что ночные звезды, дневное солнце, нескончаемые барханы и невозмутимые барашки - это весь мир,  другого нет.
Наверное, так и было. И мои родители, и родители их родителей, и их родители всегда были пастухами. И не знаю, будет ли когда-нибудь разорвана эта бесконечная, как череда песчаных холмов, жизненная цепочка. Еще меньше я себе представляю, что произойдет в нашем поколениями сложившимся жизненном укладе, если исчезнет трава долин, которой питаются овцы, если исчезнет вода из бегущих с далеких гор речек, которую мы пьем. Тем более для меня невозможной вероятностью покажется, если я уйду от этой природы, прогнав из своей жизни нежных и безобидных созданий Аллаха.
Отец рассказывал, что когда-то, где-то вдали гудящая цивилизация редко заглядывала в нашу юрту, отдаленную от наезженных путей караванными верблюдами. В то время то охотник, заглянув к нам на огонек по пути в горы, рассказывал небылицы об оседланной джигитами «шайтан - арбе», бегающей быстрее самого быстрого скакуна. То сын богача, приехавший забрать для продажи каракулевые шкурки, говорил об этом же огнедышащем и извергающем искры чудовище - якобы он возит людей и товары между большими аулами, в подтверждение любовно поглаживая новенький приклад винтовки, на которую с завистью бросал взгляды дед. Аксакалы шутили: «Шелковый путь стал железным».
Нельзя сказать, что значительно многообразнее стала жизнь овцеводов, но со временем облегчить ее удавалось. Плоды далекой кипучей жизни заполнили наш быт. Охотничье оружие давало нам силу защиты от врагов овец, артезианские скважины обеспечивали их водой. Вместо таких милых и невозмутимо-упрямых осликов мы стали приобретать мотоциклы, с их помощью быстрее можно управляться с отарой. Увидя столбы, увенчанные проводами, с уверенностью можно было сказать, что там куда они ведут, есть свет и телевизор. Не влекло меня это всевидящее око. Нравится мне одиночество, если можно одиночеством назвать жизнь с моими ходячими шерстеносителями. Всегда просил направить меня на самые дальние пастбища. Туда завозился запас бензина для «ослика», строилась из проволоки временная кошара и ставилась юрта. Практически на неделю, а то и на две, до следующего приезда машины, я оставался один на один с палящим солнцем и с заботами о моем стаде.
В ауле, в котором жили ставшие старенькими родители, я сблизился только с сыном лучшего друга моего отца. Был он непохож на всех. На несколько лет моложе меня. Имел нескладную фигуру. Очень высокого роста, с длинными руками, которые постоянно хотел куда то спрятать или чем то занять. Нелепые очки, увеличивающие и так большие глаза, делали его лицо похожим на пришельца из неведанного мира. Уехав когда то из родного дома, он в городе закончил школу, успешно сдал экзамены в педагогический институт, по окончании которого поступил на государственную службу. Проработав  несколько лет, ушел в редакцию газеты. Обязательно, не реже одного раза в год, приезжал в отпуск к родителям. Может, его привлекла моя диковатость, а может, мой отец попросил, чтобы он общался со мной. Наши встречи стали чаще и сказать, что они были мне неинтересны, было бы неправдой. Он был кладезем неизвестных мне сведений, с удовольствием отвечал на все мои вопросы и часто читал отрывки из своих произведений.
Вот одно из них, идентичность оригиналу не могу гарантировать.
«Первый гонорар»
Получил сегодня первые деньги за статью в журнале, это случилось в тридцать пять лет, прожитых, наверное, не бесполезно (кто же сможет определить свою пройденную жизнь ненужной?). Какое славное чувство испытал получив гонорар! До этого я проживал только жалование служащего государственных должностей.
Возможно, тоже самое чувствует вырастивший пшеницу, убравший и смоловший ее в муку, наслаждаясь горячим кусочком хлеба, только что извлеченного из домашней печи.
Отличие от хлебороба незначительное: зерно брошенное в землю, питаясь ее соками, утренними туманами, росами, небесными дождями, само набирает силу и, превращаясь в колос, устремляется к солнцу.
Писатель же превращается в каждый стебелек, в каждое созревшее и согретое его вниманием зернышко, в каждый листочек своего произведения и наполняет их питательными соками - словами, буквами, предложениями. Установленные, только в его волей определенной последовательности, они превращаются в прекрасное, если согласуется с внутренней гармонией души написавшего их. Как хочется, что бы этой гармонией владели все. Какая несправедливость богов Олимпа, творителей мирозданья, раздающих талант далеко не каждому.
Мнемосине, жене Зевса и одной из богинь Олимпа, покровительнице служителей наук, поэзии и искусств, не удалось уговорить мужа родить десятую дочку - музу, которая бы смогла помогать матери вдохновлять сочинителей прозы.
Удел Олимпийцев общаться на языке поэзии, с моей точки зрения высочайшем даре природы. И Пегасу нелегко приходится, посещая поэтов. Ему не до прозаиков - не хватает времени и, взмахнув крылами, он улетает, второпях не обращая внимания на призывы лишенных поэтического дара повествователей. И Мельпомене, и Талии (музам трагедии и комедии), являющимся ближайшими подругами великих В. Шекспира и Лопе Де Вега, наверное, приходилось снисходить до общения с прозаиками. Эх музы, музы! Вы капризны, недотроги, нежны и неуступчивы. Но уж если понравится кому-либо из вас ваятель, не избежать ему длительных счастливейших мгновений встреч за неспешной беседой с посланницами богов.
Меня всегда поражало разнообразие и огромные возможности людей, посвятивших себя тому или иному виду искусства. Казалось бы при ограниченных основополагающих исходных данных амплуа, которому они себя посвятили, например в музыке это всего лишь семь нот, композиторам на протяжении многих веков удается удивлять такими не похожими друг-на-друга произведениями, заставляющими сердца людей сжиматься, страдать, любить - по своему переживая, созданные душой авторов, сочетания звуков. Художникам всего семью основными цветами оптического спектра(«каждый охотник желает знать где сидит фазан»), которыми наградила природа, удается совершать чудеса. Кажется, что если даже бесчувственный камень принести в Эрмитаж, Третьяковку или иной храм, то и он расцветет прекрасным, увидев произведения мэтров, собранных в хранилищах музеев. Иногда двухцветные, черно-белые, фотография или полотно графики, заставляют задуматься человечество о жизни больше чем, смешанные неумелой рукой, все цвета радуги.
Наверное имеет ограничение и количество движений человеческого тела, но великая Терпсихора смогла не оставить равнодушной людей к ее чарам - балет тому самое яркое подтверждение. Возможно, вдохновленные ее пластикой движения, Афродита и Эрот смогли помочь создать известнейшую книгу любви «Камасутру».
Нам, поклонникам прозы и поэзии, повезло больше - 26 букв английского или французского, 33 буквы русского алфавитов, до 50 тысяч иероглифов китайского языка раскрывают еще более широкие возможности.
Многому прекрасному научились еще люди и, возможно, в наше время нельзя найти какую-нибудь сферу деятельности, где бы один человек от начала до конца совершил весь цикл содеянного им.
 Но какой был прекрасный этот первый в моей жизни гонорар! Не как материальная оценка затраченного труда и, боюсь этого хвалебного слова, таланта, но как оценка возможности быть причастным к тем, кто дарит радость людям пережить то, что сам когда то внял сердцем и душой.
Да здравствует Мнемосина!»               

Чем я мог отплатить, рассказчику и интереснейшему собеседнику, слушая его с открытым ртом. Вот и делился я с ним своими мыслями, думами о пережитом и придуманными рассказами...
Что спит во мне? Где закрыто за замками сознания пережитое мною чувство летящего над степью беркута, парящего над облаками, медленно облетающего свои владения. Много видели эти долины и горы. Далеко шла слава Парфянского царства, но еще быстрее летело известие о великом Искандере - завоевателе вселенной. Поднимается над долиной облако пыли колесниц македонского воителя. Упала пыль на землю. На Нису, покоренную столицу - жемчужину Парфянского царства, расположенную в предгорьях Копет-Дага.
Не было места на земле от Македонии до Инда, где бы не славили имя полководца.
Лучший ученик Аристотеля, который в свою очередь получил знания от самого Платона, он же, как известно, был воспитанником Сократа, прославил себя не знаниями законов бытия, но мечем, которому склонились все народы в местах где проносились его колесницы или выстраивалась, ставшая знаменитой, фаланга. 
Не стала философия религией, которой бы поклонялись народы, не было у нее храмов, кроме школ для избранных. В 33 года умер Александр и распалась его империя.
Но уже через триста лет, в этом же возрасте, будет казнен уроженец Назарета - Иешуа Га Ноцри, оставивший после себя великую власть, власть над умами миллионов людей. Не счесть ему храмов на земле и поклонов живущих.
Слава обоих не обделила! Чья власть долговечнее?
Много еще помнят горы, долины, пустыня и их обитатели. Прошли столетия и тихую, мирную, размеренную жизнь попрали копыта восточной чумы - полчища Чингиз-Хана и его внука Хана-Батыя наводнили Евразию. Немало изворотливости, хитрости и отваги пришлось проявить великому полководцу Тамерлану, прежде чем разгромить то, что казалось непобедимым в веках - Золотую Орду. Наградой ему стали Шелковый Путь, проложивший теперь дорогу в Средней Азии и внук Улугбек - великий ученый, просветитель и государственный деятель.
Наша земля перекресток величайших исторических событий, я часть тех кто здесь любил, страдал, воевал за свое жилище, был беден и богат...
 Дорога. Мне больше нравится если она бежит между лесопосадками. Асфальтовое полотно дымится испарениями в дали. Деревья, как заставки в клипах, сменяя друг-друга, убегают назад. Рычание двигателя двухколесной ракеты и шелест шин постоянные спутники движения. Могучий железный конь бездумен, он подчинен только мне. Легкое движение руки и отдельно стоящие деревья, сливаясь, превращаются в сплошную непроницаемую стену - как скорость меняет картину природы. Мой путь к озеру. Жару, сбиваемую в пути ветром летящего мотоцикла, приятно будет сменить прохладой воды, спрятавшегося между барханами, колдуна.
Душе радостно. Радостно ощущать свободу, которую дает влюбленность в жизнь, в скорость, в сознание дерзости, недоступной многим - управлять мощностью полета. Какое это чудо слиться с гудящим металлом и страдать только от сознания того, что не лечу в вышине. Часто мечтаю, что бы дорога в один миг прервалась обрывом и мой прыжок в пространстве был бы настоящим полетом птицы, пусть даже последним.
Мотоцикл! Полюбил я эту нехитрую и безотказную даже в песках технику, мог разобрать и собрать двигатель с закрытыми глазами. С ним и с вертикалкой ТОЗ-34 я не расставался - лучших помощников в пустыне нет.
Да, конечно, это как в театре, если на стене декораций висит ружье - оно должно выстрелить. И если в тексте идет речь о «тозовке», а в названии рассказа об охоте, то должна быть охота.
Я гордился тем, что мне удалось увлечь моего собеседника таинством познания величия природы. Своего ружья у него не было, но он брал на охоту отцовское, которое было радо один месяц в году крепко прижиматься к щеке охотника, быть объектом внимания, когда его чистили и смазывали или почитания, слушая возгласы восхищения от удачного выстрела далеко и метко битой дичи.
Много прекрасных мгновений нам доставалось у берега озера. Частым посетителем его, когда Реджепа не было в ауле, я был один. Если нам не хотелось оставаться на ночевку, мы, построив засидки из прибрежного камыша, уезжали домой, а ранним утром, еще по темноте, возвращались и, тихо переговариваясь, ожидали прилета гусей, лысух или уток. Редко были без трофея или, на худой конец, без выстрела.
Больше нравилось проводить ночи у костра. В нем всегда стоял, похожий своей высотой и стройностью на минареты, кундюк (толстостенный чайник, способный не прогорая выдерживать пламя костра). Озлобленно пофыркивая кипящей водой, он гасил угольки саксаула, призывая засыпать щепотку целебного зеленого чая. Если спать не хотелось, то, полулежа на кошме, мы предавались воспоминаниям или в беседе, или молча, смотря на горящие звезды, которые, захватив темное небо после угасшего солнца, готовили серебряный путь своей ночной хозяйке - луне.
Каюсь, но однажды я все-таки совершил преступление. В то время в наших краях развелось очень много зайцев-толаев. Охотится за ними без снега было практически невозможно, следы или не были видны на глинистой почве, либо мгновенно исчезали, сдуваемые с песка легким ветерком. Но где же взять снег в Туркменистане? Дефицит. А так хотелось сделать приятное моему новому знакомому. И вот однажды, захватив с собой ружье, шахтерский фонарь, отражатель с лампочкой которого крепился к  аккумулятору длинным проводом, я уговорил его на браконьерство - ночную охоту с мотоцикла. Она проходила в нескольких километрах от аула, в местах изобилующих высохшей солончаковой почвой- такырах, представлявших собой в безслякотное время ровную, как гладь штильного моря, поверхность.   
Охота могла состоятся или при наличии мотоцикла с коляской, в которой бы сидел охотник, но это было невозможно из-за ее отсутствия, либо поместив стрелка на заднее сиденье, позволив ему сделать прицельный выстрел по, бегущему в свете луча фары мотоцикла или фонаря, зайцу - что получится. Получилось!
Медленно двигаясь в кромешней тьме по такыру и поворачивая голову то вправо, то влево мне удалось выхватить из темноты светлым пятном фонаря, прикрепленным к шапке, убегающего зайца.
Резкий разворот ревущей машины в его сторону и ... Незабываемый азарт погони. Вот цель ближе, еще ближе, кусая в нетерпении губы, кричу: «Пора».
Напарник привстает на сиденье и через мою голову стреляет - есть. Бог любит троицу. Мы упаковали, добытого таким же образом, еще одного зайца в рюкзак и поехали обследовать очередной такырник. Все повторилось, но этот маленький помощник шайтана оказался слишком шустрым. Понукаемый мною, взревев всей своей мощью, мотор вышел на предел и его сумасшедшая скорость резко уткнула переднее колесо мотоцикла в начинавшийся за такыром бархан - поздно я его увидел.
Это сейчас я вспоминаю все произошедшее с легким налетом юмора. Тогда же было не до шуток, мы вылетели из седла как утки, делающие свечку, от плохого выстрела. Мне повезло больше - прокатившись как перекатиполе  по песку и заработав несколько ссадин и кровоподтеков, я уткнулся в зеленый куст саксаульника. Реджеп тихо стонал невдалеке, подбежав я попытался приподнять его, но он вскрикнул, схватившись за левую руку - она неестественно висела и, как оказалось, была сломана ниже локтя. Наложив быстро шину и шепча слова благодарности проведению за то, что мы легко отделались и мотоциклу за то, что он не отказался нас привести домой в ночи, мы завершили эту памятную охоту.
Было преступление, было и наказание.
Потом я еще целый месяц приходил по вечерам к другу и развлекал его рассказами.
Где то время, когда вонзал я пятки в бока взмыленного ахалтекинца? Страстным криком ввысь, перекрывающем топот скакуна, призывая моих гепардов догнать летящий впереди нас оранжевый комок степной лисицы.
Будет ли еще свист ветра в ушах, блеск яркого солнца заката. Вот брошены поводья не приостанавливающей бега лошади. Лук сорван из-за плеча, в него, как влитая вросла стрела, выхваченная  из колчана. Еще усилие и, вот уже обгоняя ветер и летя быстрее падающей звезды, она, вонзившись, вырывает крик из,  кусающей в злобе наконечник, дичи. Победный бросок гепарда, через мгновение гордо подающего мне в руки добытый нами трофей, довершает охоту. Какие краткие, но так влекущие всегда, мгновения счастья не помнить... Растаяв в единстве мощности движения и силы вечности охотничьей страсти.