Брачные игры

Брачные игры


Введение


Игра - вид непродуктивной деятельности, мотив которой заключается не в ее результатах, а в самом процессе.
(Из советского энциклопедического словаря)

Игры брачные - особые формы поведения, стимулирующие созревание половых продуктов и готовящие партнеров к периоду размножения (различные формы токования самцов, “ухаживания” за самкой и т.п.). Игры брачные служат одним из механизмов полового естественного отбора. Психолого-физиологический смысл игр брачных в их сигнальном характере, дающем информацию о готовности к половому акту. В ряде случаев они - начало длинной безусловнорефлективной цепи реакций, необходимых для успешного воспроизводства потомства (строительство гнезда, норы, выкармливания детенышей и т.п.).
(Из популярного биологического словаря Н. Реймерса)

Врожденные рефлексы - врожденные рефлексы И.П. Павлов в его учении о высшей нервной деятельности называл безусловными, а выработанные в течение жизни - условными.
(Из советского энциклопедического словаря)

Рефлексы - рефлексы -  реакция организма на раздражение рецепторов. Возникшее возбуждение передается в центральную нервную систему, которая отвечает  на него так же возбуждением; последнее по эфферентным (двигательным, секреторным и др.) нервам передается к различным органам (мышцам, железам, и др.).
(Из советского энциклопедического словаря)
 
Часть первая


“И устарела старина
И старым бредит новизна”

(“Е.Онегин” А.С.Пушкин)
I
Поэзия

Ничего мне не предвещало этого рассказа, если бы...
Если бы я не встретился с томиком поэтического сборника из серии Классики и Современники. В нем, несмотря на название “Русская лирика ХIХ века” с соответствующей подборкой поэтических произведений мне болью достались строки...
Строки самых лучших поэтов России, посвященные своему отношения к Вере, Царю, Отечеству. Основная тема - любовь была почти вне политики и если в строках о любви и звучала боль, то это была боль счастья. Об этом мне будеться говорить с вами во второй части моего повествования, которое тоже начнется со слов: “Ничего мне не предвещало этого рассказа, если бы...”
Выбираем ли мы для совместной жизни Веру (бога), Царя (власть, силовые ведомства, спецслужбы, КГБ, закрытых и открытых агентов охранки, говорящие СМИ, говорящую улицу - толпу, чернь), Отечество (зыбитый предыдущими народ, продаваемую за рубеж землю, томящихся в тисках нищеты и унижений талантов)?
Нет! Это они нас выбирают, перебирая в гнилой картошке, которую сами и вырастили (кроме, пожалуй, Отечества).
Так, что же это за строки лирического сборника, о которых я только, что упомянул. Представляю их вашему вниманию.
Стихотворения, из-за желания сэкономить ваше время, не представлены полностью, но в достаточной степени характеризуют отношение истинных патриотов за судьбу Родины и раскрывают их взгляды к тем, к кому, прикрывающимся властью, бездарностью, адресованы нелицеприятные строки - постоянным, ежедневным ежесекундным гонителям неординарности! Те, в свою очередь, обладая или деньгами или политической властью, наняв умы, начинают преследования, включив на полную мощь подлость толпы, черни, закрытых и открытых агентов охранки, говорящей улицы, говорящей СМИ.
(Подчеркивание строк поэтов мое).

Александр Пушкин

***

Деревня

“...Но мысль ужасная здесь душу омрачает;
Среди цветущих нив и гор
Друг человечества печально замечает
Везде невежества убийственный позор.
На пагубу людей избранное судьбой,
Здесь барство дикое, без чувства, без закона,
Присвоила себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца. ...”

***

“Мое беспечное незнанье...”

“...И взор я бросил на людей.
Увидел их надменных, низких,
Жестоких, ветреных судей,
Глупцов, всегда злодейству близких.
Пред боязливой их толпой,
Жестокой, суетной, холодной.
Смешон глас правды благородной,
Напрасен опыт вековой.
Вы правы, мудрые народы,
К чему свободы вольный клич!
Стадам не нужен дар свободы,
Их должно резать или стричь,
Наследство их из рода в роды -
Ярмо с гремушками да бич. ...”

***

Поэту
 

“Поэт! не дорожи любовию народной,
Восторженных похвал пройдет минутный шум;
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,
...”


***

(Из Пиндемонти)


“... Иные, лучшие мне дороги права;
Иная, лучшая потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа -
Не все ли нам равно? Бог с ними. Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права... ...”


Вильгельм Кюхельбекер


***


19 октября


Мне ангел песней рай в темнице душной
Когда-то созидал из снов златых;
Но без него, не труп ли я бездушный
Средь трупов столь же хладных и немых? ...”


***

Участь русских поэтов


Или болезнь наводит ночь и мглу
На очи прозорливцев вдохновенных,
Или рука любезников презренных
Шлет пулю их священному челу;
Или же бунт поднимет чернь глухую,
И чернь того на части разорвет,
Чей блещущий перунами полет
Сияньем облил бы страну родную.

Николай Языков

***

Элегия


Свободы гордой вдохновенье!
Тебя не слушает народ:
Оно молчит, святое мщенье,
И на царя не восстает.

Пред адской силой самовластья,
Покорны вечному ярму,
Сердца не чувствуют несчастья
И ум не верует уму.

Я видел рабскую Россию:
Перед святыней алтаря,
Гремя цепьми, склонивши выю,
Она молилась на царя.


Кондратий Рылеев

***

“Я ль буду в роковое время...”


Я ль буду в роковое время
Позорить гражданина сан
И подражать тебе, изнеженное племя
Переродившихся славян?
Нет, не способен я в объятьях сладострастья
В постыдной праздности влачить свой век младой
И изнывать кипящую душой
Под тяжким игом самовластья.


(Из поэмы “Наливайко”)


“...Забыв вражду великодушно,
Движенью тайному послушный,
Быть может, я еще могу
Дать руку личному врагу;
Но вековые оскорбленья
Тиранам родины прощать
И стыд обиды оставлять
Без справедливого отмщенья -
Не в силах я: один лишь раб
Так может быть и подл и слаб.
Могу ли равнодушно видеть
Порабощенных земляков?..
Нет, нет! Мой жребий, ненавидеть
Равно тиранов и рабов. ...”



Михаил Лермонтов

***

Смерть поэта

Восстал он против мнений света
Один, - как прежде... и убит! ...”

“... Зачем от мирных нег и дружбы простодушной
Вступил он в этот свет завистливый и душный
Для сердца вольного и пламенных страстей?
Зачем он руку дал клеветникам ничтожным,
Зачем поверил он словам и ласкам ложным,
Он, с юных лет постигнувший людей?.. ...”


***

“А вы, надменные потомки ...”
“...А вы, надменные потомки
Известной подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастьия обиженных родов!
Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы палачи!
Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда - все молчи!.. ...”


***

Дума

“...Богаты мы, едва из колыбели,
Ошибками отцов и поздним их умом,
И жизнь уж нас томит, как ровно путь без цели,
Как пир на празднике чужом.

К добру и злу постыдно равнодушны,
В начале поприща мы вянем без борьбы;
Перед опасностью позорно малодушны
И перед властию - презренные рабы.
Так тощий плод, до времени созрелый,
Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз,
Весит между цветов, пришлец осиротелый,
И час их красоты - его паденья час!

Мы иссушили ум наукою бесплодной,
Тая завистливо от ближних и друзей
Надежды лучшие и голос благородный
Неверием осмеянных страстей.
Едва касались мы до чаши наслажденья,
Но юных сил мы тем не сберегли;
Из каждой радости, бояся пресыщенья,
Мы лучший сок навеки извлекли. ...”

“...Толпой угрюмою и скоро позабытой
Над миром мы пройдем без шума и следа,
Не бросивши векам ни мысли плодовитой,
Ни гением начатого труда.
И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына
Над промотавшимся отцом.”


***


“Прощай немытая Россия,”


Прощай немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, им преданный народ.

Быть может, за стеной Кавказа
Сокроюсь от твоих пашей,
От их всевидящего глаза,
От их всеслышащих ушей.


Яков Полонский


“По торжищам влача тяжелый крест поэта, ...”


“...И если чернь слепа, не жаждет и не просит,
И если свет - к злу равнодушный свет
Надменно, как трофей, свои оковы носит, -
Знай, что для них поэта нет...”



Леонид Трефолев


К России


“К коленам твоим припадая,
Страдаю я вместе с тобой
И жду той минуты, когда я
Увижу тебя не рабой.
И в рабстве ты чудно-могуча,
Не видя свободы лучей;
Грозна ты, как темная туча,
Для диких твоих палачей. ...”


Петр Якубович


“Друзья! В тяжелый миг сомненья...”


“Друзья! В тяжелый миг сомненья
Взгляните пристальней назад:
Какие скорбные виденья
Оттуда с ужасом глядят! ...”
 
___________________________
Позвольте повторить еще раз, что это не специальная подборка, а всего лишь  некоторые строки из не политического сборника, а лирического. Я завидую тому и страшусь того, кто захочет сделать по этому вопросу специальные исследования.


II

“Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей”

(“Е.Онегин” А.С.Пушкин)


Проза


Какой самый популярный лозунг, какое самое популярное знамя, которые со времен тотального краха царизма на земле несут или еще недавно несли властители государств?
“Все во имя и для блага народа”, - это коммунисты.
“Демократия превыше всего”, - это капиталисты (подразумевается, что слово “демократия” расшифровывается с латинского, как власть народа).
Какое удобное знамя!!!
К ранее действующим символам-убицам в России: вера, царь, отечество, добавилось сегодняшнее - народ. Символ, которым пользуются властители всех государств планеты!
Всегда, во все времена, любые символы становились предметом торга между теми, кто сидит или идет к власти и теми в ком эти сидя-идущие заинтересованы!
Чем не брачные игры государства с его гражданами.

Я предлагаю вашему вниманию несколько выдуманных мною диалогов с теми, кого вербовали для своих нужд сильные мира сего.
Ни одно государство не обходится без солдат, защищающих его интересы. Нет, не тех солдат армии, которых под метлу загребают, как пушечное мясо, посягая на их свободу, не считаясь с их желаниями. Забирают просто потому, что так решили сильные мира сего. Сажают в тюрьму на два года только за то, что детишкам исполнилось восемнадцать лет. Позор! Правда это уже не позор 25-летней солдатской каторги в царские времена, но это все-таки позор!
Речь я веду о тех, кто должен обеспечивать ежедневный, ежеминутный контроль за “надежным” функционированием государственной системы. Речь я веду о тех, кто превратился в настоящее зло человечества, неистребимое, неумолимое, невидимое, ненужное. Ненужное особенно сегодня, когда коммунизм, с его идеологией превратился в “пшик” и агитировать в тюрьмы, или в дурдома, или за границу за его существование, вроде бы, отпала необходимость. 
Вот эти диалоги властьдержащих с покупаемыми или приобретаемыми!

Вера!

Вера в Бога!

- Веришь? Убей!
- Это приказ?
- Нет! Но ведь за веру - это не грех! Бог знает, бог простит!
- Если бог знает, че бы не убить!
- Это просьба, нижайшая!

Вера в коммунизм! Собственно, любая фанатичная вера!

- Веришь? Измени, чуть-чуть самую малость, для общей пользы, для нашей веры в коммунизм. Вот тот, какой-то непонятный! Не белый, не черный, не красный! Ты ему скажи, что не веришь и посмотри, как реагирует и как ответит, а мы узнаем верит ли он нам или нет. Тот, кто не с нами тот против нас (лозунг государств убийц). Про него забудут, если не убьют. Это нормально так во все века делалось, это не мы тебя просим, алчущие власти и денег, а твоя вера, истинная вера, в коммунизм.
- Ну если для коммунизма, для светлого будущего, для моих детей, че бы не изменить?

Изменяли! Убивали!

Царь! 

Символ державности, олицетворение власти государства. Если на бога можно было и поплевать, перекрестившись. Кто его видел? То плюнуть на царя (или И. Сталина, Л. Брежнева, Ю. Андропова) опасно, даже в стайке, где кроме гусей никого нет. Шепчущиеся все равно услышат и быстро доложат: и палок, и гумно сгорит, и корова доится перестанет, а то и волк ее задерет. Тот, кто не с нами тот против нас (лозунг государств убийц).
И висели эти символы рядом с божьими в каждой хате, и молились на них, засиженных мухами, и ранним утром, и перед сном, а то и перед обедом.
И убивали за царя так же как за веру, только с еще большей безысходностью и злобой, иначе тебя убьют, и с большей обреченностью - без блеска фанатизма веры в глазах.
И изменяли за царя, эти же самые шепчущиеся, продавая всех и все подряд, подменяя смысл существования жизни человеческой, смыслом существования доносов.


Отечество!

Да! Пожалуй, самое святое, что хранит в себе каждый человек! Именно с этим символом мы олицетворяем любовь к матери, к которой прибегали ревущие, что б она спасла нас от боли кровоточащей раны из-за пореза о бутылочное стекло, именно с этим словом мы олицетворяем родной и любимый с детства дом, в который ходили каждый день. Именно, когда мы говорим это слово, то вспоминаем свою первую юношескую любовь.
Но постепенно, изо дня в день, из месяца в месяц, то хорошее, удивительное, прекрасное, о чем нам говорили родители и чему нас учили в школе по произведениям писателей из бриллиантовой шкатулки мирового кладезя знаний, начинает меркнуть, сталкиваясь с несоответствием слова и реальностью дел, творящихся в государстве.
Кап, кап, кап! С каждой каплей совесть, нежность, любовь, иные святости выросшие до небес в детстве, вытекает из нас. Иногда вытекают сразу все - потоком. Это не совесть, это любовь к отечеству, это любовь к вере в жизнь гибнет!   


Народ!

И тот, кто очень рано понял, что совесть мораль нельзя пощупать, кто стал физиком-прагматикам, не побыв лириком, тот становится “солдатом” государства. Тот потихонечку, а может сразу, превращается в  “чернь”, “толпу”! А может не превращается, а может их превращают, выбирают, находят, вербуют, покупают, выхолащивая в них ежедневно, ежечасно то, что называется совестью, любовью, отчизной, для того, что бы они потом сами выхолащивали у тех, на кого денежные или властные мешки скажут: “Фас!”
Это как раз те, очень когда-то нужные “люди” для коммунизма. 
Представляете, если кому-то сейчас попасть в их нежные лапки. То они после революции 1991 года стали  “безработными”, а то, вдруг,  кого-то надо “сориентировать”.
Но я ошибаюсь! Они нужны потому, что изменилась технология брачных игр. Покупаемый, часто даже не знает, что он в клеточке.

Если вы заметили в моих рассуждениях было только два понятия с диалогами - вера и царь. Это как раз те символы, которые отвечают за солдат-наемников.
Отечеством, слава богу, собою не торгует. А народ, если и принимает к себе на работу, то это стало возможным совсем недавно, да и то принимает не солдат наемников, а просто наемников (если, конечно, он знает, что тот не прячущийся “солдат”).  А ведь до 1991 года, в условиях тотальной государственной собственности все жители СССР были наемниками. Наемниками у государства, работая по найму. Государство изжило хозяев-собственников. Но да речь пока не об этом.    
Речь о диалогах! В такой прямой форме они уже давно не существует! Технологии изменились, но по сути они не отличаются от приведенных. Среда (толпа, чернь, закрытые и открытые агенты охранки, говорящая улица, говорящие СМИ) ежедневно, ежечасно теребит душу испытуемого, пытаемого перекрестным допросом, суммирует ответы и выводит функцию, в которой сложилось мироощущение пытаемого! В зависимости от целей, которые поставлены властью, если функция деятельности пытаемого укладывается в желаемые пределы потока жизни, определенного сильными мира сего, пытки отменяются! Власть радуется рождению еще одного солдата.
Если же нет, пытка для него продолжается всю жизнь! Доводят до самоубийства, если силы инстинкта самосохранения выше желания самому прекратить пытку, - до убийства! Территория земли не играет роли - во всех государствах, приблизительно, то же!
В нас еще живет удивление, откуда берутся сегодня на Украине и в России, в государствах наиболее пострадавших от фашизма, фашиствующие молодчики и даже их объединения. Для меня это не секрет. Выведенная временем формула подтвердила, что коммунизм, не по идеологии, а по своей сути, оказался действительностью равной фашизму. Корни фашизма надо искать в сталинистах, в каждом из нас, строившим его методами эту утопию. В каждом из нас, не терпящим на “праведном” пути инакомыслия, в каждом из нас считающих, что любой краткий путь ведущий к “блаженству”, даже путем или убийства, или насилия, или Гулага - единственно верный.
Эта идеология умрет с последним “истинным” коммунистом, за это я спокоен, но она не умрет ни когда пока власть, силовые ведомства, спецслужбы, КГБ, закрытые и открытые агенты охранки, говорящие СМИ, говорящая улица - толпа, чернь не откажется от методов “влияния” применяемых фашистами-коммунистами. Именно этот сталинский путь привел к уничтожению государства, именно нашептывания Гебистов бездарности 20 века Ельцину Б.Н.(он еще не покойник и я могу смело это заявлять) толкнули его привести к гибели судьбы миллионов людей! 



III

“...Мы почитаем всех - нулями,
А единицами - себя;
Мы все глядим в Наполеоны;
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно;
Нам чувство дико и смешно.”

(”Е.Онегин” А.С. Пушкин)


Государство


Государство и отечество! Возможны ли о них говорить обособлено? Считаю, что нужно! Эти понятия не равнозначны!
Это как величайшее зло и величайшее добро, поселенные в комуналке навечно и вынужденные терпеть друг друга. 
Природа позаботилась о том, что бы все находящееся на планете не прекращали бороться: это и растения, и животные, и даже недра земные. Песок, захватчик, борется за свое размножение, перебираясь с помощью ветра на плодородные земли. Горы растут, отвоевывая у атмосферы пространство. Скромный Каспий, который вел себя незаметно десятилетиями, стал  увеличивается, волнами разбивая берега. Борются за территорию, за хлеб насущный, за необходимость продолжать  свой род с тем, к  кому есть влечение.
От такой борьбы не освобожден и род человеческий. В основном, вплоть до 21 века, люди боролись за территорию, однако в последние годы борьба из сферы откровенного военного захвата земель перешла в сферу экономического закабаления недостаточно экономически развитых государств, в том числе и России, эксплуатируя за гроши их ресурсы. Выгодно по многим причинам. Можно не выглядеть извергами и явными каннибалами, уничтожая себе подобных в войнах. Выгодно еще и потому, что не убивая себе подобных, оставляют им оставляют возможность работать за кусок хлеба для чужого дяди или на его богатых коллег. При этом захватчикам еще удается приятно щекотать свое самолюбие, оставляя ложную возможность мнить и считать себя гуманистами, спасающими кредитами-наручниками, обездоленных. Выгодно это еще и потому, что не надо до основания разрушать экономику зависимого государства, что пришлось бы делать в случае войны. А с войной утечет и потеряется время на восстановление. А с потерей времени и из-за ненависти того поколения, которое воевало с агрессором, утекут возможности владеть ресурсами покоренного государства.
Вот такие сегодня брачные игры на международной арене государств.
А в каких же условиях развиваются брачные игры внутри государства?
Капиталисты не зря недолюбливали К. Маркса и В. Ленина, определивших в своих теориях прибавочной стоимости и государства, как аппарата насилия, миф демократической сути власти и миф желания власть держащих создать, что-то подобное справедливому распределению созданного трудом всех тех, кто что-то делал реально.
Реальная власть - армия, полиция, суды, “наушники”.   
Реальная власть - деньги.
Если государство это аппарат насилия, то должны быть насилуемые и насильники. А что бы обеспечить приличную жизнь насильников, насилуемых должно быть в несколько раз больше, чем насильников. Правда это несколько количественный подход к определению сути любого государства, но он отражает реальную обстановку внутри государства. Это один из парадоксов демократии, когда большинство фактически выбирают себе то меньшинство, которое их и будет насиловать, но уже не за цели, с которыми тот стремился к власти или, хотя бы, о которых говорил (или хотя бы для приличия, оцениваемого пару сотнями миллионов человек, выполнить волю референдума),  а за интересы сложившиеся до него в среде властных чиновников, которые правили государством ( их же всех все равно не перевешать, а приглашать новых, да еще разрабатывать правовую основу замены всех чиновников - не к чему: и дорого, и еще не известно, как себя поведут - то ли за его, царя, а то ли за отечество).
Теория прибавочной стоимости раскрывала механизм создания экономической власти денег, над экономически насилуемыми.
Когда-то В.Ленин дал землю крестьянам, подразумевая возможность стать им богатыми, эксплуатируя свой труд на этой земле (а иначе, зачем она?). Сталин отобрал эту возможность, уничтожив “кулаков” и загнав всех в колхозы. Он обезличил труд, превратив крестьян в еще более крепостных, чем они были до революции. Превратив всех в еще более бедных, показав, что в любую секунду может отобрать то, что те содеяли своим трудом, лишив их основы - веры в счастливую безбедную жизнь сегодня-сейчас, отдав предпочтение насильникам-наушникам над насильниками-деньгами. И хотя он уже мертв, я возьму на себя грех и скажу вслух, что он дурак и хам, ненавидевший и боявшийся интеллигенцию и тех, кто умнее его. А раз так, то он не мог не ошибиться. Воевать такое государство, построенное сталинистами, сумело лучше всех. Холодную же, экономическую войну, борьбу за умы своих граждан коммунисты проиграли в пух и прах. Сгубил сталинский (царский), что еще раз подтверждает ограниченность мышления “отца народов”, не смогшего ни чего придумать нового) принцип единораспределения благ. Деньги победили!
Мы начали разговор с того, что борьба на земле основа выживаемости, основа движения к прогрессу.
Процесс жизненного существования интересен, но омрачается необходимостью борьбы. Борьбы не имеющей критериев - любые правила и судейства субъективны. И такая борьба наряду с тем, что вызывает необходимость напрягать силы, ум, проявлять благородство, часто попутно зовет на помощь злобу, ненависть унижающую и уничтожающую достоинства достойных. Прогресс надо звать. Вот и зовут кнутом и пряником. Распределяя награды и “награды” субъективно. Брачные игры - борьба!
Каждому кусочек счастья, радости, страданий, горя. Что-то сделал - “Ай, молодец” - получи конфетку. Даже если ни чего не сделал, но надо похвалить и создать видимость заслуги - появление на свет, рождение, это такое светлое явление, что уже оно предполагает в гуманном обществе получения своей доли поощрений, в негуманном то же - за будущее служение не гуманности, солдаты всегда и всем были нужны.
А если заслуги велики или видимы, надо сделать вид, что они есть, но незначительны. Иначе все счастье заберет созидатель, а по какому божьему, или дьяволову, праву. У всех приблизительно равный килограммовый вес и мозга то же. Чем он лучше-то?
Теория распределения благ в виде коммунистической уравниловки слепа. Теория распределения благ капиталистического общества более жизнеспособна, предполагая личные интересы при созидании, но еще менее справедлива, увеличивая субъективизм распределения сосредоточением благ в руках единиц - денежных мешков, денежных царей - людей от рождения (так же как и наследников монархии) незаслуженно владеющих денежной властью. Великое благо уничтожения самодержавия - власти кнута, являвшегося тормозом прогрессу, привело к беде рождения денежных самодержцев. Отличие небольшое, количественное, не один, а несколько феодалов-насильников!
Стопор ли это дальнейшему прогрессу?
Покажет время!
И при капитализме и при социализме распределение материальных благ осуществляется через механизм государства -  аппарата насилия. Я против государства, я против насилия! Можно быть против реальности, есть какая-то слабая надежда на изменение! Но почти невозможно быть против объективной реальности. Так что же такое государство? Реальность или объективная реальность? Будут ли нас насиловать и дальше?  Прикрываясь символами царь, вера, отечество, народ!
Пока они очень успешно справляются с этой функцией, влезая туда, куда, где даже нет сферы государственных интересов - семью, личные отношения, ласки влюбленных.


IV


“...Да после скучного обеда
Ко мне забредшего соседа,
Поймав нежданно за полу,
Душу трагедией в углу, ...”

(”Е. Онегин”, А.С. Пушкин) 

Сказка


- Курс? 
- В норме.
- Силен, будь добр, скажи мне курс, я знаю норму!
Недолгое молчание засвидетельствовало, что мой собеседник оторвал свой драгоценный взгляд от книги и перевел его на экран монитора.
- Прошли 14-ый власек 18-ой звезды  176 направления. Через две “заморозки” будем у цели. Все режимы корабля соответствуют требуемым параметрам, трехкратный запас жизнедеятельности обеспечен. До медитации осталось три часа, в них должны уложиться проверка грузового отсека с материалом реобновления энергоносителей интересующей нас планеты и доклад на базу поступившей от спутников сопровождения планеты информации, - сообщил Силен. 
Доклад был прочитан почти без отклонения от требуемого в рапортах, а монотонность и отрешенность голоса от эмоций свидетельствовала, что мой напарник немного обиделся на посягательство его недолгой свободы, оставалось всего три часа, до следующего перехода к новой звезде.
- Спасибо! И следующая звезда это цель нашего визита. Сил, не дуйся и сходи на склад, а я займусь подготовкой информации в центр. Уже скоро будет пора делать выводы о целесообразности ее дальнейшего использования, а сведения поступившие во время нашей очередной “спячки” достаточно интересны.
Мой рапорт был  практически готов и мне оставалось только сделать незначительные правки, если вам интересно можете с ним ознакомиться.

Информационный рапорт

Краткая историческая справка.
Звезда класса Z-46. Девять планет. Интерес представляет третья по счету от звезды. Условия среды обитания на планете позволили зародится разумной жизни на уровне инстинктов. Наше искусственное вмешательство изменившее очень вытянутую элепсоидную орбиту до круговой вокруг солнца позволили улучшить климатические условия и создать более благоприятную обстановку для активного роста интеллекта животных, у которых была проведена всеобщая вакцинация препаратами стимулирующими его рост.
Возможно произошла ошибка в выборе объекта вакцинации. Все свои умственные усилия ими были направлены на увеличение личного веса, роста, объема. Дополнительные меры, направленные нашими учеными на воздействие на их сознание для переориентации, конечной целью, которой должно было быть освоение аборигенами-ящерами космического пространства, результатов не дали.
Опыт пришлось повторить с вертикально перемещающимися по планете животными.
Такому решению способствовала непредвиденная космическая катастрофа - столкновение с планетой летающего тела безорбитного типа. В результате орбита планеты сместилась, вызвав внутренние катаклизмы, из-за таяния ледников полюсов в периоды приближения “Тройки” (здесь и далее наименование планеты) к звезде. Запланированная цивилизация погибла.
Если бы это не произошло естественным способом, ящеров пришлось бы санировать из-за их бесперспективности.
Второй опыт был более успешным!
Развитие истории жизни вертикалов (здесь и далее наименование животных претерпевших прививки стимул-интеллекта), показали поразительные результаты и если бы не их удивительная до безобразия (слово подчеркнуто, свидетельствуя о возможной замене) агрессивность, то вопрос о продолжении продуцированной нами жизни на планете не стоял бы.
Недостатки отмеченные на планете.             
1. Если ящеры стремились к увеличению личного веса, объема, роста, то вертикалы видят смысл в неограниченном увеличении численности себе подобных, на определенном этапе это сможет стать препятствием для дальнейшей реализации идеи освоения космоса.
2. Непредвиденное смещение орбиты от круговой и наша незначительная ее коррекция, не позволила вернуть планете идеальные условия среды обитания вертикалам. Наибольшую часть жизненных ресурсов (время, энергоносители, материальные блага) используются ими для постройки и обустройства личного жилья для того, что бы обезопасить себя от нестабильности проявлений климата планеты и уже в настоящее время приводит к топливному голоду “Тройки”, скоро для обогрева будут сжигать легкие планеты.
3. Постоянное уничтожение себе подобных с целью захвата территорий стала смыслом существования вертикалов. Все научные открытия направлены в первую очередь на совершенствование оружия. Его скопление на планете уже сейчас способно на долгое время, а может и навсегда, уничтожить разумную жизнь и все наши усилия по поддержанию планеты для возрождения на ней еще одной, кроме нашей, цивилизации.   
Предложения.

1. Считаем преждевременным второй этап инъекции стимул-интеллекта, позволивший бы вертикалам использовать до пятидесяти процентов их мозгового потенциала. Воинственный характер деятельности аборигенов сможет стать проблемой во взаимоотношениях между нашей и их цивилизацией. Мы помним, какие усилия пришлось приложить в борьбе с индраудами за выживание нашего разума во вселенной.
2. Понимая, что в настоящее время корректировка орбиты не представляется возможной (что позволило бы частично погасить проблемы, связанные с необходимостью вертикалам сжигать ориум, так пригодившийся бы им при дальнейшем освоении космоса), считаем необходимым продлить эксперимент с вертикалами еще на 12 фунратов, равных приблизительно сотне вращения “Тройки “ вокруг звезды.
Если за это время планетяне смогут побороть в себе  агрессивность, предлагается выполнить полностью план два.
Если же раньше станет угроза флоре и фауне планеты со стороны аборигенов-мыслящих осуществить с помощью биороботов наблюдателей нулевой вариант, предполагающий возврат вертикалов к жизни на деревьях.   
3. В этом случае подготовлен к реализации третий вариант, предполагающий осуществить инъекции разума аборигенам, среда обитания которых находится под водой. Известные вам дильфинуриумы прошли все необходимые тесты. В инъекцию введены препараты стимулирующие рост конечностей, аналогичных рукам вертикалов, что повысит их функциональность.
Преимущества

1. Относительная независимость среды обитания от  климатических условий “Тройки”, что позволит им с большей уверенностью чем вертикалам заняться в будущем проблемами освоения космоса.
2. Почти полное отсутствие агрессивности, зафиксированное при тестировании.
3. Достаточно большой объем головного мозга, что позволит осуществить все три этапа вакцинации до ста процентов использования ресурсов мозга.
4. Проблем с инъекцией не будет. Если на поверхности использовались для распыления вакцины движения воздуха, то в водной среде будут использоваться движения водных масс - течения, понятно, что  действие препарата будет эффективным только на выбранные для инъекций объекты.


Через полчаса пришел довольный Силен. Доложил, что все в порядке и прочитав доклад расписался.
Рапорт был отправлен только с изменением одного слова.
Зачем эмоции?


V

“Привычка свыше нам дана:
Замена счастию она”

(“Е.Онегин” А.С.Пушкин)


Повторы


Царь!
Парадокс демократии! Вполне естественно, что большинство выбирает себе современного царя президента. Но став им, он превращается в явное меньшинство, главенствующее над всеми и всем. Но худо не это, худо то, что он поневоле начинает искать поддержку не у того количества процентов электората, который голосовали за него (часто это просто невозможно выполнить технически), а у ВПК или финмагнатов. Ну если с первыми проще их взаимная любовь предусмотрена конституцией и подчиненностью большинства - меньшинству, то со вторыми сложности. Сложности торговли, измен, предательств, и, не смотря на это, постоянный взаимный интерес, интерес зависимости одного от них и их от одного. Именно благодаря этой любви, часто демократия уходит в сторону. Влияние этих двух сил на царя столь ощутимо, что приводит к тому, что хотя царя и выбирает большинство, а снимают его меньшинство. И это не обязательно прямое увольнение, “фины” могут соорудить в стране такую ситуацию, что сами избравшие сметут избранника. Отставка! Миф! Поблажка демократии! Фикция смены правительства! Без замены полностью состава чиновников всех министерств и ведомств, отставка правительства - это всего лишь слабая тайка верхушки айсберга. История России знакома с полной заменой чиновников в 1917 году и частично в 1991 году, но это экстремальные замены, необходим безболезненный, защищенный трудовым правом механизм смены вросших “знаек-молчунов”. В США, так, по крайней мере, звучали наши СМИ, смена президента сопровождается десятинедельной совместной работой чиновничьих аппаратов нового и старого президентов, для передачи дел и нитей власти.
Нет пока ни одного государства с тотально-коллективной формой правления. И говорить о царях, это все равно, что писать в пользу набившей оскомину теории роли личности в истории государств. Б.Ельцин написал конституцию под себя - овладев почти неограниченной властью, мешал только “красный парламент”, сегодня и эта особенность политического бытия России ушла в сторону. Уже можно думать о ограничении  власти президента-монарха введением парламентской республики. А фактически, что происходит...
Увеличен срок возможности баллотироваться губернаторов до трех, вместо двух. Губернаторов - народных избранников, удалили из Совета Федерации, от непосредственного решения проблем законодательства целого государства. Предложено правительством для рассмотрения в думе закон предусматривающий возможность президентом назначать и снимать  народных избранников - губернаторов! Что это? Шаги антидемократии? Возврат к тоталитаризму?

Немного лирики!

- “Я женюсь! Я женюсь! Я женюсь!”, - король сказал”
- На ком?
- На демократии!
- “Не может, ни один король, жениться по любви!”

Но мы то устали от царизма, от государизма!



А как цари СССР двадцатого века боролись с экономикой! Ха! Ни кому в голову не придет.  Одна из составных частей экономики любого общества это потребление тех товаров, которые его граждане создали - толи на земле, толи в цеху. Возможности потребления решаются с помощью денег!
Одна из экономических задач государства балансировать изъятие денег у населения, выдавая в замен товар или услуги. На западе, - у людей, как у людей, - и товар, и услуги, и отдых такие приятные и качественные, что деньги с удовольствием можно отдавать, не жалея. А у нас? Ха!
Денег много накопили? Нате вам войну или революцию! Ну, в крайнем случае “гуманную” денежную реформу. Этот способ “добровольного” изъятия денег из карманов своих соотечественников могли придумать только коммунисты-сталинцы, крадущие у своих соотечественников из карманов все под метлу. Эти способы эффективнее чем западный в миллионы раз - еще долго не накопят. Ведь государству надо восстанавливать разрушенное хозяйство, отдавать 100 млрд. долларов долгов коммуняк, неизвестно откуда появившиеся.
В Европе нет ни одного государства, кому бы Россия не была должна. Два три поколения основная масса жителей России будет работать на долги, во всяком случае, бюджетники - точно! 
Конечно же, читатель, вы вправе спросить. Что же, уважаемый писатель, у Вас осталось за душой? К чему Вы можете позвать людей, если святого у вас не осталось?  Ни для веры, без которой почти никто не живет. Ни для царя (президента), которого избрало большинство граждан. Ни для отечества - родного любимого края. Ни для народа, который трудится в поте лица и не виноват, что, такие как вы поэт, иногда приходящие к власти и приводят то его туда, где или тупик, или войны.
Отвечаем! Поэты ни когда не были царями, цари были поэтами. Но поэты царями - никогда!
И потом, я уже отвечал, вся беда не в этих символах, в принципе одного и того же образования именуемого государством, а в том, что ими всегда и во все времена торгуют. Торговля - эта самая большая область, в которой с большей вероятностью возможны ложь, измена, предательство, убийства.
Попробую посмотреть еще, более подробно.
Да, я верую!
Да, я волен или неволен, но уважаю выбор большинства. Других инструментов установления правил общежития и выбора субъектов власть держащих почти нет!
Да, я люблю свою Родину!    
Да, я не отделяю себя от народа, как его очень небольшая, но частичка!

Но!
Не знаю как вы, но я никогда не встречался и не видел ни бога, ни коммунизма, ни народа, а государство-отечество - развалилось.

Можно ли отменить царя? Нужно! В современных условиях парламентская республика не новость! Референдум - давно опробованная система управления! Современные системы связи, включая интернет, позволят осуществлять голосование всего народа в принятии важнейших законов государства. Парламент будет только организатором и исполнителем воли голосующих.
Глуп-ли народ для привлечения его к прямому голосованию, например, по таким декретам, как “О земле”, “О войне”, “О мире”, “О сохранности СССР”, или он способен только работать, как “чернь”, уничтожающая поэтов. Нет, не глуп! Законы наши должны готовится максимально прозрачными для понимания не только специалистов (стиль устраивающий царских, коммунистических чиновников, без которых обойтись было бы нельзя) - но всех граждан.
Возможно участие всех граждан в голосовании в парламенте по всем вопросам на первых порах необходимо ограничить. Если сегодня, в экономических условиях “на лезвие ножа” попросить их голосовать за бюджет, то не останется ни армии, ни полиции, ни министерств, ни, возможно, медицины и науки, с бесплатным образованием. Постепенно! Демократия в США рождалась двести лет без войн на ее территории.
Конечно же,  уничтожение ядерной дубины способствовало бы и отмиранию института царей. Можно ли эту страшную дубину вырезать и закопать в землю?
Можно! Но! Уровень нищеты вступает в противоречие с уровнем сознания, когда отец или мать видит умирающего от голода ребенка и заставляет хватать их дубину и отнимать еду у богатого соседа. Щит! Щит! И только щит! Меч погубит поднявшего его самого!
Есть ли выход у жителей планеты? Родив, накормить! В конечном итоге, съедая планету - нет!
К звездам!
Но пустят ли туда с ядерной дубиной?


Вера!
Как то в одном из своих рассказов я уже писал, что вера это источник повышенной опасности для любого разумного общества. Это опасное явление и, как это не странно, я очень благодарен коммунизму, в котором я родился, позволившим мне отложить решение вопроса о том, надо-ли верить в бога или нет. Однако я бесконечно недоволен и отвратителен себе за то, что был подвергнут коммунистами с самого малого детства насилию над своим сознанием, вбивающим всеми дозволенными и недозволенными этике способами веру в необходимость строить неизведанное.
В школе, в институте, на работе, да где угодно, хоть в лесу при беседе с внутренним голосом, нам внушалась вера, вера в коммунизм. Вера в школе прививается наиболее успешно, ребенок еще не выработал самостоятельные критерии оценки деятельности государства и на слово верит всему, что ему говорится у классной доски - вера ежедневно шприцем, в программах которого содержаться рамки совести, любви, дружбы, нежности (с точки зрения тотального или божественного государства), в которых должен будет жить и служить будущий солдат власти, вводится дурманом в кровь! 
Если бы не 1991 год, я до сих пор бы еще автоматически вскидывал руку вверх в коммунистическом приветствии (словесном пароле и жестовом отзыве) при словах: “Голосуем! Кто за?”.
Октябрята, пионеры, комсомольцы - это для всех. Коммунисты - это только для “всадников” - 17 миллионов членов партии, которые строили коммунизм, против остальных 250 млн. человек. Тяжело им было! Все время Сталина звали для помощи.
А в бога мы не верили потому, что это считалось дурным тоном. Расставшись с верой  в коммунизм, я обратил свои взоры в сторону бога, может действительно стоит. Благо достаточно литературы о нем стало выпускаться в свободное обращение. И, что же,  прочитав пару десятков листов одной из божественных книг, я удивился. Я знаком с теорией государства и права, а совместив эти две теории божественную и государственную, наложив одну на другую увидел отличия только в частностях, мелочах. То же беспрекословное подчинение всех решениям одного, те же слуги (апостолы, ангелы), те же тюрьмы (ад) и нескончаемая борьба зла с добром.
Не было для меня большего откровения ограниченности человеческой мысли не придумавшей даже в своем идоле ни чего нового, чем повторить свое земное, государственное, бытие, приукрасив его как сказку. Не достойно верить в ложь, это воспитывает и приведет только к новой лжи.

Немного лирики!
Предлагаю вашему вниманию мой диалог с одной из женщин, поверивших в бога, после того, как это стало возможным.
- Почему ты веришь в бога?
- Это единственное существо, которое не предает ни при каких обстоятельствах. Он как моя мать бескорыстен по отношению ко мне. И ни чего не требует от меня взамен, кроме веры.
- Заблуждение! Вера в бога - инструмент подчинения и духовного и материального, живущих для властвующих на земле. Доказательства? Пожалуйста!
У тебя недавно в жизни произошло несчастье!
- Произошло, но давно!
- Или несчастье! Или не красива лицом! Или некрасива телом! Или некрасива душой! (Правда это тоже разновидности несчастья).
Другие к нему не идут, если только в них не воспитали фанатизм с пеленок.
- А ты видел ли кого-нибудь в этой жизни, у кого не было бы хоть маленького, но несчастья?
Нет! Но, как не странно, этот аргумент действует против твоей логики, следуя которой, надо сказать, что причинение несчастья - это наиподлейший способ Бога заставить верить в себя. Это ли не предательство?
- Предают люди, не бог!
  - Бог. Бог взял на себя обязанность быть всесильным и всемогущим управителем миром, вселенной. Но таково его подлое управление, когда слово расходится с делом. Проповедуя добро, в свои сети он влечет злом - несчастьями людей. Так же действуют и цари-президенты!
- Я живу не с богом, в конце то концов. Я живу с верой в него. Это мой аутотренинг. Вера в него позволяет мне в жизни терпеть и преодолевать невзгоды, несчастья и несправедливости жизни.
- Согласен, вера должна быть. Но символы, которые используются Его посредниками на земле, рабски, ничтожны и уничтожительны для духа, который ты стараешься укрепить аутотренингом - коленопреклонство, целование рук и ног священнослужителей, снимать шапки при их виде. Ничтожна твоя вера в  веру. Я бы, все-таки на твоем месте, избрал другую - в всемогущество и разум природы, в себя, наконец.
- Я пыталась верить в себя, но слаб человек и мне приходилось изменять даже себе под давленьем обстоятельств, изменять своим принципам. А природа - это так далеко, это так равнодушно ко мне, желающей радости и счастья, что уж лучше я буду рабой.
А бог вот он, передо мной, висит распятый и страдает на гвоздях, вбитых в руки и ноги, истекает кровью от смертельного укола копья в сердце. И страдающее чело его убрано в терновый венок гвоздиками-иголками выдавливающих кровь на лбу. И как бы мне не было плохо в моей жизни, я знаю, я вижу - ему еще хуже. И я в этом океане радостной злобы, что кому-то хуже чем мне, черпаю силы для покорной смиренной жизни в этой несправедливости бытия!
- Тфу, тфу на тебя. Каждый избирает свой путь! Целую руку твоего мужества и покорности!   
 
Ну а я позволю себе роскошь другой веры.
Верю я в мудрость природы ее сил и еще не знакомых нам возможностей, которые или уничтожит человечество, выковыривающее с лица земли все полезное, либо все-таки сжалится и откроет окно в неизведанные миры, куда, наверное, пускают без ядерной дубины и без лозунга - “Тот, кто не с нами тот против нас” (лозунг государств убийц).

Даже церковь, казалось бы, оплот доброты, и то отвергла всепрощение Л. Толстого - ради борьбы. Ведь он просил священников самую малость - простить дьявола за то, что тот в бога не поверил (может и не без оснований). Сделайте добрым дьявола и не будет борьбы и не надобен бог - везде и внизу и на верху рай.
Священникам это не выгодно, нельзя будет деньги зарабатывать и потом такое проповедничество не будет соответствовать реальности - зло на земле не исчезнет от того, что ему скажешь кыш. Церковь испугалась сказать слово, признаться, что зло это государство. Пусть государство само искореняет зло! Сомневаюсь! Теория государства и права коммунистов признает его явным злом и проповедовало его отмирание при коммунизме, правда не назвав форм управления. Раз государство зло, давайте его будем его делать добрым! Но даже церковь об этом молчит, находясь в полной зависимости от зла - государства! И будит добро только в своих послушниках, делая это по сложившейся привычке, привычке двух тысячелетий! Потому что это ей выгодно! Вот почему иерархия построения жизни божьей - зеркало построения государства, но с большим лицемерием, с большим раболепством!
А могли бы рискнуть. Слово раньше, чем дело. Не подумав, не сказав - не делается. Кто-то, когда-то это слово все равно произнесет, рано или поздно.
Бог и дьявол всего лишь символы добра и зла, справедливости и несправедливости в существующей жизни. Но эти понятия очень индивидуальны для каждого живущего, настолько индивидуальны, что согласно теории относительности ни когда на земле не будет изжито зло и добро.
Что для одного справедливо, то для другого верх насилия над его свободами, а, следовательно, надо наказать зло, наказать несправедливость, восстановить добро - это так естественно, это так заманчиво. Не задумываемся, что само понятие наказать - это критерий, которым оперирует насилие,  зло.
Добро восторжествует - это ли не догма церкви?  Следовательно, бог - главный носитель добра, главный восстановитель справедливости и есть самый главный насильник, самое главное зло.
Зло неистребимо - это закон. Так же как и добро. Можно говорить лишь о уровневом значении превышения добра над злом или, наоборот.
Просвещение, образованность - повышает вероятность победы или зла над добром, или добра над злом - очень уж система неустойчива и в первую очередь экономической нестабильностью, здесь материалисты правы.
Скучен мир своей безысходностью:
- смертностью жизни человеческой;
- вечным злом.


Отечество!

Нас всегда в школе учили, что Германия самое воинствующее государство, забывая свою историю создания Великой Российской Империи, историю завоеваний, насилия над своими и чужими народами - это до сих пор в генах. Тот, кто не с нами тот против нас (лозунг государств убийц). Иногда мне кажется, что это огромное добро - развал из за неуправляемости бывшей империи, но граждане...
Где нам теперь искать свое Отечество?

Что каждый человек в своей жизни больше всего боится?
Больше всего мы боимся страхов! Где страх там бог! Где страх там всегда государство! Я хочу избавиться от страхов и ищу для этого пути...
Тот, кто осознанно, или по глупости, или по наущению, или по своей интуиции вступает на путь взаимоотношений с кем-либо пользуясь принципом “око за око”, “зуб за зуб” должен себе ясно отдавать отчет в том, что  встает на путь, в конце которого его будет ждать разрыв отношений с тем, к кому он вольно или невольно, или по наущению, или исходя из своего или опыта КГБ, стал применять этот способ отношений! Позор ему, сеющему вражду, умеющему с наслаждением обижаться и мстить, не желая или не умея, или не испытывая удовольствия прощать!
Этот путь порочен по своей сути по нескольким причинам. Он слабее, примитивнее, проще и несет зло. Зло всегда проще! Оно меньше требует затрат ума, времени, сил на сохранение или приобретение отношений между людьми. Привыкшие жить по линии наименьшего сопротивления вернутся к истокам цивилизации, путь достаточно прозрачен - современные достижения человечества в области технического прогресса не позволят больше жить по принципу “История человечества - есть история войн”. Психология должна претерпеть коренные изменения, роль государства, как насильника изжила себя. 

Государство (царь, президент) умело спекулируя символами вера царь, отечество, народ отправляла меня в Афганистан, в бушующую митингами Восточную Европу... Исполнять интернациональный долг. Что я должен своей матери? Что я  должен своему дому? Что я должен своей юношеской любви, на которой женился?
Меня убили! Моя смерть приносит слезы матери, оставляет сиротами детей, дом мой ветшает и гниет без мужских рук!
Да зачем мне государство, земной шар, млечный путь, если у меня есть мой дом, где меня ждут, мой ребенок, с которым надо поиграть и позаниматься, мой стол, где пишу свои никому не нужные мысли.
Моя ли забота ехать в Чечню и разрушать чей то дом, сиротить детей. Они ко мне не пришли взять мою жизнь или жизнь моих близких, как это было в 41 году. Денег нет на профессионализм в военных делах? Но я то в чем виноват? Я и так не богат, все что у меня есть так это жизнь, на которую надеются мои любимые. Забери ее!
Отечество! Ты поступаешь хуже вора, ворующего у себя.

Немного лирики!
Я тогда был маленький. Было это так давно, что я даже забыл это время, но удивительное свойство памяти напоминать собой в самые подходящие или не очень мгновения.  В то время как, впрочем, и все молодые люди я присматривался к обществу, среде обитания, в которую попал, вырабатывая манеру поведения в зависимости от своих наблюдений, в зависимости от своего себя уважения.  Я наблюдал, созерцал, усмехался, злился, чувствовал себя умнее или глупее кого-то. Изрекал истины, о которых получал представление в школе, интересуясь отношением других людей к ним, часто при этом провоцируя вопросами с целью выяснить, насколько те с кем я общаюсь способны отклонится от принятых традиций, условностей, тех же истин, которые нам прививали учебники морального кодекса строителя коммунизма. 
В принципе на то время я уже был собой доволен, хотя и учился только в девятом классе, чувствуя молодость силу, возможность владеть тем, что не все себе позволяют - знаниями по интересам.
И вот я шел из школы. В сквере, на дорожке к памятнику вождю с протянутой рукой, будто на броневике, стояли две шеренги солдат. Была какая-то репетиция перед майскими праздниками. Волей, неволей мне пришлось идти между двумя этими шеренгами, стоявшими друг к другу лицом. В отдалении, но очень не совсем далеко, чтобы не быть не замеченным стоял офицер и лениво беседовал с какой-то девушкой и  смотрел в сторону солдат.
Не знаю, что меня толкнуло на последующие действия, но я, вдруг, приложил руку к голове и издевательски печатая шаг, стал идти между солдатами. Они от моей наглости оторопели. Каких только чувств я не увидел на их лицах: ненависть, желание избить, скомкать, сломать, уничтожить, злость за невозможность из-за близости офицера наказать “наглость” В мою сторону посыпались шипения, приглушенный злобный мат, оскорбления. Но подпрыгивая от возбуждения опасности, что кто-то все-таки рискнет и найдет в себе силы наказать наглеца, пнув его под зад, я допечатал шаг до конца шеренги. Издевательским поклоном попрощался и был таков.
Ни один не вышел из строя. Чудаки! С тех пор я невзлюбил армию и счастлив, что избежал ее объятий, о которых с таким наслаждением рассказывают старослужащие.
Только двое или трое из обоих шеренг восприняли мою выходку с благожелательной улыбкой. И я обрадовался, что в этой жизни я буду не один.
Страшно в чем мы жили! Или живем?

Народ!
Мне как то сказали, правда уже в 1997 году,: “Ты не любишь наш народ, ты его ненавидишь?” Я ответил: “Да, не люблю! Ненавидеть я почти не умею, а то может быть и возненавидел бы”.
Человек, который это спросил, мне показалось, обалдел от неожиданности. В 90-м такой ответ я не мог бы себе сам представить. Да! Но какой народ? Народ той среды, которая превратила Булгаковского “шарика” в Шарикова, отдавшего предпочтение формам воспитания, которые насаждались в то время в государстве И.Сталина, а не “бедного” профессора. Это же проще и, главное, требует меньших затрат ума. 
С этим самым популярным сейчас символом “народ”, коммунисты шли на смерть и в гражданскую войну (позор нации) и в Отечественную (слава нации, позор ее руководителям допустившим войну), прикрываясь этим словом уничтожали миллионы лучших сынов отечества - до сих пор колючие проволоки гниют в бывших лагерях и их длины, наверное, хватило бы опутать не раз земной шар. Тот, кто не с нами тот против нас (лозунг государств убийц).

Немного лирики!
Разгадка русской души!
Знать значит управлять с большей эффективностью! В настоящее время, когда материальных благ на земле создается большое количество, но их все равно не достаточно для не имеющих горизонтов мыслей-желаний человека, сфера влияния на людей и их объединения переносится именно в эту область - область души человеческой. Влиять на сознание приходится поневоле в тех государствах, где нет собственников, которые соблюдают законы под страхом потерять созданное собой, свое, в которое вложены ум,  силы, знания - потерять не только свое благосостояние, но и приличную жизнь своих родных и близких.
Но не только управителей занимала проблема разгадки русской души. Ею интересовались и иностранцы, ища пути завоевания территорий и душ Руси. Российские философы не мало затупили перьев о тетрадные листы, пытаясь нащупать истоки, влияющие на принятие решений тем или иным Россиянином.
Бесполезно. Тяжело впихнуть в систему душу человеческую, обитающую в теле находящемся на территории нашей страны, это почти не возможно.
Но попробовать всегда интересно. Вот и мы попробуем очертить несколько исторических кругов, по которым спиралью росло наше государство и в которых формировалась души россов.
В сегодняшние дни  с удовольствием и безотчетной надеждой говорят о том, что демократия - это в первую очередь порядок, дисциплина, соблюдение законов. Кто возражает? Не кто! Но с одним условием! Эти требования должны быть для всех одинаковы! А не только для тех кем пытаются управлять, чью душу пытаются знать!
Тысячелетняя жизнь россиян. Полицейское государство -  в котором власть царей могла навести и удерживать порядок только тюрьмами, концлагерями. Западники стараются сделать собственниками большую часть населения. Зачем? По сведениям  штатовских экономистов 80 процентов их экономики держится на малом бизнесе - это те на ком лежит экономическая власть, те, кто желают видеть порядок, а не воровство, их более сотни миллионов. Они своего достигнут.
А у нас? Опять стараются реанимировать доморощенное дореволюционное самоуправление, в котором участвовали то купцы да дворяне. Это не способ привести к порядку государство.
Если Н.Гоголь видел в России две проблемы: “дороги и дураки”. То А. Чехов в своем рассказе “Гайка” подсмотрел другие проблемы: дураки и воровство. Последние семьдесят лет не изжили чеховскую “гайку”.
Электрические провода до сих пор воруют со столбов под страхом смерти, оставляя без света и тепла целые поселки и деревни. Или вспомним пословицу застойных времен: “Кто на чем сидит, тот то и ворует”. Пустота магазинов заставляла людей тащить с работы все, что им попадалось под руку. Нас 70 лет приучали воровать, а за десять лет хотят отучить.
Для того чтобы решить эти две вечные гоголевско-чеховские проблеммы есть два пути: или опять всех граждан государство засадить в тюрьму (Послушай! Сам не хочу!) или постараться большинство сделать реальными собственниками (Как это сделать при 150 млрд. долларов долга?). А не твердить: “Как ты не понимаешь, воруя на работе, ты воруешь у себя”. Тот, что гайку воровал - не понимает.   
Сегодня решается вопрос введения частной собственности на землю. Что это? Желание дать возможность тем, кто на ней пашет стать богатым. Очень глубоко сомневаюсь. Они и так владеют сегодня этой землей, но богатыми от этого не стали.
Это возможность стать супербогатым  тем, кто сейчас имеет реальные деньги. Это способ закабалить не имеющего правовой подготовки, а значит и не умеющего отстаивать свои права крестьянина. Он только и умеет, что работать. А работа на земле - это рабски тяжелый труд, труд вдали от театров, стадионов, спортплощадок, видеошопов, дискотек. Кто на ней работает я бы им ее давал бесплатно и еще приплачивал бы за смелость. За смелость быть обобранным природой, то без снегов, то без дождей, то с градом,  то с наглыми перекупщиками-посредниками.
В России материальных благ именно для большинства трудоактивного населения ни когда не было даже в приблизительно приличном количестве, полицейская форма управления испокон веков превалировала над экономическим влиянием. “Русский мужик только палку понимает” -  результат деятельности царей, предпочитающих кандальную систему общения государства с людьми. Даже, считающийся великим Петр I, не нашел ни чего более умного, как утопить страну в крови мужиков и на их костях проложить дороги, по которым мы худо бедно до развала СССР ездили, да еще и сейчас ездим. Правда усилиями Б.Ельцина эти окна сейчас законопачены до размеров форточки. Спасибо немке Екатерине - хоть чуть-чуть ей удалось вытянуть страну из болота. 
Да, отсутствие денег у населения и отсутствие веры и надежды на их появление в основном формировало отношение людей Российских к жизни, обесценивая те ценности, к которым на западе относятся с достаточно большей степенью святости чем у нас. Одно из свойств Русской души сформировалось в этих условиях. И этим свойством является презрительное отношение к деньгам. 
Семья у немцев одна из святынь и материальное благополучие они рассматривают то же, как святыню! По статистике СССР каждый второй брак в последствии обретал развод. Экономическая неспособность содержать семью приводила к психологической неуравновешенности и домостроевские цементы ячейки общества прошлого разрушались в прах бытовыми неурядицами. Это небольшая памятка феминисткам - их заслуга больше в этой статистике. Да российские мужи стали с большим пренебрежением ценить узы семьи, чем раньше.
Появление же в руках большого количества денег не приводило к разумному их использованию. Нет, не из-за глупости, а из-за неумения. Материалисты прекрасно расписали в своих трудах, что нужно делать с деньгами, но их сложные для семейного читателя теории не удосужились перевести на простой и понятный всем язык и не преподают в школах. В государстве Российском не захотели даже учиться работать с деньгами. Поэтому  тем, кому было дано право распоряжаться деньгами выполняли эту функцию  бездарно - и часто это неумение было порождено  той же нищетой, опыта трат просто не возникало из-за того, что денег хватало только для распределения на еду и простенькую одежду.
Эта ситуация проявилась в полной мере в периоды начала экономических реформ 1991 года, когда почти все с детской наивностью и доверчивостью стали отдавать деньги мошенникам, не веря, что их обманывают, а если и сомневались, то предполагали, по той же наивности, что обман коснется кого угодно, но только не их. Мне иногда кажется, что появление “огромного” количества денег у кого-то вызывает у него, из-за неумения пользоваться ими, желание избавиться скорее любыми способами, или запрятать в сундук, что по сути так же - способ их выбросить.
Пропить, истратить на бездарности, закопать в землю, как это произошло, когда вокруг городов понастроили  полумилионнодолларовых особняков, в больше половины, которых до сих пор ни кто не живет и они “радуют” пустыми глазницами окон - глупостью потративших деньги на эти памятники коммунизму.   
Или замки приобретенные новыми русскими нуворишами за границей - удивление душам иностранцев широте и размаху российских “бизнесменов”, которые при повторной продаже этой же недвижимости потеряют до половины того, что потратили.
Безразличное отношение к деньгам или к их возможной потере, если они конечно есть, одно из свойств русских, которое совершенно непонятно иностранцам, а ведь все просто - привыкшему жить без денег они и не так уж нужны. В отличие от того, кто познал их сладкий вкус и азарт игрока, финансового охотника, сжигающего драгоценные минуты жизни в добыче  денег, только денег. Брачные игры с деньгами - извращение!
Это с одной стороны, но с другой повальная нищета всех на всех уровнях, в течение всей жизни россиян, провоцирует нищету духа. Правда в основном это происходит тогда, когда недалек предел перехода к голоду и когда огромные ценности (ресурсы, недра, недвижимости) сбрасываются за кусок хлеба, за возможность сбежать за границу от российской системы влияния.
Покинуть отечество! Это, что нужно понаделать, что бы это была мечта почти каждого.
Так правы ли Н.Гоголи и А. Чехов в том, что русские дураки? И, да и нет! Сказать определенно, что русский человек глуп было бы верхом глупости. Это могут подумать только иностранцы или начальники, перед которыми подчиненные ломают комедию, прикидываясь недалекими.  Мужицким умом, привыкшим быть битым своими царями, они умны и кажутся бы вроде и правы своим поведеньем не желающим показать свою смекалку и ум, но именно это то и является самой настоящей глупостью. Привыкающий к такой жизни, с хитрецой поглядывающий на руководителя, работник, так входит смело в эту свою роль и придерживается ей в течении всей жизни, что превращается в настоящего дурака!
Легче обратится глупеньким, снимая с себя все ответственности, чем честно признать, не свою вину, а вину  государства российского, позволившего себе только 70-80 лет тотально образовывать свой народ. Но до сих пор не додумавшегося любить выращенные умы, создавая, иногда специально, условия для того, что бы все казались дураками и умный и не очень - так легче, спрос меньше. А работают с тем материалом, который имеется. Так и родился миф о том, что душа русская - это душа дураков! 
Этот комплекс придурка-мужика, и вольно и невольно формируемый в России, унизителен для всех и экономически вреден. Вот почему в период реформ после 1991 года очень большое количество молодежи привлекали к построению фундамента нового государства? Она, молодежь, по неопытности, считает для себя пошлым представляться дураками и на их честных лицах видно - правда ли он может выполнить задачу, или, не скрывая, надо еще учиться. А “старички” кричали, что молодежь без предрассудков, что им скажут, то и сделают. А реформаторам приходилось выбирать, между скрытой “тупостью” или честной неопытностью. Я бы то же выбрал молодость!
Иностранцы часто, очень часто думают о русских, как о бездельниках-неумехах, а если не как о неспособных, то, как минимум, как о лентяях. Причины почти те же. Зачем упираться, зачем работать и думать в поте лица, если плоды его будут не твои или растворятся в неизведанное, а если и изведанное, т, то только немногим - царям.  Ни когда в истории России не было хозяев в массовом количестве. Дворянин и его управляющие решали все вопросы распределения результатов хозяйственной деятельности единолично. Основа аграрного государства - крестьянин всегда был нищ и работал только за хлеб насущный и за плеть. Поневоле это порождало скрытое, конечно скрытое, кто же хочет прослыть бездельником, тунеядство.
Неглупые мужики видели, что все плоды их труда уходили в городские дворцы дворян, а им достается все та же безнадега и поневоле прекращали честно трудиться. Частная собственность при С.Ю. Витте и П.А. Столыпине впервые в России, за всю ее историю дала плоды экономической, не военной, а экономической, гордости - рубль стал свободно-конвертируемый. А что толку?  Революциям, войне, колхозам было суждено уничтожить гордость России!
Еще одно свойство, поражающее в русских - удивительнейшая способность не боятся опасности. Иногда даже кажется, что если и есть люди в Европе, у которых пониженный предел инстинкта самосохранения - то это Русские. Примеров тысячи, от подвигов героев Великой Отечественной войны до сегодняшней работы сотрудников МЧС при аварийных ситуациях в России и за рубежом, где самое популярное слово у их иностранных коллег “dangerous - опасность”, становящегося препятствием исполнения своих обязанностей иностранцами.  Почему русские ценят свою жизнь меньше не знаю. Может потому, что войны истерзали государство Российское - в его истории не было, наверное, ни одного века, в котором была бы спокойно прожитая жизнь, а может жизнь была такая страшная, что отдать ее за веру было и не жалко, может быть! Если позволите я расскажу вам анекдот, который в обязательном порядке рассказывали всем, кто подавал заявление в кандидаты членов партии коммунистов. Он стар и всем известен, но может быть молодежь с ним не знакома.
“Готовы-ли вы будете бросить курить, вступив в партию?
- Да!
- Готовы-ли вы будите бросить пить, вступив в партию?
- Да!
- А как у вас с моральным обликом? Готовы-ли вы будете прекратить “нездоровые” отношения с женщинами?
- Да!
- Последний вопрос! Готовы-ли вы будете отдать жизнь за партию?
- Да! А зачем такая жизнь нужна!”

Может быть именно поэтому русскому человеку не жалко отдавать жизнь, что тысячелетиями он жил и живет в нищете. Относительной, конечно! Но это свойство русских, не жалеть свою жизнь, неотъемлемо от их души, так же, как и удивительнейшая возможность чувствовать чужую боль и быть сострадательным даже к своему злейшему врагу, независимо от того побежден тот или победитель. Русский даже сатрапа, стегающего его кнутом, жалеет, заботясь в молитвах о спасении его души.
Что сделало русскую душу такой огромновосприимчивой к добру - не знаю. Возможно понимание того, что в России нет, не было и, не хотелось бы, не будет ни одного человека застрахованного, хотя бы хлипким по искренности, правом от “сумы и тюрьмы”, читай смерти и каждый завтра, а может уже и сегодня, может занять место истязаемого.
А вообще-то европейцам очень трудно понять душу русских. Живущим по трем принципам трудно это сделать.
Принцип первый - не ходи голодный в магазин и на рынок!
Принцип второй - денег на рынок и в магазин бери в обрез под спланированные покупки!
Принцип третий - ни когда не ходи в магазин и на рынок с детьми!

Видите! Ни чего у меня не получилось для того, что бы как то объяснить, как то самому понять душу русского человека, да и свою то же. Но если вправду кто то хочет приблизиться к этому открытию, пусть прочтет Ф.М. Достоевского “Идиот”, И.А. Гончарова “Обломов” - два произведения, которые щемили мне душу больше всего, раскрывая гений писателей тончайшего ума, сумевших увидеть оттенки души человеческой русского человека. 

В качестве небольшого заключения к заголовку “Народ” второй части “Брачных игр”, позвольте привести некоторую статистику.
Профессиональная болезнь писателей и поэтов - нездоровые отношения с народом или с теми, кто взял этот псевдоним на себя.
Листая томик, о котором говорил в начале, я невольно останавливал свой взгляд на датах смерти и рождения поэтов, высчитывая возраст! Из 42 поэтов, представленных в небольшом томике, 16 не дожили до 45 лет. Не удивляюсь, что М.Ю. Лермонтов прожил только 27, ему уже в этом возрасте прислали сталинского Дантеса.
Кто же убил великих поэтов? Народ? Нет! Это символ! Это слово не облеченное конкретикой. А у каждого конкретного убийства есть убийца, есть имя!
Это тот, кто сказал: “Фас!”


***


Шестая часть света есть -
“Поле чудес”
Двести лет прошло, как А. Радищев
Шел “Из Петербурга в Москву”!
До сих пор по этой дороге нищи,
До сих пор две Российских столицы, в пургу,
 На этой дороге дураков ищут в снегу!
Опять нашли!!

И их и Вас,
Безмолвных тупостью,
За Ваши деньги,
Сношает ваш же,
Вами купленный “народ”!

“Доррррогие Россияне!
Живите, как А.Радищев!
Сидите, как А.Радищев!
Умрите, как А.Радищев!

А мы живем, сидим, умрем!
Как можем мы!
Цари!



Ну ты! Поэт!


Вставал ли в пять?
Не для того, что бы читать
И в холодильник залезать!
А что б корову в стадо выгонять!

И не ложиться целый день
В пуховую, перинную кровать,
Как толстый и ненужный пень,
А что б в полях картошку собирать!

За что тебя кормить?

За сладко сказанные речи?
Кто будет уголь добывать?
Топить мартеновские печи
И формы сталью наполнять?

За что тебя поить?

Что ты умеешь душу бередить?
Кто будет поезда водить
И самосвалы гравием грузить?
Дороги строить и мосты мостить?

Запрячься в каменные стены
Проклятых городов безделья!
Не трогай нас!
Нам некогда, как ты любить!
Работать надо!
Нас не надо бередить!

Ну, а вообще,
Сильны не вы!
Сильны то - мы,
Вонючий братец,
И вот таких, как  ты,
Нам удается не печатать.

Нам удается вас запрятать.
Вас удается испугать.
Не мудрено купить.
Унизить снизу,
Сверху поплевать!

Стезя несложная поэта -
Нашел сегодня рифму,
А завтра и забыл про это!
Дать волю нам, народу, полну
Вас надо с детства убивать,
(Что толку с вас?)...

Иль заставлять нас
Воспевать!


_________________________


Заключение
к части первой

Уничтожьте совесть! Уничтожьте то светлое о чем каждый мечтал в детстве, то удивительно не осязаемое: к чему всю жизнь стремится душа и, которое нет силы вытравить кислотой ни какому народу. Если нет сил делать всеобщее добро - плюньте! Сделайте всеобщее зло! Закрепите его правом и выполняйте это право! Нет хуже чем ложь! Совесть продавшихся убийц гложет их!  И они с новой и новой силой начинают уничтожать тех, кто действует им на совесть и взывает ее в них, поникшую и стаявшую до пылинки!
Вряд ли, кто-либо из живущих со времен Гоголя, на территории бывшей Российской Империи не восклицал бы в сердцах, или, в крайнем случае, не думал с сожалением о том, что он живет в стране дураков. Но стоит нам услышать эту фразу от кого-либо, то мгновенно превращаемся в ярых защитников национальных достоинств.
Не говорить, что ты дурак это опасно! Да я в стране дураков, да я дурак, но я дурак волею рождения, но не в коем случае не волею продажи своего ума, желающего казаться, а значит и быть дураком, продажи за возможность остаться живым, убивая морально себе подобных, зная, что иначе тебя начнут убивать.
Создание такого права будет гораздо честнее, чем звучать одно, а делать другое!
Я пишу и мне стыдно смотреть на эти свои выстраданные строчки... Нет, не потому, что то о чем я пишу всем давно известно - ведь и во времена гулагов было известно всем, что по ночам приезжают воронки и люди в них исчезают навсегда, тогда об истинных причинах этих деяний убийц не писали. Нет, не поэтому мне стыдно.
Мне стыдно, потому что взывать к совести людей за то, что они выполняют свой долг, делают свою работу, за которую приносят деньги в дом, что бы купить хлеба ребенку, пусть даже за убийство, как то не очень удобно... и бесполезно...


В одной из своих поэм “Пессимистическая поэма “Диалог” я позволил себе общение с великими русскими поэтами 19 века. Предлагаю вашему вниманию не вошедшую в ту поэму беседу через столетия с Ф.Тютчевым.


Стихотворение  Ф. Тютчева “Умом Россию не понять...”


Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать -
В Россию можно только верить.


***


К стихотворению Ф. Тютчева “Умом Россию не понять...”


Пока козлы в России есть
Поэтам там житья не будет.
Она поэтам - Иисусов крест!..
В мечту же должен кто то верить!




Часть вторая

“Хоть улыбочку, если не будет время бросить слово,
хоть малюсенький поворот головы. Все, что угодно,
но только не невнимание. От этого они захиреют”.
М. Булгаков “Мастер и Маргарита”.
(Из инструктажа Коровьева Маргарите
перед Великим балом у Сатаны).


Ничего мне не предвещало этого рассказа, если бы...
Если бы в это время я не был озадачен редакцией газеты подготовкой небольшой статьи, посвященной окончанию государственных экзаменов и защиты дипломов в высших учебных заведениях республики.
Работа была не очень обременительна, учитывая, что ежегодно, приблизительно в это же время, тысячи студентов прекращают свои отношения с пятнадцатилетней, а то и больше, учебой и ежегодно газета публикует этому событию дарственную статью.
Несколько изменив текст, добавив одно - два предложения о том, как быстро меняется время, заставляя готовить все более квалифицированные кадры и в тех областях деятельности человечества, о которых лет пять и подозревать то было кощунственным, можно было бы сдать статью для просмотра главному редактору.
Но, толи жара, которую согнал со всего света к нам злобный и вреднющий “афганец”, этот упрямый пыленосец, а толи дождинка совести укоризненно стекла в это время по моей душе, но мне захотелось, если и не схалтурить, то хотя бы пообщаться с виновниками будущей статьи. И, если получится, в неформальной обстановке тоже, а уж после этого поработать над текстом задания редакции.
Решению такому благоприятствовало одно из многочисленных знакомств моей мамы. Она то нас и свела телефонным знакомством с  дочерью своей сотрудницы по работе, которая как раз в этом году заканчивала филфак госуниверситета. Благодаря этому знакомству я попал, сначала, на торжественное вручение дипломов бывшим студентам той группы, в которой училась Катя, так звали мою новую знакомую, и получил ее разрешение на участие в выпускном вечере, который должен был состояться в одном из ресторанов города.
Вручение дипломов меня не очень впечатлило, хотя все присутствующие были нарядные, красивые и в меру торжественные, а речь заместителя ректора была достойной того, что бы ее без сокращений продублировать в нашей газете. Вручали несколько красных дипломов, с обладателями двух из них я побеседовал. В это светлое безоблачное время мы, наверное, все одинаково наивны и готовы внутренне к великим свершениям, которые должны будут, если не повернуть мир, держа его постоянно лицом к свету знаний, то хотя бы изменить настолько, что всеобщее благоденствие можно будет доставать с левой и правой половины стола учителя средней сельской школы. Единственное, что мне понравилось в этих искателях “рычагов”,  то, что оба не оставляют желания совершенствовать свои знания и заняться наукой.
Статья была уже практически готова и оставалось ее немного разбавить лирикой, которая, может быть, появится после торжественного ужина, на который выпускники пригласили на прощание помимо меня еще и наиболее полюбившихся им преподавателей. До вечера в центральном парке отдыха, где был расположен ресторан, оставалось два дня, а до контрольного времени сдачи статьи в редакцию - четыре. Такое богатство временем, вдруг, неожиданно, раскололось и было съедено случаем. Роль случая сыграла лирика. Она пришла раньше в виде томика К. Гамсуна, в котором были два его романа - “Голод” и “Мистерии”. Книжку принес приятель.
Сказать, что я проглотил это чтиво в один присест, а потом снова перечитал романы, смакуя каждое меткое определение или наблюдение автора, это все равно, что промолчать. На третий раз, когда я наслаждался “Мистериями”, я уже разговаривал сам с  собой и с каждым из персонажей произведений вслух. Сумасшествие заразительно - К. Гамсун пережил официальное обвинение в этом грехе. Побольше бы сумасшедших!
Смакуя каждые понравившиеся строчки, я пытался представить себя автором и пытался наполнить своими идеями, словами роман, вручив их персонажам, но, с сожалением видел и наталкивался на мысль, что мои “предложения” меркнут по сравнению с тем как глубоко, тонко, точно писатель пишет о самом прекрасном чувстве, которое не оставит без внимания ни одного живущего на земле. Нет сомнений, что каждый из прочитавших его работу найдет в ней переживания, с которыми он столкнулся в своей жизни.
До знакомства с этим романом, из всех иностранных авторов, я отдавал предпочтение В. Шекспиру, позволившему выдумать и сделать достоянием мировой классики любовную историю-трагедию “Ромео и Джульетта”, несмотря на анатомистов любовных отношений Г. Мопассана, Э. Золя,  произведение К. Гамсуна произвело на меня нестираемое впечатление. Сюжеты приблизительно одинаковы, как и почти во всех любовных историях, где должны быть любящие души и препятствия их единению. В основном, всегда, непреодолимые препятствие, это даже не треугольник, задача которого почти всегда решается в пользу того, кого любят двое, - это условности, созданные искусственно обществом.
В трагедии В. Шекспира красота девственной любви разбивается о цепь выдуманных автором случайностей и читателям приходится винить в этом только, его величество, похоть судьбы.
У великого сумасшедшего норвежца не сюжетная линия захватывает, держа в детективном шекспировском напряжении, а то, как его основной герой пытается завоевать чувства и душу своей любимой, которая помолвлена, его психологические переживания, связанные с удивлением от непонимания обществом элементарных вещей в вопросе, который так близок каждому, что о нем, кажется, должны бы были разбираться все от З. Фрейда до мальчика или девочки, столкнувшихся впервые со своей симпатией в детском саду.
Автор смог действиями героя зародить сомнение во мне, не знаю как в других, что мир не только не знает, зачем живет, но мир даже не знает и как жить. Приоткрывая же завесу своего открытия, К. Гамсун убивает героя, не видя смысл в его существовании без любви, которую ему все таки удалось завоевать, но и потерять (по воле автора).
Не скрою мне очень симпатичны мистические произведения. До знакомства с “Мистериями” я считал, да и сейчас считаю, булгаковскую “Мастера и Маргариту” наилучшим произведением, в котором мистика увязана с любовью.
Но у К. Гамсуне пути достижения любви обостреннее, но даже сильнее в переживаниях, в психологии, может быть это из-за того, что сюжетные линии жизни персонажей отличаются. В “мастере” речь идет о всепоглощающей самоотверженности ради уже состоявшейся любви, а “мистерии” плачут, кричат - увидьте! Любовь основа жизни, она вне условностей, она над жизнью... Должна быть, но...
Я перечитал подряд эти два романа. Чувство, которое я испытал после их прочтения смешно до неверия - у меня не было желания уходить, покидать выдуманную жизнь авторов. Если бы была возможность общаться с аналогичными произведениями постоянно, наверное, это было бы счастьем, если уж мы не можем себе сделать счастье в жизни пусть это будет виртуальное счастье грез. И это мое чувство вылилось в стихотворения, вместившие кусочек прозы автора, наиболее понравившейся мне части его произведения. Это позволило мне чуть больше побыть в виртуальной жизни, созданной К.Гамсуном.

Посвящается памяти Кнута Гамсуна

Судьбы картины прошлого
Часты! Верны воспоминаньям.
Виденья ж случая волшебного
Горьки внезапным предсказаньем.

И оттого в мистическом сюжете,
Как в утреннем неярком свете,
Мы ищем образы предначертаний,
Иль жизни будущей следы очарований...

В то время жил я в доме небольшом
На берегу реки, плывущею беспечно,
И скуку вечеров делил пером,
О жизни рассуждая вечной...

Растрепанные клочья одеянья, -
Вечернего тумана, - уплыли,
А сполохов грозы мельканья
На горизонте город обошли.

Их электрическое буйство
Природу полнило безумством,
Будило спящее злодейство
Зловещим разразиться действом...

Мне Гете “Фауста” читал...
Свеча горела ровно, тихо.
В тот поздний час я с ним мечтал,
Что бы любовь во мне не стихла.

Нет! Дверь не шевельнуло!
Она и не открылась.
Но пламя свечки прыгнуло,
Вдруг, испугавшись, замерло...
И вновь взметнулось!

Я обернулся... Видно зря!
Лишь на двери от света
Точки две, ну, как глаза -
Из-за окна так  странно
Пробивалася луна.

Я успокоен. Снова к книге.
И слышу, вдруг, отчетливо
На лестнице какие-то шаги-
Крадутся, шаркают тоскливо.

Через минуту тихий стук.
Дверь открываю... Пустота.
Тревожа комнаты испуг,
Звоню служанке. Та вошла.

С недоумением отвергла,
Чтокто, то есть чужой.
Я извинился и она ушла.
Вновь в доме воцарил покой...

Но не долго! На улице заухала сова,
Свеча плеснула меди светом.
Обдало легким ветром и меня,
Над ухом, что-то пошептало:
 “Ты! Иди”.

Невольно я спросил: “Куда?”,
Скорее отвечая книге,
(Так увлекла она меня тогда),
Очнувшись, чуть ли не в испуге.

Я огляделся: тишина и темнота,
Свечей разбавленная у стола,
Царила, обнимая лишь меня...
“Вот черт”, -
Невольно вспомнил дьявола...

Нет, серой не запахло
И фейерверк не прыгнул к потолку,
Но это слово ядом проявило
Мне фотографию, подобную волку.

Стоял ужасно бледен, сломан нос,
С торчащим ежиком игольчатых волос
И с жесткой рыже-красной бородой.
Был невысок, нельзя сказать, что молодой.

Он находился слева от меня,
Упрятав за собой свет от луны...
Бессильно по лицу рукою проведя,
Мне подморгнул. Какая то волна

Толкнула резко снизу.
Вот я встаю из-за стола
И как степенная сомнабула:
Стал одевать сюртук,
Ботинки, ждавшие у печки,
Сигару прикурил от свечки.

Тем временем он подошел к двери
Еще раз обернулся, усмехнулся
И, почему-то, шепотом сказал: “Иди!”.
Я шел за ним, но он исчез, как провалился.

На улице совсем темно.
Луны далекое пятно
Схватили, спрятав, облака -
Мне не видна была рука.

Я двигался неведомо куда.
Проклятое, прилипшее “иди”
Сковало волю мне тогда.
Я чувствовал, что впереди,

А может сзади, сбоку, его дыханье
И поневоле подчинялся року...
Нет! Не буду под него плясать...
Хочу толкнуть его ударить, убежать...

Шел вправо - натыкался
На ветрины магазинов.
А слева стены падали обрывов.
Махал руками в исступленье,
Поймать пытаясь страшное виденье.

Все тщетно. Он здесь и его нет...
Но так же дышит мне в ответ.
Его злодейства ночи тень -
Мне оживляла страхов тени.

Стал громко я кричать! Вопить,
Чтобы ненужный бег остановить.
Но! Пытаться неизвестное молить -
Что водопаду в небо воду лить.

Все хрипы в безвоздушное пространство.
Все вопли тают словно в кислоте.
Все мысли просят оборваться...
А ноги же несут по темноте.

Прошло не меньше трех часов.
Брусчатку заменили тропы леса
И ветки мокрые поникшие кустов
В лицо хлестали мне клинком эфеса.

Роса ночная, словно топь,
Холодной тиной прилипала,
А от зловещей чащи оторопь
Все больше душу мне терзала.

Бой веский башенных часов,
Свидетельство, что город недалеко
Двенадцать насчитал даров,
Отсчитывающих полночь звонко.

И стихший звук курантов
Вновь чарами разлил,
Как светом горьким диамантов,
Того, кто в душу яда мне налил.

В кривой ухмылке взора не тая
Гнилые зубы обнажил,
Он исподлобья наблюдая,
С волненьем страх мой сторожил.

Как видно зря! Не суждено!
Наверно, время не пришло
Мне душу сторговать
И кровью акты подписать.

И вновь, вторично, он пропал,
А там, где только, что стоял,
Седая башня возвышалась -
Ее верхушка в звездах умывалась

И вновь его проклятое “Иди”
Меня втолкнуло в дверь.
Там, в комнате, напротив входа, у стены
Свеча горела, раскрывая сводов тень.

Он встал из-за стола,
Хромая, подошел, спеша.
Я прямо посмотрел ему в глаза...
Смотрите чаще в небеса!

Страданий всех и мук земли не мало...
Я не постиг его очей до глубины, до ямы
Но этих глаз ни сколько не смущало,
Что “Смерть - всего лишь ужасов начало”.

Он сделать шаг еще был рад..
Невольно я попятился назад...
Вдруг из-за своей спины,
Я слышу чьи-то легкие шаги.

Предполагая, что опасность
Мне надо так же сзади ждать,
Я приготовился бежать -
Пригнулся, резко обернулся...

Да! Трудно угадать!
Где можно потерять,
Иль снова жизнь найти
И веру жизни обрести...

В невыносимо яркий свет луны
Она вошла, как продолжение луны волос.
Свет освещал из-за двери
Прямой, упрямый, тонкий нос

И светлый локон веселил,
Небрежно к грудям ниспадавших кос.
Не новый, легкий сарафан
От плеч ей руки обнажал.

У лебединой шеи белизна,
Казалось, поразительно нежна!
А в очертаньях босых стройных ног
Мне виделся танцующий восторг.

Взгляд дивных с поволокой черных ок,
Метнувшись, утонул тотчас в моем...
И удивленье было неподдельным,
Когда мы на мгновенье замерли втроем.

Теряя взор в приветственном поклоне,
Она к злодею легкою походкой подошла,
Рукой дотронулась до головы склоненной,
Плащ расстегнула и затем сняла.

Достав фонарик из кармана,
Свет ослепительный зажгла.
Стоящего ж, как тумба, “великана”,
Спокойно спать отослала.

И это страшное и странное созданье,
Покорно двинувшись, ногами семеня,
Исчезло за одним из сводов зданья...
Как мне хотелось, что бы навсегда!

Ее присутствие заворожило.
В волшебной ночи страхи утая,
Желанье их тайну приоткрыть ожило -
Стал ждать, что дальше сделает она.

- Откуда вы?, - вопрос заставил вздрогнуть.
- Из города, красавица, - ответил я.
- Отцу случилось обманув меня, покинуть,
Он сильно болен. Видали ль вы его глаза?

- О! Взор его не весел! Да!
В нем тайна дивной силы
Мне волю усыпила и гнала,
Но я не огорчен, мое дитя!   

Ведь в удовольствие прогулка -
Доволен, что встретил я тебя!
В душе задета интереса струнка,
Я б не поверил, что захочет так судьба.

- Снимите башмаки, носки.
Сегодня ночью вам отсюда не уйти.
Я выполнил поспешно просьбу.
Свет фонаря терзал уж темноту.

Спиралью лестница на башню забиралась,
На каждом этаже у двери замирала
И дальше снова убегала, торопясь.
По ней мы шли! Вдруг, снова темнота!

Фонарь погас! Мы в дверь вошли.
Ладонь в ладонь пришлось вести меня.
Но вот она остановилась. Мы слышали
Как кто-то носом  воздух втягивал в себя.

 И тут же нежная рука
Мне рот прикрыла,
Не позволяя вскрика.
- Отец!? Да, это я!
Да! Я сейчас одна!

Чужой давно уж не со мной,
Зачем нарушил ты его покой, -
Так говорила дочь и шла,
Как поводырь меня ведя.

Мы долго двигались, спеша -
Ей подчинялась темнота.
Она  остановилась резко, вдруг,
Как будто кто вкопал,
Невольно я ее обнял.

Она отсторонилась: “Тише!
Ну наконец-то, мы пришли!.
Чуть дальше, здесь, моя кровать,
Тебе на ней удобно будет спать,

А я пойду и просушу
Одежду мокрую твою”.
Раздевшись в темноте кромешной,
Не захотел я расставаться с ней

И попросил ее:
“Не уходи, дитя мое!
Мне, право, скучно - не усну,
А ты рассскажешь жизнь свою”.

Молчанье долгое в ответ,
Чуть слышный шелест платья.
“Вам эта ночь, как радость будет,
Как полет”, -
Произнесла она... Исчезло счастье.

Темно! Нет, нет! Совсем не так!..
Колючий, липкий, черный мрак
Впивался в кожу иглами, ножами...
Глаза, отведав сотню тонн угля, страдали.

Тяжелей черной бахромой,
Стекающей по зеркалу водой,
Мне душу мыслями схватило -
Тоскою шею мне петля душила.

Кто? Что? Привело меня сюда?
Гоняя, понукая шепотом и взглядом.
Зачем? Кому нужна моя душа,
А тело и подавно, уж не надо.

Иль визгов захотелось услыхать,
Иль мыслей страх подслушать?
Голодным духом - в радость бить,
И сердце ядом отравив,
Затем бокал вина откушать.

Свежа пословица имперская амбиций
Вмещающая жизни смыслы -
“И зрелища и хлеба”.
Как созидателю, так и убийце,
И лекарям, и отравителям! “ Простите!
Но ведь иначе опрокинут коромыслы!”.

Коль денег нет на хлеб,
Где взять их в развлеченье.
Иди, побегай вечерок, поэт,
А мы услышим твое пенье.

Так мрак в ночи
Разбудит мыслей злобу!
Так свет любви
Рассеет грязи пробу!..

Я попадал в землетрясенья плены,
Я знаю гулу его цены.
Ни логику, ни мыслей очертанья
Тогда не слушает туманное сознанье.

Такой же гул наполнил помещенье,
Но нет, не страх он нес -
Какое то блаженное веселье
Звучало, как весенний лес.

Тысячеголосый серебристый водопад
Обрушился на крышу зданья.
И отразившись, обратился в музыки каскад,
Звучащего органом, хорового пенья.

Оно, то, вдруг, слегка печалит,
То сладких встреч наобещает,
Кольнет потерею надежды,
То вознесет к любви безбрежной.

О, как редко блаженство!.. Но это длилось!..
То громче пенье слышалось, то удалялось.
В них светлой нотки каждая звучинка
В душе нашла, обняв, свою травинку.

Огромный столп неяркого свеченья
С небес спускался с звонким пеньем.
Сонм крошечных сияющих певцов
Под музыку кружили в танце ангелов.

Небыстрый их полет с вершины вниз
Заполнил все пространство, где не оглянись.
Они белы, наги, летя, поют,
Их крылья ветерком снуют:

Касаясь век моих, волос,
Целуют губы и щекотят нос.
Дыханье их наполнило палаты
Чудесным, тонким ароматом.

Я приподнялся, оперевшись на локте,
Раскрыл широкую ладонь свою.
Столь много было ангелов везде,
Что семь присело в ней, наверно, как в раю.

На крошечные звездочки они похожи
Мерцающих Медведиц темной ночи.
Склоняюсь к ним пониже...
И, что же вижу я?  Слепые очи!

В волненье я ловлю других рукой -
Все этой ночи ангелы незрячи...
Как будто ледяной водой
По сердцу полоснуло строчью.

Печаль чернилами тоски залила
Столь удивительную радость встречи
И остроту всех чувств, вдруг, притупила -
Как колокол умолк, звонивший всех на вече.

А вот и нам сигнал - неумолимо время!
Его трескучий страж курантами запел
И, сбросив всем отсчитанное бремя,
Он ангелочков в хоровод заплел!

Стремясь найти свободу в вышине,
В молчанье звезды воспарили,
А на прощание дарили мне -
Тоскливо скромный и улыбчивый,
Незрячий взор своих открытых глаз.

Потоки света стаяли, как снег
И лишь одна веселая снежинка,
Отстав от них, мне подарила смех
И книксен, а на щеке плыла слезинка!..

От утра очнулся! Уж было светло
Солнце, разбойник, пробило окно.
Память вернула в события ночи,
Легкую грустью наполнила очи.

Дверь приоткрылась, вчерашняя дева,
Платьем, как ветром, прошелестела.
- Где ночевала ты, бога созданье?
- Там, наверху, под крышею зданья,

Я не спала, твою тайну храня,
То для тебя я играла и пела.
Мне сумасшедших ошибок отца
Уж не исправить до жизни конца.
Ну, а теперь и нам уже пора,
Вот, обопрись - тебе рука моя.

Мы шли тропою узкой по лесу
И ветер нежно гладил ее волосы.
Как выразить мне благодарность сердца
За красоту божественного пенья?
В душе ночные ангелы дворца,
Зажегшие и страсти и томленье.

В волнении обнял ее. Поцеловав,
Пред нею бросился я на колени...
Воздушная былинка ветром задрожав,
Отпрянула в испуге, как от злобы тени.

- Нет, нет!  Оставьте! Мне пора идти.
Отсюда уже город можно видеть.
Вернутся надо мне. А ты прости!
Не должно мне отца обидеть!

Она попятилась и посмотрела на меня,
Склонилась для прощания в поклоне
И в этот страшный миг, увидев, понял я,
Что взгляд слепого вывел меня к воли.

Не помню, что содеялось со мной -
Очнулся, вдруг, у двери дома...
В квартире отдыхал потрепанный покой
И “Фауст” ждал, открыв страницу тома...

Пригрезились сна мистики веденья -
Несбыточны ночные приключенья...
Случайно ж взгляд касается запястья.
На нем кусочек ленты - дар девы-ангела!
Да! Было! Было счастье!

Чуть рассвело и я уже в пути.
Сознание не помнит, интуиция ведет -
Она поможет лес за городом найти.
В нем сказки башня. Нас счастье ждет!

Летит дорога, скрытая
Листвы деревьев паутиной...
Но вот поляна, распахнув тропу,
Путь указала к месту встречи с милой.
Я убыстряю шаг, почти бегу...

Горсть вишен бросили на снег -
Кровь пятнами одежду окропила.
Мой ангел мертвый на небо смотрел...
Открытые незрячие глаза - души могила...

Не знаю, сколько просидел,
Сжимая теплую еще ей руку.
Но вдруг очнулся! Дикий вопль будил,
Печали сбросив сердца думу.

Ее отец кричал и приближался!
Грудь вздохом клокотив, вздымалась!
Лицо и судорогой, и гневом искажалось -
Кровь в жилах, помня ночь, остановилась!

И тут, увидев нас, он рыком огласил,
Вдруг, помутневший в тучах лес!
Ужасный взгляд мне объяснил:
Ее невинности прекрасной смерть, -
За счастья ночь, - его безумства месть!


История исчерпана.
Символика странна,
Не зная полностью сюжета,
Но расскажу, что понял я,
Переложив всю прозу
Рифмами поэта.


Любовь! Каждый живущий на земле имел счастье или несчастье (в данном случае это то же счастье) любить, влюбляясь в течение жизни не один раз. От влюбленности до любви один шаг. От ненависти к любви, как это не странно, может привести этот же, может не этот же, но шаг. Кто то должен его сделать. Это одна из тем нашего сегодняшнего повествования и знакомства с прекраснейшим миром любви под названием “Брачные игры”, если, конечно, читатель не прервет свое общение с рассказом.
Но бог с ними, с играми! Я хотел высказать свое мнение о символике одного из эпизодов действия романа  “Мистерии” К. Гамсуна.
Мне показалось, что все слепые ангелочки, это живущие в нас миллионы влюбленностей, готовые в каждом человеке вырасти до любви. И, как символ свершившегося счастья, обрести зрение. Ведь до самого последнего мгновения герой романа не знал, что его знакомая слепа.  А значит он предполагал, думал и верил, что она его любит или сможет полюбить. Зрячий ангел - это любовь его избранницы.
Но и в жизни, и в романе, и в этой фантастической истории есть, или  они создаются искусственно и специально, препятствия любви.
В данном случае таким барьером для любви К.Гамсун установил сумасшедшего старика! Аллегорически это исчадие зла можно представить препятствием прозрению влюбленных. Автор даже усилил его влияние сверхъестественной силой.
Результат нам уже известен. Ангел не прозрел! Любовь убита!
Такая развязка, в конечном итоге, была подтверждена сюжетной линией романа. Погибнув, любовь привела к смерти главного персонажа “Мистерий”, посчитавшего бессмысленным дальнейшую жизнь.
Автор не позволил ему догадаться и увериться в том, что его возлюбленная все-таки прозрела, поверив в его любовь.
Может быть автор и прав! Почему? Возможно Кнут Гамсун сам не верил, что даже это всемогущее чувство сможет победить условности и обойти препятствия выдуманных реальностей жизни общества, влачащего свое существование в привычном укладе. В большинстве своем без искр красоты, удивления, восторгов. 
Все! Это мое небольшое стихотворное эссе, дань преклонения перед великим норвежским “сумасшедшим” автором и вступление к продолжению рассказа.  К тому же, я уже говорил, что это была для меня лишняя возможность прожить в мире прекрасных грез великих авторов.

Теперь вы имеете некоторое представление о том в каком настроением я пришел на выпускной вечер студентов.
Центральный парк города.
Окна двухэтажного дома, в котором я жил с мамой и бабушкой в одной комнате коммунальной квартиры выходили на решетку, скрывающую его манящие таинства. Там была большая детская площадка, таких сейчас в городе построено почти у каждого дома. На ней стояла ракета, на которую надо было подниматься по лесенке, а скатываться по деревянному желобу. И вот со всего города по субботам и воскресеньям мамы, папы и бабушки приводили своих детей к этому единственному летательному аппарату такого типа. Выстраивались очереди! Смех, плач, хныканья, счастливые вскрики...
А после того, как вы слегка утолили жажду к “странствиям”, можно было взять на прокат “кубики”  или простейшие конструкторы и наслаждаться процессом и гармонией правильного их сложения - в магазинах тогда ни чего этого не было!
Но  этот парк был для меня не только “Диснейлендом” Здесь был небольшой бассейн, в котором плавали медлительные и торжественные красные и белые рыбки. Мама всегда брала корочку хлеба и мы кормили их. Пузатые рыбы степенно подплывали к крошкам и те, вдруг, исчезали в их чреве - не поверите как это было завораживающе интересно. По нескольку часов я мог не отходить от бассейна, но это уже потом, когда мне уже самому доверяли тратить свое время. А между деревьями, по осени, в желтой листве ползали улитки, рогатые скользкие - я их боялся и с опаской, слегка вздрагивая, пристраивал на свою ладонь с листиком или клена или с длинными гибкими иголками сосен.
В этом же парке я в первые в жизни узнал, что такое кино. Телевизора тогда у нас еще не было и представляете с каким восторгом я по нескольку раз, выпрашивая 30 копеек, бегал смотреть “Человек-амфибия”. А если денег не доставалось, то с такими же, как я сорванцами, мы умудрялись залезать на огромный кирпичный забор и с его стены наслаждались чудесами сказки А. Беляева.
Здесь же мы гоняли мяч - и футбольный, и баскетбольный.  Не было в городе ни одного влюбленного, который бы не поцеловался в этом парке или хотя бы не потанцевал на его танцплощадке. Я до сих пор бываю здесь с удовольствием, хотя мы и давно переехали в другой район города.
Столики в ресторане были сдвинуты в один длинный ряд и упрятаны за белоснежной скатертью, на которой разместились положенные к этому случаю яства.
Молодежи было и весело, и грустно, и смешно - это подтверждали и речи преподавателей, и ответные выступления уже бывших студентов, и музыка, приглашавшая то к зажигательному танцу, а то грустью наполнявшую глаза отдыхающих. Не совсем весело расставаться с детством и уходить в мир, где придется получать свои первые заработанные деньги и начинать строить на них семью.
Я держался несколько обособленно и активно не участвовал в торжествах. Но оказывается я был не одинок, одна из студенток, сидевшая почти на другом конце стола совсем не танцевала. Толи от усталости быть почти чужим на этом торжестве, толи из-за солидарности к тому, кто избегал веселья, но мне захотелось с ней познакомиться. И когда, после очередного танца Катя присела рядом со мной на стул, я попросил ее нас познакомить. Она без удовольствия произнесла: “Совершенно бесполезно! Она недавно разошлась с мужем и сейчас в “трауре”. Лучше ее не беспокоить!”
“Катя! Я же не ухаживания предлагаю! Танцевать не хочется, так, побеседуем!”, - попросил я. 
“Что ж пойдем!”, - и мы лавируя между танцующими, подошли к незнакомке.
“Любаша! Вот, познакомься, пожалуйста, это корреспондент газеты, готовит статью о нас выпускниках. Его зовут Федором”, -  обратилась она к сидящей девушке.
Та с улыбкой подняла на меня глаза. Два желтых, как яркий янтарь, кошачьих глаза обожгли меня и заставили вздрогнуть. Причем я вздрогнул достаточно видимо, потому что Катя удивленно посмотрела на меня, дернула своими плечиками и убегая произнесла: "Разберетесь!”
Так вот я вздрогнул! Как то мне пришлось выбирать котенка. У кошки их было пять или шесть. Когда я зашел в комнату, они суетились у живота матери в неглубокой коробке. Хозяйка взяла на руки кормилицу и предложила мне выбирать любого. Котята потеряв титьки сбились в клубок, залезая друг на друга. Они были столь потешны, что я не удержался и голосом, какой появляется у каждого, кто видит малышей пропел: “Ка-а-ки-е хо-ороши-и-е-е котята!”
Только один из всех отреагировал на мой голос - он вздрогнул. Это его реакция, неизвестно почему, но поневоле для меня вызвала уверенность в том, что котенок понял, что я его судьба. Так и случилось. Я выбрал тогда его.
Почему я это рассказываю? Я в те мгновения вздрогнул так же, как будто меня выбирали.
“Ни когда не была знакома  с корреспондентами! Это, наверное, самая романтическая профессия?”, - с этого вопроса Любы и началось наше знакомство.
Я засмеялся: “Все думают, что мы много ездим, что мы много видим, что мы много знаем! Почти заблуждение! Большинство из нас корпят над листом бумаги всю жизнь - выдумывая несуществующее приукрашенное или приустрашенное бытие! Почему? Реальность настолько прозаичнее и, часто, страшнее, что читать и слушать ее было бы неинтересно”.
И тут меня прорвало, понесло! Эти двое суток, проведенные с К.Гамсуном и М. Булгаковым требовали собеседника. Столько переживаний, столько мыслей, столько впечатлений, что я поневоле не мог остановиться.
Я знал, я всегда знал, что в такие моменты я слушаю только себя, я превращаюсь в самую разговорчивую “трындычиху”, попытаться остановить которую бесполезно. Но я так же знал, что если уж я о чем-то говорю, то это почти всегда было интересно собеседнику. Правда, часто, такое состояние зависело и от моего настроения и от того с кем или для кого я говорю. Причем в таком монологе я часто противоречу  самому себе, ругаю, оправдываю, смеюсь, выдвигая фантастические гипотезы, низвергая авторитеты и наоборот. Например, Гитлера я могу объявить спасителем Вселенной и политиком-основоположником прогресса - позволившему миру узнать еще один вид энергии, чем-то же надо будет обогреваться, когда кончится газ, уголь и нефть. А великого реформатора российского, Петра Первого, объявить деспотом подобного Сталину, уничтожившему в войнах миллионы граждан России. Может быть именно из-за этого мой бред и был интересным.
Тот, кто сидел рядом с Любой, глядя на нашу “страстную” беседу, сопровождаемую моим сумасшествием, забрал свои тарелки и сел на мое место, мои же тарелку и столовые приборы Катя, добрая душа, принесла мне, но, кажется, я ими так и не воспользовался.
Когда я очнулся, закончив рассказывать о “Мистериях”, музыка уже не играла, преподаватели и половина выпускников уже покинули ресторан - все расходились. Люба смотрела на меня, как на трактор или бензиновую газонокосилку, и стоять рядом боязно - и интересно, что там будет дальше! Заручившись обещанием, что провожу ее, я отпросился у Катерины.
Мы еще немного посидели в парке на скамеечке, рядом с бассейном, в котором уже не было воды, и в котором когда-то мирно плавали пузатые рыбки. А сейчас его дно было устлано слетевшими с деревьев листьями, погибшими и пожелтевшими от нестерпимого дневного солнца.
Я рассказал Любе, что пишу рассказ, пока еще даже без сюжетной линии. Так - много набросков! Рассказал, что даже сделал некоторые стихотворные пробы, посвященные гамсуновскому безумию. Рассказал, что, наверное, это будет рассказ о любви, а если нет, то любовь в нем должна быть обязательно! Именно она сможет как-то объединить все эти очень разобщенные и по смыслу, и по содержанию, и по форме мои попытки выполнить не задание редакции, а что-то самостоятельное. Я попросил ее стать моим злым критиком, моим первым читателем, моим первым кому я доверю свои сокровенные мысли, причем без всяких обязательств с ее стороны.
При расставании у ее дома она, засмеявшись, разрешила принести ей томик К.Гамсуна и все мои опусы, оставив свой номер телефона. Я галантно поцеловал руку и ушел домой. Почти половину того, что я ей  говорил в тот вечер мною было придумано только тогда. Что это было? Желание понравиться? Укол самолюбия от слов Кати о том, что ухаживания за Любой бесполезны? Или действительно пришло время для изменений в жизни? Кто ж это знает? Кто знает, отчего приходит любовь? Кто знает, отчего свершаются поступки, за которые становится потом стыдно или радостно? 

Немного нелирики
Природа позаботилась о том, что бы все существа живущее на земле не прекращали бороться. Бороться за территорию за хлеб насущный, за необходимость продолжать  свой род с тем, к  кому есть влечение.
И следуя фабуле сегодняшнего рассказа будет последовательным, если  несколько слов прольется в пользу борьбы  женщин за мужчину, борьбы мужчин за женщину. Это совершенно стыдная страничка, в основе которой лежит потребительский подход к обустройству своей будущей жизни...
Любовь - закрой глаза!
Природа не уровняла шансы борющихся. В общей массе женщин, гораздо большее количество красивых лиц, тел, чем в общей массе мужчин. Большая красота привлекает большее внимание и, естественно, создает большее количество страждущих приобщиться к ней. Следовательно, у женщин более пассивная роль в борьбе, в брачных играх и более лидирующая роль при выборе из числа претендентов, ухаживающих за ней. 
Конечно же, не только это составляет ареал, в котором кипят страсти брачных игр и в конечном итоге формируют окончательные решения при выборе ссуженного. Грубая мужская сила, физиологические отличия строения мужского и женского тел, разделение труда в семейном укладе, особенно на заре возникновения цивилизации, так же косвенным образом подтверждают различия ролей в предбрачных отношениях. 
Критерии выбора партнеров могут меняться в зависимости от цели, которую ставят.  На стадии выбора спутницы (ка) жизни могут решающую роль сыграть, в зависимости от индивидуальных особенностей человека, молодость, красота тела, красота лица, способность с большей степенью уверенности обеспечить материальное или духовное существование семьи.
На западе сей результат борьбы выкристаллизовался и нашел свое воплощение в брачных контрактах, закрепляющих материальные, моральные и даже сексуальные взаимоотношения супругов, а так же и взаимоотношения между супругами и их будущими детьми.
В первой части этого повествования мы говорили о роли государства на общественную жизнь. Было бы странным, если бы оно не вмешивалось и в личную (крича, во всеуслышание, естественно, что права человека на невмешательство со стороны государства соблюдаются). Вмешиваются, еще, как вмешиваются, планируя будущее своего благосостояния, гебисты не могут не планировать жизнь тех, кто может быть потенциальным конкурентом  их экономическому развитию, развитию их клана. Соперничество - усиливают эффекты борьбы! Побеждало чаще зло - деньги. Но не только! И нашим и  ихним гебистам очень часто приятно ввести какого-нибудь соперника искусственно - Дантеса Пушкину, например. Дантес был виртуальным соперником, со своими виртуальными претензиями на честь семьи А. Пушкина, а результат - реальная смерть Человека, еще пока не имеющего себе равных по гениальности и творческому вкладу произведенному им для земли Русской, одной из самых богатых земель, способных выращивать сей неординарный продукт - гениев.
В брачных играх, даже в условиях отсутствия реального соперничества, существует и виртуальный противник, наиболее часто, как это не странно, приводящий к ссорам, потере любви и разрывам. Лидерство.
Встреча, поиск путей взаимоотношений двух людей, равных по знаниям, уму, опыту жизни, возможностям правильно определить проблему и пути ее решения, в конечном итоге определит необходимость установления лидерства между ними или распределения обязанностей таким образом, чтобы их реализация не мешала и не приносила ущерба самолюбию. Если характер, каждого из этой пары не позволяет уступать, отдавая права решения партнеру - разрыв практически неизбежен. Но равенство, о котором мы только что говорили, в природе практически невозможно найти, а в семье, где встречаются люди имеющие еще и половые отличительные признаки (физическая сила, отличия в психологии, склонности к различным видам деятельности, а как следствие потеря взаимного интереса к делам друг друга) с решением вопроса лидерства предстоит столкнуться в наиболее вероятной степени. Наиболее слабому рано или поздно будет претить смирение со вторыми ролями и начинается поиск путей выхода из под постоянного давления. Как правило, в таких случаях, и в семье в том числе, начинают звать на помощь гебистский принцип, который, по их мнению, поможет стабилизировать неустойчивую систему семейных взаимоотношений - “око за око, зуб за зуб”. После внедрения этого принципа...
До свиданья любовь! Ее надо будет искать с другим, другой!
Любовь! Любовь, а не семейные отношения. Они могут сохранится - к сожалению, обоих. 

Мы встретились с Любой через неделю. Мне так хотелось ей понравиться, что я не стерпел и отдал ей на суд рассказ, написанный еще в горячке впечатлений от прочитанного у норвежца.

Любовь! Можешь открывать глаза! Взгляни на это повествование!

“День, как день! Пришел к вечеру, как обычно! Без суеты! Все спланированное в еженедельнике к шести часам было аккуратно вычеркнуто выполнением.
Но впервые в жизни я не спешил и не торопил стрелку добежать до момента, когда бы я встал и прошел к шкафу. После этого, я обычно, как и все добропорядочные люди, одевал плащ и выходил на сегодняшнюю весеннюю улицу, наполненную ароматами выздоравливающей природы. Выздоравливающую от амнезии - потери памяти, вызванной холодом, стужей, льдом и снегом зимы.
Я машинально переставлял на рабочем столе с места на место привычные безделушки и вслушивался в звуки за соседней стеной. Там слышался грохот стульев, разговоры сослуживцев, подтверждавшие, что скоро я останусь в одиночестве! Этот ежедневный шум поневоле захватывал и меня, пытаясь заставить что то предпринять, чтоб не остаться в бездействии - не отстать от того, кто хоть, что то, но делает. Такое состояние поневоле беспокоит каждого и называется стадным или хватательным инстинктом. Или еще, как его называют, инстинкт массовости - желание отреагировать если не делом, то хоть словом!
В каждом из нас сидит по нескольку таких массовиков! Так вот в тот вечер один из них противился этому моему “естественному” желанию. Для меня не известно почему, но он одержал победу, правда ради справедливости необходимо отметить, что сопротивляться пришлось не долго.
Дверь открылась и со мной попрощалась сотрудница. Это был знак того, что я остался один на работе и мне предстоит закрывать ту часть здания, где располагались кабинеты наших отделов.  Если случалось мне уходить раньше, то это я заходил к соседям и прощался!
Посидев еще немного, я прошел в соседнюю комнату, включил компьютер и завел игру...
Не увлекла! Что-то тревожило меня, что-то необъяснимое, то, что иногда можно осознать и пояснить только много времени спустя...
Я перебрался в редактор “виндоуса” и ...
Через неделю был в черне готов мой первый в жизни рассказ!
В тот вечер домой я пришел в одиннадцатом часу! А когда я поднимался на свою лестничную клетку, из нашей квартиры, закрыв дверь, вышла стройная девушка! Я удивленно взглянул на нее! Наши глаза не встретились, но по ее лицу было видно, что она смущена! И, даже показалось, что она в чем то виновата передо мной. Ее взгляд не глядя в мое лицо скользнул по мне. Это было, как тихая ласка, как ладонь дотронувшаяся до щеки, отбирающая у нее холод морозного утра.
Незнакомка проскользнула мимо меня, как бы боясь даже прикоснуться к моей одежде. Она не остановилась ни для того, что бы поздороваться, ни для того, чтоб представиться!  Мне даже случилось несколько неловко и немного обидно. Ее фигура, лицо принадлежали к тому типу женщин, которые всегда меня невольно привлекали...
Была она тонка в талии, которую подчеркивал небрежно схвативший ее пояс, завязанный на спине простым узлом. Когда она закрывала дверь, я успел увидеть у нее тонкие, удивительно тонкие, наверное, даже прозрачные, запястья рук и длинные, возможно нервные, пальцы, выдававшие в ней утонченную натуру души. Ноги были спрятаны во всепогодные джинсы! Волосы светлые, не обесцвеченные, несколько их прядей беззастенчиво выбрались из под платка на чистый открытый лоб. На лестничной площадке не было светло и тусклая лампочка не смогла помочь определить цвет ее глаз и четко вырисовать остальные черты лица. Но помню, что нос был правильной формы, слегка удлинен, но совершенно не портил лица. Губы полные - признак доброты. Подбородок не велик и не мал - обычный, не срублен, что свойственно бесхарактерным личностям, но и не выдается слишком вперед. Ее слегка потупленный взор предполагал возможность сделать вывод, что она скромна.
Как правило, математическое описание черт ни когда не расскажет вам о красоте или некрасивости лица.
Она была красива, красива той непередаваемой гармонией всего, что жило на лице. Она была женственна - именно это необъяснимое, непередаваемое иными словами понятие придает красоте лица настоящую, незабываемую красоту! Иногда даже очень некрасивые лица, но у личностей, владеющих этим поразительным свойством - притягивают, как магнит.
Так вот она была очень красива! Повторюсь!  Это был тот тип слабого пола, сильнее которого для меня не могло быть в этой жизни. Я, идя в задумчивости по улице, и случайно скользнув взглядом в толпу, могу выхватить их образ из тысяч, проходящих мимо. Я не постесняюсь оглянуться или даже подойти, что бы заглянуть в ее глаза, заставить улыбнуться...
Я оглянулся ей в след, вот тогда-то и увидел завязанный узлом пояс и довольно длинную косу, схваченную на конце, чтоб не расплестись, декоративной резинкой малинового цвета.
Я открыл дверь своим ключом и вошел в квартиру. На шум вышла жена.
- Почему так поздно? 
Я пожал плечами и встречным вопросом, удобно избегая ответа, спросил ее.
- Кто это у тебя сейчас был и, только что вышел?
Она с удивление посмотрела на меня.
- Ни кого! Ты случайно не пьян?
Время удивляться пришло мне. По ее глазам я понял, что она не обманывает, но и на меня смотрит с удивлением. Я не стал повторять вопрос.
- Ты ни когда так поздно не задерживался! Я звонила от соседей на работу, но никто не поднимал трубку, - продолжила она, прервав неудобное для нас обоих молчание.
- Да, нет! Я был на работе, писал срочный доклад. Просто не слышал звонков - сидел в соседнем кабинете.
Ответ мой звучал несколько напряженно и давал понять, что продолжение разговора на эту тему не будет интересным ни ей, ни мне. Наверное, так забивают маленькие колышки в землю - отрывисто, непреклонно. Так обычно отвечают, когда между двумя живущими близко людьми поселилась третья - неправда или... Любовь! А может это была та, которой сегодня не было? Может мне повстречалась мечта?
Такой способ общения был не внове для нас и я обычно его применял без удовольствия, но сегодня, почему-то не испытал ни грамма угрызений совести. Может был слишком уставшим, а может находился под воздействием еще не остывшего состояния творческого подъема. Скорее всего, и то и другое - труднее контролировать свои эмоции и управлять ими, когда внимание ослаблено или увлеченностью, или утомлением, или иными, не важно какими, причинами.      
Мы с вами начали говорить о мечте. Конечно можно и нужно мечтать о здоровье, о богатстве, о Канарских островах, но мне кажется, что мечты должны принадлежать чувствам. Мечтать нужно о любви, дар, который в наше время, к сожалению, гораздо реже возможен, чем побережье Средиземного или иного моря! Чем недоступнее мечта, тем счастливее достигший ее...
Понятия о красоте у нас складываются очень индивидуально. А однажды сформировавшись в сознании, заставляют ваше сердце вздрагивать при виде того, кто, как образ ваших мечтаний, похож на созданный вами же идеал.
И образ, созданный когда-то в вашей душе, в вашем воображенье, вы будете помнить всю жизнь и радоваться, когда столкнетесь с ней, реальным воплощением вашей мечты, на улице, в незнакомом городе, в незнакомом государстве... Это будет просто означать, что красота живет и будет жить, даже если мы все умрем!
Ну а пока мы живы, мы будем искать с ней возможности для встреч, пытаться привлечь к себе внимание, рассказывать о своей жизни, о своем понятии жизни, стараться при этом оказаться интересным  собеседником, тем, с кем не должно быть скучно в этом довольно отвратительном прагматичном мире! Мы будем совершать сумасбродные поступки, подвиги, будем казаться смешным, глупым, невозможно добрым, невозможно справедливым. И все это будет нам прощено, по одной единственной причине...
Та, самая красивая и самая единственная для нас, будет знать, что все это мы делаем для нее...

Я как-то шел по улице совершенно увлеченный обдумыванием сюжета своего нового рассказа. Естественно, что в это время не обращаешь внимания ни на прохожих, ни на какие-либо иные внешние природные вмешательства - так увлекли предполагаемые события, в которых предстояло мне прожить ближайшее время... до следующего рассказа, а потом еще до одного и так до тех пор, пока хватит жизни. Мир писателей и поэтов многомерен, вернее “многомирен” и не предсказуем - в них хорошо, в них всегда интересно.  Наверное, это беда всех пишущих - жить в том мире, который не подвластен этому. Попадающие в такой мир ирреальности поражены и очарованием неизведанного чуда и сильнейшим контрастом непохожести на то, что происходит в действительности. И чем сильнее этот контраст, тем сильнее хочется жить в идеальном, в красивом, тем сильнее горечь от возвращения к бытию. И тем сильнее бытие мстит нам за то, что мы пытались оставить, изменить реальности, убежав в счастье!
Поэтому резонен вопрос: “Нужна ли сказка? Обман?”
Так вот! Шел дождь!  Я его не слышал и не видел! Но он был. И его капли, превратили волосы в мокрое полотенце, выжимавшее мне за шиворот потоки воды. Но это не смогло заставить меня ускорить шаг. Голова была опущена, так удобнее ориентироваться глазам, чтоб куда-нибудь не провалиться, и заставить поднять ее смогла только лужа, которая уже успела образоваться на дороге от дождя, и которую следовало бы обойти.
И вот, когда я поднял глаза, то увидел в нескольких метрах от себя идущих мне навстречу двух девушек. Скользнув по их лицам, мой взгляд остановился на той что была ближе ко мне...  Внешний образ, - святая икона, хранящаяся в каждом из нас, - ожил и шел на встречу мне. Невольно я замедлил шаг, но почему-то не остановился. А она, глядя в мою сторону, но делая вид, что обращается к своей спутнице, подняла руки до уровня своей шеи и в тоже мгновение провела ими вниз, как бы повторяя контуры своего тела, громко сказав при этом: “Не правда ли, я на нее похожа? “. Мне даже почудилось, что какая то волшебная птица тревожит пространство, стараясь разбудить меня!
Я встал! А они прошли мимо! Даже не оглянувшись! Она была похожа на ту, которая когда-то выходила из моей квартиры. И я не бросился за ней, ни даже, не закричал!
Что сдерживает нас? Что позволяет потерять возможное счастье! Какие силы? Какие обязательства?
Так и ушла она в тот день, со своей спутницей! А я стоял под дождем и мок... мок... мок...
Мы с ней встретились еще раз, не скоро, но встретились...
Отшумела весна громом родившихся листьев, громом, родивших гром дождей! Громом беспокойства взбалмошных чувств, пробудившихся от развода с женой...
Я так же бегал на работу, так  же добросовестно ее выполнял, так же вычеркивал в еженедельнике запланированную трудовую деятельность. Так же оставался по вечерам, почти до последней электрички в метро, зная, что ругать меня за опоздания не кому! У меня уже было готово около десятка рассказов с сюжетами о природе, пять из которых нашли своею публикацию в двух журналах и газете. Достижение не большое, но... Это была надежда, надежда, что жизнь моя еще нужна кому то, кроме меня - тому, кто читает... Как это много - надежда!..
Лето пролетело еще быстрее. И вот вскоре я случайно увидел первый в этом году застыдившийся желтым цветом листочек. Он, оторвавшись с помощью ветра от ветки дерева, сопровождал меня некоторое время. Затем, обогнав по дороге,  упал ярким слитком золота на совсем еще зеленую траву, росшую по канадским рецептам на газоне одного из офисов.
Осень! Время прятать руки в карманах курток и плащей, время одевать легкие длинные шарфы. Женщины еще не попрятались в шубы и так же стройны и привлекательны, как и теплым летом, лишь только их ноги сменили естественный телесный цвет на броские краски - цвета модных колготок!
Она стояла на перекрестке... Для нее был зеленый цвет, но незнакомка не шла... Она стояла спиной ко мне, но ждала, как будто именно меня... Конечно я сразу узнал тот же завязанный бантом на спине  пояс, те же джинсы и ту же косу, выглядывающую из под платка...  Мне не было видно лица и я не мог быть уверен абсолютно, что это она, но знал, чувствовал - больше не комку быть!
Она, как будто имела какую-то невидимую связь со мной, не оглядываясь, поняла, что я приблизился и вышла на перекресток, причем вышла на красный свет. Но ни одна машина не стронулась с места до тех пор пока она не перешла дорогу. Водители, эти торопыги и “враги” пешеходов смирно ждали, загнав свои эмоции внутрь... Мало того, они начали кричать и махать руками только тогда, когда именно я, опаздывая за ней, устремился через дорогу. И когда я перебежал ее, они так и остались стоять перед вновь зажегшимся красным светом. 
      Идти пришлось не очень далеко, незнакомка вскоре свернула вправо к одному из зданий. Первый его этаж светился рекламной вывеской “Кафе” - название не помню, но это и не столь важно!
Нас разделяло не больше тридцати метров, когда она проскользнула в его двери. Когда же и я вошел за ней, то увидел совершенно маленькое помещение, в котором расположилось всего три столика. К каждому из них примыкало только два стула. Правда у стойки, где продавались крепкие напитки, стояло пять сидений-грибков. За прилавком ни кого не было и только когда дверь мелодично звякнула колокольчиками, где-то в глубине, во чреве барменского таинства послышались звуки, свидетельствующие, что  мой приход услышан.
На сиденье, в ожидании бармена, я не пристраивался и, стоя, украдкой оглядел столики. За одним из них сидела моя знакомая, возле нее стояла чашка дымящегося кофе. Взор неулыбчивого лица был устремлен в окно. Больше в кафе ни кого не было, на грибках так же никто не сидел. Подошедшему бармену я заказал кофе и, когда он был готов,  подошел к свободному стулу столика, за которым скучала моя незнакомка. Я попросил разрешения присесть рядом. К моему удивлению реакции не последовало.  Я не услышал ни возражений, ни поощрения моей просьбы.
Все-таки я сел...  Чуть согрев остывшие на улице ладони о чашку, решился представиться: “Меня зовут Алексом! Можно ли узнать ваше имя?”
Обычно, когда я называл это свое вымышленное имя, собеседницы смотрели на меня с интересом и вопросом во взгляде. Имя не привычное, а все непривычное всегда невольно заставляет заинтересоваться. Но не на этот раз! Лицо моей собеседницы даже не тронула тень вопроса. Малого того, она продолжала безразлично смотреть в окно. Но вот в ее глазах, которые были мне видны только чуть-чуть - в “профиль”, если это подходящее выражение по отношению  к глазам, что-то ожило.  И этот всплеск отразился на ее губах ответом: “Меня зовут Любовь!”
У меня отлегло на душе, все-таки не с булыжником разговариваю. Очень многие, и зачастую не без оснований, терпеть не могут уличных знакомств. Но ее ответ был как предложение к продолжению разговора. И, воодушевленный, я продолжил: “Очень приятно!  Можно ли вас называть просто Люба?”.
Она, опять же, но почему-то упорно не желая глядеть на меня, произнесла, слегка поморщившись, как от бестолковости маленького ребенка: “Вы не так поняли! Я ваша Любовь, а не Люба!”.
Улыбка постепенно стала сходить с моего лица, а может быть так и замерла на губах, не соответствуя удивлению, отразившемуся на моем лице - не помню!..
Я даже не смог для себя четко определит, что происходит, что означают эти ее слова... Поверить такому сразу невозможно, въевшиеся условности человеческого общения не позволяли думать иначе... Должны пройти какое то время для знакомств, ухаживаний, встреч...      
        Видно пауза затянулась, и, наконец, то, я увидел ее улыбку, но, к сожалению, по прежнему не обращенную ко мне: “Не верите? Проверьте!”. И она повела рукой в направлении стены, к которой я сидел спиной.
Я повернулся в ту сторону, куда она показала и застыл от удивления...
Через несколько мгновений я приподнялся и встал, развернувшись лицом к стоявшей когда-то там стене...
Преграды не было... Не было ни чего...
К тому же неожиданно погас свет, нет, наверное, исчез.  Нет, вместо него на меня  навалились тысячи черных пантер, оскалившихся неимоверной величины черными клыками - так  непредсказуемо пришедшая темнота схватила меня в тиски непонятности - предвестника страха.
Ехидный мозг успел мне съязвить: “Ну и любовь!”.
Извинения попросить он не успел, а стоило бы... Свет появился мгновенно, также вдруг, как и исчез... А там, где была стена, к которой я обернулся лицом, пространство зажглось ярким светом миллионов солнц-люстр, освещавших анфиладу комнат, уходящих в бесконечность...
Я облегченно вздохнул, обернулся с улыбкой, предполагая встречу с взглядом моей Любви, награждающей незаслуженно меня чудом, но...   
Стена! Совершенно черная, изредка поблескивала в ярком свете люстр, какими то вкраплениями, переливающихся и подмигивающих блесток.  Начав сомневаться в действительности, реальности происходящего, я, желая проверить и попробовать “событие”  на ощупь, дотронулся ладонью до стенки! Гладкая, - без видимых бугров и ямок, она была шершавой, сопротивляясь ровному движению ладони.
Не холодная, не горячая - она просто была, просто, как солнце, просто, как луна, как воздух...  Подняв голову вверх, я не увидел где она заканчивается. Крыша, в отличие от двух других стен, перпендикулярно к ней расположенных и на которых она держалась, не примыкала  плотно к этой черной стенке, открывая для видимости полосу почему-то ночного неба. К тому же звезд на нем не было, или это не было небо, или оно было затянуто невидимыми облаками.
Ни одной живой души вокруг не было... Что бы вы сделали?  Наверное, то же, что и я...
В какую ситуацию бы вас не определила судьба, совершенно непредсказуемую, странную или сказочную, вы все равно начнете с того, что бы ознакомится с окружающей обстановкой, осмотреться и предпринимать следующие шаги  к действию.
Я стоял в комнате, размерами соответствующую помещению кафе, в котором мы пытались пить кофе.    
Отличия были незначительными. Вместо трех столиков стоял один, так же с двумя стульями, но за ним никто не сидел. Барменской стойки и грибков-сидунов не было.
Столик располагался у огромного, значительно выросшего, укравшего даже пространство, в котором раньше была дверь, арочного окна. В нем была видна улица, но не та улица, с которой я заходил в кафе. Почему то за этим новым стеклом виднелся падающий пушистый снег. Как я люблю снег, его медлительные, плавные служанки-наложницы могут затанцевать ваше сознание в дивную сказку. Я могу часами, не отрываясь, наблюдать за ними, я могу играть с ними в загадки. Но они всегда разгадывают мои ребусы и причуды и от этого я еще больше становлюсь счастливым. Вот немного фантазии и эти снежинки, кружась  сложатся для вас в улыбку или гримасу неудовольствия, а взметнувшись вихрем, превратятся в диковинное существо с длиннющей шеей жирафа, а через мгновение она растает в нетронутое ногой человека шерстяное полотно, по которому с диким счастливым визгом и смехом на санках понесутся ребятишки - от вашей выдумки все зависит.
Слева была стена, а может и не стена, но “что то”, убранное в тяжелую ткань вишневого цвета.
Я еще постоял некоторое время. Потом, решившись, подошел к занавесу и попытался увидеть, что за ним. Неожиданно ткань легко поддалась и, как на карнизе, ушла в лево. Другую часть полотна я отбросил одним движением вправо.
Прозрачное стекло. А за ним... Улица... На меня из окна смотрела улица. Причем я ее уже видел... То же дерево, та же скамейка под ним. Тот же снег - веером, словно опахалом, то снижаясь к земле, а то чуть поднявшись, опять скатывается к низу.
Где же я с ней встречался и когда?  Необычность обстановки совсем загубила возможность мыслить логикой сопоставления!
Конечно же! Это было зеркальное отображение той улицы, которая смотрела на меня из окна, расположенного у столика. Зачем ее было прятать в занавеску? В сердцах я ударил по стеклу! Били ли вы когда нибудь кулаком в скалу?  Попробуйте ударить в стену квартиры, где вы живете! Вы услышите не громкий, но все-таки гул или тихий шум - ответная реакция на ваше вмешательство в ее спокойную жизнь. Это же стекло было, как скала - недвижима, без дрожи от удара, без малейшего звука. Только всплеск воздушных волн от моего шлепка, но это не скала, а кулак шумел.
Я приблизил свое лицо к окну, повел глазами вправо, потом влево - никого! Что было делать? Путь был открыт только в одну сторону, в сторону анфилады!
Идемте! Если честно, то сейчас я, как писатель, и сам пока еще не знаю, что ждет меня впереди! И если сейчас бросить повествование, то вам, уважаемый читатель, пришлось бы дожить эту историю за меня!
Я знаю пока только то, что после этого события я останусь жив. Иначе не были бы написаны и эти строки и я бы ни когда не стал пробовать себя как поэт!               
Все двери были распахнуты настежь, поэтому я беспрепятственно, но с некоторой опаской вошел в следующую комнату. Она абсолютно ни чем не отличалась от предыдущей, только за столиком сидела женщина и смотрела в окно. Молода, миловидна, притягательна... Пальцы правой руки слегка касались ручки чашки, какого-то дымящегося паром напитка, скорее всего, кофе. Этот будоражащий запах, тонкий едва уловимый, а от того и более желанный чем это был бы кофейный магазин, преследовал меня все время пока я был в этом “маленьком”, бесконечном “Кафе”.
На мое появление она не отреагировала. Мне даже показалось, что она меня не увидела  и, инстинктивно, я сделал движение в ее сторону. Это понятно, надо же было у кого то выяснить, что происходит.  Но...
Какая-то невидимая сила через два шага остановила меня, не позволяя приблизится ближе. В том месте, где живет полоска лица, определяющая встречу двух половинок губ, у нее что-то чуть-чуть дрогнуло. Увидеть мне это удалось только за счет того, что мои органы чувств были обострены до предела. Благодаря этому я понял, что она знает о моем присутствии. Это подтолкнуло меня к более активным действиям. Знать, что о тебе знают, но не реагируют - обязывало!
Я закричал... Закричал громко. Но звук, казалось, был отнесен волнами только на то расстояние, на которое я смог сделать свои два шага и там оттолкнувшись эхом от преграды, зацепив меня, убежал в предыдущую комнату.   Ни какой реакции незнакомки. Я заорал, замахал руками, пытаясь воздействовать на ее органы зрения - тщетно! Привлечь большего внимания чем тень улыбки мне не удалось!
За окном стояло одинокое дерево. Его не было за окном предыдущей комнаты, там был то ли тополь, то ли ясень, я не очень разбираюсь в деревьях. Но это я знал, это дерево богато не стволом, а красивыми ветвями и листьями! Под этим деревом - плакучей ивой, под его опущенными в воду ветками, я в детстве ловил своих первых в жизни ершей и окуньков. Но это было давно.
А сейчас ее маленькие листочки-дельфинчики ныряли в волнах ветра. Ныряли и вновь выныривали, метались и снова успокаивались, они как будто рвались ко мне, но не могли преодолеть ту же силу! Силу чего?
Если уж вы ввалились неожиданно в чудеса, что бы вы делали? Наверное, то же, что и я - шли дальше! Шли туда, где препятствия движению отсутствуют.
Следующая комната погрузилась в полумрак, как я только в нее вошел. На столе, рядом с уже стандартной чашкой стояла пылающая свеча. Рядом с окном, которое в предыдущих комнатах занимало почти всю стену, жила дверь. Я бросился к ней, но, к сожалению, она была закрыта. А мои остервенелые попытки открыть ее, в том числе и пинки, имели эффект предыдущего знакомства с, уже знакомой вам по моему повествованию, стеклом-скалой. Притомившись, я сел за столик, отдыхая от “пинков”, смотрел в полумрак улицы, освещенной только неярким светом фонаря. Ивы уже не было, деревьев не было вообще, у самого окна плескались небольшие волны. На них качались мои знакомые дельфинчики, но они были уже желтого цвета. Они, оторвавшись от своих родителей, предавались веселью и чувствовали себя на волнах воды не хуже чем на ветке в волнах ветра. Они не оставили меня в своей памяти и приплыли поприветствовать и поздороваться со мной из окна молодости лета в окно зрелости осени!
Посидев! Отдохнув! Я пошел дальше заметив, уже почти без удивления, что стена, та черная блестящая стена, уходящая в вертикальное небытие, следовала за мною неотступно, отрезая возможность вернуться назад.
Почему это меня уже не удивляло? Да, потому что если много счастья или несчастья подряд, то чувства, так же как и реакция на них, притупляются (нашим идеологам сталинизма надо учесть это и действовать методом контрастов, а не идиотизмом неотвратимости - простите, замечание не к месту, но раз уж было произнесено утверждение, желательно, что бы оно нашло свою реализацию, так желаемую для государственников).      
Но стена могла быть спокойна, я не собирался возвращаться назад. Есть ли смысл идти в тупик, который и так меня последует безвозвратно?
В следующее помещение я уже входил без достаточной степени азарта, почти обреченно, но не без интереса! Интереса к происходящему - обстановка необычности обязывала...
Столик, свеча, кофе, два стула, слева те же “вишни”, слева окно и... Дверь! Открытая дверь...
Пока мозг передавал импульс радость ногам, которые должны были бы отреагировать и вывести меня на улицу, в комнату проскользнула молодая женщина и дверь тут же захлопнулась за вошедшей.
Я уже привык, что в этот вечер никто не смотрит мне в лицо и не удивился бы повторению, сколь непонятного, столь и неотрадного для меня явления... Но...  На этот раз, ее лицо было обращено к моему!
Правда глаз ее я так и не увидел... Они были скрыты за шторами - непроницаемыми зеркальными очками... Но даже если бы это была маска для электросварки, я бы все равно вздрогнул... Нет, не от взгляда... Глаз не было видно. Сердце чем-то защемило. Защемило неуловимо знакомым из школы, из детства... Какими-то легкими дуновениями ветерка памяти, наполненными ароматами грусти, потерь и первых невинных ласок.
Вот и пришло время отводить глаза мне...
Так, понурив голову, я и вышел не оглядываясь в следующую комнату!
В ней и во всех последующих почти ни чего не отличалось от тех, в которых я уже побывал - даже кофе дымился теми же колечками вверх, что и в первой.
За столиком или сидела, не смотря в мою сторону, или молодая, или не очень, женщина, или столик был пуст. Иногда стояло два столика и за ними одиноко сидели женщины, только женщины! Некоторые из них были в очках, те не стеснялись смотреть на меня и всегда, именно от их, невидимых за ширмами очков взоров, я уводил свой взгляд. Именно они будили во мне какие то неосознанные воспоминания, но ни разу я не “очнулся” от их гипнотического воздействия и не “вспомнил”! Что? Не знаю! Если бы вспомнил, то обязательно рассказал бы...
И нельзя было понять, что означает этот символ... Берегли ли они меня от чего-то неизвестного, страшного, или боялись привлечь или оттолкнуть - я не знаю. Но чувство безвозвратной утраты не покидало меня с тех самых пор, когда в одну из этих комнат проскользнула первая девушка в очках.
Шел я долго! Сколько я не знаю! Часы встали! Я их до упора завел, но секундная стрелка даже не пошевелилась. В моей еще не уставшей тогда памяти стали мелькать события и лица всех сегодняшних несостоявшихся собеседниц. Но происходящее не укладывались объяснением ни в одну из моих систем, не в одну из теорем, с помощью которых существует человечество. Эти события я не смог классифицировать для того, что бы понять и разгадать.
А ведь понять - это много значит. Это предполагает правильный выбор! Что значит правильный? Нет сегодня в жизни прагматиков такого понятия - “правильный”! Оптимальный - пожалуй, единственное слово, которое может описать события действующего мира. Со всеми силами и бессилиями, которые влияют на его существование на нашей горестной планете.
А в тот незабываемый вечер контакты с этими виртуальными таинственными силами были запрещены. Препятствием общению с ними были не только психологические барьеры - совесть, память о безвозвратно утерянном в прошлом... Что-то похожее на то, что происходит, когда однажды получив ожег, тело отказывалось прикасаться повторно к источнику боли. Препятствием были и физические - невидимая стена. Мягкая плотная, обнимающая, повторяющая и принимающая мои формы тела, которыми я пытался ее сокрушить. Удар руки попадал не в утес-стекло, как это было в первой комнате, а в “вату”, до определенного момента позволявшую сминать ее, но затем отторгающая кулак, ладонь, стопу или колено непреодолимым сопротивлением.
Пнул я и эту стену, так, на всякий случай, а она даже не ответила, наверное, не была на это запрограммирована! Какая глупая - живет без мести!
Иногда в бешенстве я срывал вишневые занавеси! Но они не сопротивляясь падали! Иногда швырял в них горящие свечи, но они не зажигались! И всегда за ними было то же стекло, то же зеркальное отображение происходящего за противоположным окном. 
Наибольшие отличая были за окном, там жил настоящий живой мир. Росли деревья, падали водопады, беззвучно для меня открывали клювы поющие птицы. Иногда это были горы, снежные горы, каменистые скалы усыпанные деревьями, неизвестно как на них росшими. Иногда это было море, не озеро, а море, соль по краям окна выдавала их сущность - волны били в стекло с громадной силой. Когда я первый раз зашел в одну из таких бушующих комнат - невольно отшатнулся, как будто эта волна меня сейчас ударит и поглотит. Все времена года я успел посмотреть за короткий промежуток времени. Видел и пустыни, и джунгли, и сопки тайги, и широченные, бескрайние поля - желтые в колосьях созревшей пшеницы. Иногда за окном была ночь, иногда туман, иногда стоял столик и на нем была свеча, но от ветра защищенная стеклянным колпаком... Иногда за столом кто то сидел.
Красиво! Довольно часто, успокоившись, я поддавался очарованию происходящего за окном, присаживался за столик в комнате и подолгу смотрел... Иногда пил кофе... Есть не хотелось. Удивительно!   
Но вот мне показалось, что в горизонте, в конце бесконечной анфилады дверей, что-то изменилось. Толи свет стал ярче, толи его оттенки изменились.
Нет, не показалось! Действительно, к свету люстр, добавилось, какое-то иное освещение... Солнце! Наверное, солнце.  Я пошел быстрее, почти бежал. Затем уже бежал, не обращая внимания, что происходило в остающихся позади комнатах. Они все равно закрывались странной дверью - черной стеной. Я видел это, когда несколько раз оборачивался. Некоторое время я бежал для интереса спиной вперед - стена была как привязана, как синхронизирована моему движению - я убыстрялся, она убыстрялась; я останавливался, она останавливалась; я приближался к ней, она молча стояла, единственное нарушение синхродействий. Интересно, как бы она себя вела, если бы я подпрыгивал, или шел на руках? Это ни когда не узнать! Того “Кафе” на той улице я уже не видел. На следующий день, когда я туда зашел выпить рюмочку коньяка, дверь была заперта, а единственное окно, огромное, от земли до потолка первого этажа, было заклеено широкими полосами белой бумаги - крест-накрест! И висела табличка - “Витрина обновляется!”- как будто это магазин. И действительно, через несколько недель, а я все-таки интересовался этим местом “преступления” и часто проходил рядом,  там открыли небольшой фирменный магазин французской парфюмерии... Но это уже не очень важно для истории человечества!
Вот и последняя комната, это можно было определить по солнцу, оно стало видным мне. Оно было до боли знакомым, привычно ярким и ослепительным. Наконец то выбрался! Прохожу последнюю дверь...
Гладкая, черного цвета, такая же, как преследующая меня стена, земля простиралась от меня метров на десять вперед... С той стороны стены ни чего не было, не было даже горизонта - только на небе светило два ярких ослепительных круга - два солнца! Пройти вправо или влево не удавалось - всех моих сил хватало только для того, что бы сделать те же два шага и уже стена-невидимка держала меня плотными объятиями! А я думал она не умеет мстить! Да, но пнул то я ее один раз, а она меня ни влево, ни вправо - получается два раза. За око - два ока!
Инстинктивно я двинулся вперед, что бы заглянуть: “Что же там в обрыве?!”. Может быть ступени снижаются в низ.
И зачем я делал эти несколько шагов... Я совсем позабыл про движущуюся стену... Когда я встал разочарованный, а разочароваться было от чего! Снизу на меня смотрела такая же бездна, как и сверху!  Между краем этой пропасти и преследующей меня стеной еле-еле могло поместиться только тело и то не боком к преграде, а спиной или лицом. Но повернуться к ней лицом, без риска для жизни уже было почти невозможно. Да и не было смысла! Зачем?
Стена придвинулась вплотную. А бездна ни чем меня не порадовала. Даже прыгнуть в нее было не интересно - не в чего! Бездонная пропасть, дно которой, если оно было, спряталось в легкой дымке или тумане! Ни каких звуков не было слышно: ни звуков бегущего ручья, ни вскрика птиц, ни шума случайно стронутого мышью камушка.
Как гораздо тяжелее стоять, чем идти!
Кружилась ли у меня голова? Да, кружилась! Катались ли вы на чертовом колесе? Конечно катались!  И вот, когда ваша ладья забирается на самую высоту, вы вдруг, начинаете думать, что, вот сейчас, именно сейчас, случится катастрофа, землетрясение и “колесо” сначала плавно, а потом все быстрее, стремительнее, обреченнее и обреченнее станет заваливаться на бок... Вы невольно хватаетесь за поручень...
Я не очень боюсь высоты, но однажды на море мы довольно далеко заплыли на моторной лодке. Под нами была глубина метров шестьдесят. Мы плавали. Двадцатиэтажное здание, а вы, как маленькая былинка, мечетесь в плавных волнах. И в это время вы вспоминаете “чертово колесо” или, вдруг, судорога. А поручня нет... Хочется схватится, за что-то и вы с силой в иступлении сжимаете соленую воду в кулак... Паника... Микропаника...
Хватайтесь за свою волю - может спасет!        
На этом карнизе, при малейшем желании можно было запросто сойти с ума и швырнуться в бездну. Говорят, когда военные летчики в скоростных самолетах делают несколько переворотов вокруг его оси, то они совершенно не представляют, где земля, где небо и часто такая ситуация приводила к катастрофе.
Так бы, наверное, со временем случилось и со мной. На  этом карнизе приблизительно было так же. Уже через некоторое время трудно было понять, где низ, а где верх. А стена, о которую опирался, уже казалась не стеной, а чем-то несуществующим, выдуманным. Таким же несуществующим и выдуманным, как я.
Я забыл свое имя, я забыл кто я есть, работал ли я, жил ли я. Была ли земля, была ли улица, пил ли я воду, видел ли я, как на улице женщина, не стесняясь прохожих, кормит своей грудью закричавшего, вдруг, ребенка? Был ли дом, жена, дети, были ли фотографии в фотоальбоме от мала до велика? Я поглотил этот мир, а, скорее всего, растаял, исчез в нем, как кусочек масла в дымящейся каше.
А дымилось, как едва приметный уголек, мое сознание. Что-то звучало во мне благодаря ему, какая-то бесконечно прекрасная и удивительная мелодия, позволявшая не чувствовать телом, но жить сознанием, сознанием обостренным чудесами последних событий... Эта мелодия, как юла, разрисованная красками нескончаемой  спирали закручивала меня вглубь своего “я”! Каких там красок больше превалировало? Темных? Синих? Чем дальше в подсознание - тем дальше в глубь веков, тем сильнее смрад мыслей, тем сильнее запахов падали неуправляемых инстинктов - поднятых мячей за кусок хлеба, размозженных голов за возможность обладать женщиной. Еще чуть-чуть и я там останусь навеки! Как выбраться? Карабкайся, карабкайся пока на этот карниз, а там будет видно. Выбрался в поту!
Еще?         
Давай!
Юла завертелась!
Мелодия розовых красок, запахи ландыша леса, сиреневые касания, даже небо закрытых глаз было не черным, а сине-голубым. Ту да же! В глубь веков, но почему то не вниз, а в верх (не я управляю - юла)! Что там? Недосказанная, неутоленная тоска по радости любви, смех детишек бегающих в длинных платьях по лужайке. Тяжелая охота, ранение, радостный взгляд из горницы живому...
Наверное, так приобретают шизофрению... Как там хорошо... И заболевшим этой болезнью действительный мир уже кажется несовершенным и глупым, более жестоким ложью и совершенно никчемным! С тех пор я завидую шизофреникам...
Два светила уходили за правую стену, наступили сумерки. Я стоял по прежнему распластанный к стене. Рядом, совсем близко от меня, где-то невидимым ютился страх. Не самый хороший, плохой, советчик. Плохой друг логике, а значит и реальной оценке обстановке. Но его не выгонишь - живет помимо желания всех! Пусть живет - это катализатор действий, пусть иногда неуклюжих, опасных, но зато действий.
Поднялся ветерок, он был легок, опрятен и только слегка тревожил меня и мою одежду, как бы знакомясь. В наступающей темноте он принес несколько звезд. Почему я говорю, что это он принес? Да, потому что они  возникли не в темнеющем небе, а зажглись в самом низу бездны. И они не стояли, а двигались! Причем двигались не равномерно, а подчиняясь силе, которая соответствовала, пока не сильным, но его порывам. Они летели, как маленький октябрьский листочек, несущейся с ветрами и подчиненный  их силе, то угасающей, то возрождающейся.
Четыре звездочки, почему то парами, пролетели вдалеке. Они то совсем гасли, а то загорались вновь! Вдруг я почувствовал ожег сетчатки, тогда я впервые узнал и понял, что все люди смотрят на мир через прутья невидимой для них клетки! Именно на этом карнизе там я узнал и понял, что  глаза упрятаны за решеткой - и  этот ожег, и последующие, загорались в них, как четвертушка листка ученической тетрадки в клетку.
Сначала я вздрогнул от четырех ожогов подряд. У вас же висит на кухне приспособление для того, что бы делать картофель-пюре. Вот его, раскаленное на огне, ласково прижать к вашему телу! А это в глаза!  Причем боль была столь сильна, что голову отбросило и прижало к стене! Физическое воздействие закрепляют психологическим!
Легкий нежный смех и ласковый зов моего имени раздался в ту же секунду совсем рядом...    
Ветер усиливался!..
Он стал столь сильным, что еще чуть-чуть и у меня были бы проблемы удержаться на карнизе! Невольно мои руки стали шарить по стене в поисках чего-либо, за что бы можно было ухватиться! И хотя я помнил, что она до этого была совершенно ровной и гладкой, но обе кисти, и левая, и правая вцепились в неизвестно откуда появившиеся выемки. Причем держаться было так удобно, что как будто именно под мои пальцы в них были вырезаны удобные пазы.
Ветер становился сильным!.. К этому его обязывала огромная масса звезд, поднимавшихся с его помощью из бездны! Пока они добирались до моего карниза, было видно, что они так же, как и первая четверка летят связанными парами. Меня обожгла догадка: ”Да, ведь это глаза!” И, скорее всего, это глаза тех, кто не мог себе позволить днем заглянуть в мои...
Ветер уже трепал мою одежду с такой силой, что я пожалел, что не сбросил ее. Она превратилась в парус. Парус, который готов был швырнуть меня в объятия этих жгучих взглядов. Наверное, можно было с ним согласиться, потому что они все равно уже заполнили все видимое пространство вокруг. Они были везде, куда бы я не посмотрел. А помня “пюре”, я с безысходной неотвратимостью ждал их приближения!
Перед вашими глазами бур стоматологической машины и вы знаете, что он дотронется до нерва - вот сейчас, вот в эту самую секунду... Ваши руки вливаются в подлокотник кресла...
Жгут, колют, бьют, режут тупым, режут острым, пилят... Раньше, говорят, снимали кожу с живого наказуемого, хроника отмечает, что часто сердце не выдерживало.  Я превратился в один комок боли. Закрытые глаза не спасали - веки, как будто содрали вместе с кожей. В одно из мгновений, получив один из самых больных ударов, я невольно прижал правую руку к глазам...
Ураган не стихал...
Он сорвал мои ноги в пропасть и я висел только на одной левой руке...
Обессилившие пальцы стали разжиматься...
Стена... Да, да, стена шевельнулась! Шевельнулась впервые за все это время... не вперед,.. а назад...
И когда я совершенно без сил поднялся с земли, не отпуская свою вцепившуюся в спасение руку, и обернулся лицом к стене...
Вместо нее, исчезнувшей, на меня смотрели глаза, не жгли, а лукаво улыбались теплыми солнечными лучами... А моя рука крепко держала ее руку.
Мы были в том же кафе, за тем же столиком, за теми же чашками горячего кофе и она впервые смотрела мне в лицо...
Она прошептала: ”Проверил?”
Я вздрогнул, вспомнив все-все-все! Это у стены мне было плохо! А сейчас, когда я пишу эти строки, клянусь, я бы еще раз проверил!
А в тот вечер я ее спросил: “А почему они на меня не смотрели?”
“Каждая пара глаз принадлежит или потерянной, или ненайденной еще любви! Они бы хотели заглянуть в твои глаза, но... Ты ведь тоже не смог сесть к ним за столик...”, - потупив взор, прошептала она.
“Так это ты не позволила?, - вскричал я, - почему?”.
Она звонко и счастливо рассмеялась!
Вопрос был лишний. На меня смотрели два солнца. Глаза - цвета солнца!
Она встала из-за столика и попрощавшись вышла.
“Увидимся ли мы вновь?”, - спросил я ее.
“Теперь, да!”, - был ее ответ.”

Я не любил когда мне гадали. Все, кто смотрел на мою левую руку первый раз невольно вздрагивали - линия жизни была столь коротка, что я удивляюсь, что до сих пор еще жив.
Удивлялся!
Любовь разрешила мне жить еще одну жизнь. Чуть правее линии жизни шла еще полоска. Эта встреча оказалась мостиком, “соломинкой” между ушедшей и будущей жизнями!
Ни чего не бывает случайным. Томик российских поэтов 19 века разбудил меня окончательно. Вот, что я прочувствовал и передумывал после встречи с ними.
Поэзия, лирика и любовь, которой жили и любили в 19 веке. Завидую! А вы?

     Девятнадцатый век! Век искренности любви для России! Ни до него, и пока, ни после, не было у нас такого количества поэтов и писателей, так прекрасно писавших, а значит и испытывавших искренние чувства, искренне любившие.  Начало двадцатого века - это, к сожалению, последний всплеск, отголосок, этого чуда! Не мудрено - в начале сталинисты составляли списки, кого из интеллигентов выслать за пределы Родины, а затем составляли списки, кого уничтожить в тюрьмах (Н.Гумилев,  Р. Меерхольд и т.д.).
Мне кажется, именно эта политика в явном или скрытом виде уничтожила не поэтов, уничтожила искренность любви! А кто не умеет искренно любить и боится своей любви, тот ни когда не будет настоящим поэтом, человеком!
А вы думаете, почему боятся признаваться в своих чувствах, потому что боятся смеха и издевательств. Нет, не от того к кому обращены эти чувства, если он так себя ведет он просто не достоин этой любви, боятся смеха и издевательств от гебистов, которые на все манеры начнут обсуждать и выворачивать вашу изнанку на всеобщее обозрение. Причем не понимая, что эта ваша “изнанка” кристальнее чище, чем любое их “посвящение” вашей любви.
Читайте, читайте старомодных поэтов - это не романы, это не стихотворения - это молитвы любви! Это не книга в ваших руках, которую вы держите перед сном, это их души  - стенающие, плачущие горькими,  слезами из-за нахмуренной брови своей возлюбленной или смеющиеся и радующиеся мимолетному ласковому ее взгляду, равносильному для поэта признанию в любви.
Славен тот, кто сможет хоть чуть-чуть сравняться с их возможностью любить, верить в это чувство и воспевать его!
Да у них было образование по тем меркам не доступное всем, да у них было время, которым они могли распоряжаться не думая о куске хлеба, - привилегия недоступная всем!
Но не это главное! Искренность и чистота чувств, не омраченная злобой, предательством, а лишь только завистью глупцов к таланту, позволяла им парить над землей, над низменным, над грязным! И даже, над самим собой!
Умерло ли творчество? Умерли ли поэты? Умерло ли искусство?
Пока есть любовь - нет! Но любовь умрет раньше! За ней все остальное!
Потеряны ли мы для поэтов 19 века? Не знаю!
Главное, что они для нас не потеряны! Давайте будем учиться любить! В первую очередь у них! Учиться, - как только, что родившиеся, - видеть, слышать, говорить!
Может быть и мы станем поэтами!      
 
   
Наши встречи с Любовью стали частыми. У нее прекрасная дочка, родится, которой надо было бы сорванцом, но мне нравится, что она девочка. Если бы ее не было мне не кому было бы посвящать свои маленькие сказки, которые я писал искренне и с желанием понравиться уже не только Любе, но и ее продолжению. Хотите почитать?

Сказка-отгадайка
Сказка про...

Жила была девочка Аня! Росла она росла, как все дети и была сначала совершенно маленькая - маленькая, но уже тогда была красивая и умная, потому что старалась ни кого не обижать, походить на взрослых и, вообще, была ласковой и послушной девочкой. Никто не заметил, да и она сама не заметила, а может просто ей об этом никто не говорил, как вдруг она выросла и в свои семь лет превратилась в красивейшую стройную маленькую леди, на которую засматривались все прохожие. Я сам засматривался. Многие даже оборачивались, что бы посмотреть ей вслед и хотя бы взглядом побыть с ней лишнюю секундочку!   
Красота красотой, но кому до этого близкое дело? Это личное свойство Ани и она может радоваться и распоряжаться этой красотой, как ей заблагорассудится, а не кому-то. Захочет - подарит улыбку! Захочет - будет кокетничать!! Захочет - рассердится, нахмурит брови и отведет свой взор стальных, почти синих глаз.
Так вот, жила была красивая девочка Аня, может она так бы и прожила тихо и счастливо и никто бы и не знал о ее дивной красоте, если бы не произошел с ней однажды один случай. Случай вообще-то заурядный и говорить то о нем не стоило бы, но без него не будет сказки и поэтому слушайте.
Очарованный ее красотой, познакомился с ней Поэт. Да и поэт то был не поэт, а так себе, о нем даже знало меньше людей, чем об Ане. Стихов его не публиковали и песен его не пели. А познакомились они потому, что он был не совсем посторонний поэт, он был дальний родственник-поэт. К тому же он был очень старый и странный. Старый - потому что он ждал скорого исполнения полусотни лет, а странный - потому что стал во всеуслышанье признаваться Ане в любви, стал писать ей стихи и говорил, что поэзия и красота это одно и тоже и, что каждый из живущих на земле должен стремиться к прекрасному.
Но это еще ничего, мало ли кто любит Аню, они же об этом не говорят, они тихо в своих комнатах лежат на подушках и мечтают о ней, мечтают о том, чтоб она хоть какое то внимание обратила на них. А он нет! Люблю говорит и все - хоть убейте. И объявил об этом всем - всем. Все сначала возмущались, как это так, что же это такое, чувства прятать должны, хотя бы частично, но потом привыкли и иногда даже завидовали, но не сильно, а доброжелательно.
Но и это бы ничего. Любит и любит, это даже приятно, да и не выбросишь же поэта-родственника, к тому же он умел играть в большой теннис. И они играли. Но одна из странностей Поэта была в том, что он совершенно непочтительно отзывался о деньгах, причем в его рассуждениях появлялась горячность и даже искры злобы. И из-за этих споров о деньгах у него с Аней было даже несколько размолвок.
Вот послушайте, что он ей рассказывал про эти деньги!
ПодСказка
“Деньги”
Я их ненавижу! Ненавидел и буду ненавидеть, ненавидь и ты, если сейчас не можешь, а я вижу, что не можешь, ненавидь потом, я знаю, сумеешь. Красота и деньги это поневоле враги. Это единственное в жизни, что должно быть ненавидимым. (Странное, не правда ли рассуждение Поэта! Верно ли это? Правда ли это? Вот и Аня думает, что странно!).
Где они мне насолили? Ха! Ты их не знаешь!
Какая самая популярная книга на земле? Библия? Ошибаешься! Полно людей на земле, кто о такой книге даже и не слышал!  А найди, ты, ты, именно ты, найди хоть одного человека, кто не держал бы в руках эту проклятую страницу-купюру!!  А в течение жизни каждый перечитывает многотомные издания этой грязной книги!!!
Насолили!
Кто делает людей рабами? Заставляя поклоняться их этому бездумному количеству ржавого металла или его эквиваленту. Кого так еще мусолят и пересчитывают по несколько раз, как не их? Кого еще так аккуратненько складывают, перетягивают резиночками или полосками бумаги и прячут в самые укромные места?   
Насолили?
Зайди в любой город. Какое самое красивое современное здание в нем? Театр? Музей? Художественная галерея? Институт? Школа? Детский сад? Ха!
Банки! Фирмы! Миллионы людей на планете работают только для обслуживания самих бездушных бумажек, только ради их выдуманной сущности. У кого все самое-самое?  Машины, особняки, яхты, самолеты? У тех, кто владеет этими банками, фирмами и пасет деньги. Чем владеют ученые, великие художники, писатели, актеры театров? Возможностью наслаждаться созерцанием красоты современных зданий!
Насолили!
Откройте тюрьмы! Спросите любого: “За что?”.  Или за деньги, или из-за того, что их нет и опостылела безысходность.
За деньги убивают, грабят, насилуют, лгут, продают, изменяют, любят, ненавидят...
А ты знаешь, что перед тем как я тебе все это рассказываю, буквально вчера, у меня был гость. Красивый, прилично одетый молодой человек. От него шел тонкий манящий аромат самых модных и дорогих духов. Материал из, которого был сшит его пиджак стоит моей годовой зарплаты, покрой костюма, который ему организовала одна из ведущих фирм кутюрье, стоит заработка за всю мою жизнь.
Вошел он не спросясь - в открытое окно, а ведь я живу на третьем этаже! Сел в кресло и отодвинул настольную лампу от себя подальше. Но ее свет успел выхватить и мне удалось увидеть и оценить взглядом его лицо и фигуру, когда он подходил к креслу. И одежда и полумрак должны были скрыть его физические недостатки. Они у него были незначительны, но были. Правая часть лица посечена шрамами, один из которых безобразил довольно правильные черты. Левая рука была чуть короче правой, а когда мы вели “светскую” беседу и он прикуривал от зажигалки дорогую сигару, я обратил внимание, что она и несколько тоньше правой.
Нет, он ничего не предлагал! Мы помолчали несколько мгновений, он выдерживал паузу для того, что бы прикурить и дать мне почувствовать свою важность, необычность обстановки и реальность исполнения будущих событий, о которых он сейчас должен будет мне рассказать: “Вы мне нравитесь! Не обольщайтесь, вы не лучше и не хуже остальных людей. В вашей жизни было столько гадостей, створенных вами, что для некоторых их хватило бы на несколько жизней. Но у вас, может быть, чуть-чуть повышенное количество логики в крови! Как ее излишки попали к вам - я не знаю, надо будет проверить. Но я сейчас здесь не для этого, чтоб обсуждать ваши достоинства и недостатки. Я ответственный у Него за денежное обращение на Земле и я знаю, что вы готовите сказку детям о деньгах. Если она не выйдет из под вашего пера, то вы не пожалеете. Но если же наоборот...
Что ж земля не перевернется, жизнь не изменится, но я отниму у вас самое дорогое, что у вас осталось в жизни...”
Он смахнул пепел прямо на мой стол и удалился, прихрамывая, в то же окно, из которого появился. Ноги его были кривы настолько, что напоминали кавалериста не сходившего с лошади пару десятков лет.

Аня, прослушав эту историю, подумала, что он к тому же еще и большой выдумщик и шутник и она не зря считает его странным. Поэт - одно слово... Ничего в деньгах страшного нет, все с деньгами - не часто много, но есть, все тратят, все живут, а как же без них. 
Время шло. Мало, что менялось в отношениях поэта и Ани. Маленькие, суетливые, вездесущие мышки - дни, и сонные, неповоротливые серые мыши - ночи (иногда они были черными, как смоль), складывались в сутки. Потом они превращались в разноцветных маленьких игривых котят - недели. Котята быстро-быстро вырастали в огромных кошек и котов - месяцы, которые через некоторое время превращались в настоящих хищников - года: гепардов. леопардов, тигров, львов, снежных барсов.   
Все эти годы Аня и Поэт регулярно встречались, разговаривали, обсуждали многочисленные жизненные проблемы и играли в большой теннис. И вот, однажды, пришло Первое Сентября. Это был святой день для Ани, он всегда начинался с праздника с огромным белым бантом над головой и с каким то непередаваемым трепетом в груди, сладковатой лихорадки от предвкушения встречи со школой, приоткрывающей двери в знания, это будоражащее чувство уже приходило к ней, когда приходилось сдавать экзамены или ждать встречи с подарками на Новый год!
Это утро сентября началось почти обычно. Она с мамой сидела за столиком и завтракала. Аня ела творог перемешанный с вареньем и запивала его чаем со сливками - ягодки клубники приятно таяли во рту и, вообще, все предвещало прекрасный день: и улыбка мамы, и солнечное утро и радость от встречи с друзьями-одноклассниками.
Она уже собиралась сделать последний глоток ароматного чая и отнести чашку в умывальник, как, вдруг, раздался непонятный пугающий гул и задрожала земля. В это же мгновение весь дом, ее, маму, стол, чашки, воздух, что то качнуло вправо и через доли секунды поставило на место. Это было землетрясение, сопровождаемое каким-то приглушенным воем. Это-та непонятность и порождала в глубине души какой то страх, страх неотвратимости, неизбежности, невозможности спрятаться от стихийного буйства. Смешавшись с лихорадкой он все перепутал в ее маленьком часто бьющемся сердечке и она с испугом посмотрела на маму. Но нет, лицо ее спокойно - значит волноваться нечего и, действительно, через некоторое время гул исчез, а земля не дрожала больше. Первый раз в жизни Аня познакомилась с тем, что такое землетрясение - не веселое впечатление.
Но вот все страхи исчезли, даже лихорадка, испуганная страхом, куда-то запряталась, но вот вместо нее ...  Кто то осторожно, очень осторожно и тихонечко, крошечным пинцетом, наверное, таким, каким мама выщипывает свои брови, защемил легонько ее сердце. Она постаралась отогнать эту боль и даже сказала ей: “Кыш”. Но та не успокаивалась, а, наоборот, очень быстро, скороговоркой прошептала, совсем не испугавшись Аниного “Кыш”: “Позвони!”.
Куда позвонить? Кому позвонить? Аня не знала. “Дурость, какая то”, - подумала она и убежала в школу, мама уже ждала ее у дверей.
“Не верти головой! Придет твой Поэт. Еще не было случая, что бы он не пришел Первого Сентября”, - сказала мама, когда они стояли во дворе школы. Но было уже без четверти девять, а его все не было. Вот и звонок, вот уже надо идти в класс. Аня с удивлением, при входе в дверь школы еще раз обернулась, но...  Услышала только боль надоевшего уже пинцета: “Позвони”.  “Отстань”, - бросила она ему в сердцах от обиды, что поэта не было сегодня рядом. Нет, она не была грубой девочкой, но иногда сердилась на свои руки, ноги, язык, ну а теперь вот еще и на сердце...
А в это время...
Эту историю я записываю со слов поэта, почти без изменений.
“ Так и хочется сказать: “Клянусь говорить правду, и только правду, и ни чего, кроме правды”. То, что произошло со мной в этот день начала осени истина и ни кто не сможет ее опровергнуть.
Я ждал его... Я ждал его все эти годы... Неужели так дорога жизнь? Я ждал и старался сделать, как можно больше...
Вот и сегодня утром я работал, сидя боком к окну. И, несмотря на то, что я постоянно внутренне готовил себя к встрече с ним, я вздрогнул, когда совсем рядом, метрах в пяти за окном, из поднятого борьбой ветров небольшого смерча, возник тот, который оставил пепел на моем столе.
“Сколько мы не виделись с тобой”, - был его первый вопрос и он вонзил в меня свой тяжелый, с хитроватой издевкой, взгляд.
“Три гепарда! В моем возрасте уже все годы, как скоростные гепарды, даже если это шакалы”, - и я кивнул в его сторону, давая понять, что намекаю на него.
Его глаза потемнели, застилаясь злобой.
“А почему ты сегодня не в школе с Аней?  Молчишь? Ты сегодня еще долго будешь молчать! Я отвечу за тебя! Потому что у тебя нет денег даже на букет цветов для подарка ей в день Первого Сентября”, - и он загрохотал смехом.
Этот грохот подхватили все деньги, все деньги, которые были в городе, а, услыхав их, утонули в хохоте и все деньги, которые были в каждой стране и на всем земном шаре. Ведь деньги солидарны друг с другом хоть и отличаются и письменностью, и языками, и цветом, и достоинством. Они смеялись в карманах, в сейфах, в банках, в копилках, под матрасами, на улицах, в городах, в деревнях. Они смеялись так, что поднялся гул и затряслась земля  - это то и было то землетрясение, которое испугало Аню и ее маму.
“Ну а теперь ты мне не интересен и пусть с тобой поговорит эти последние минуты жизни мой слуга”, - прокричал тот, который когда то оставил меня с пеплом на  столе. Он взмахнул рукой и исчез.
В его руке, что то блеснуло ярко-ярко, как молния. Я успел отшатнуться и увидеть, что это был обоюдоострый кинжал с желтоватого цвета лезвием, скорее всего, золотым. Пытаясь избежать его попадания в мое тело, я намеренно свалился на пол, больно ударившись спиной. Но этот “предмет” вместо того, что бы лететь прямо, как все приличные ножи, сделал в воздухе плавный полукруг и остановил свое острие прямо напротив моего сердца, чуть-чуть проткнув кожу на груди. Я был тогда без рубашки и шрам остался на всю оставшуюся жизнь, не вру, кто не верит, можете проверить.
Из под острия клинка появилась капелька красного сока. Двигаться было невозможно, я не мог пошевелить не только телом, мне кажется, что я не мог пошевелить даже мыслями. И вот в этом абсолютном безмолвии, а может быть и в громогласном шуме, это я не помню, да и не важно, но я услышал страшные шаркающие шаги, раздававшиеся, где то на первом этаже...
“Напомнить тебе события этих трех твоих гепардов?”, - вдруг спросил кинжал, отвлекая мое внимание от шума шагов смерти.
Я молчал!
“Не разошелся ли ты “случайно” со своей семьей?”, - нож пронзил кожу и вошел на сантиметр в тело.
Я молчал!
“Не потерял ли ты своих самых близких родных за это время?”, - кортик, неумолимо, еще продолжил на сантиметр свой путь к сердцу.
Я молчал!
“Не потерял ли ты работу за это время?”, - острие кинжала, дернувшись резко, зацепив ребро, приблизило себя к  намеченной цели.
Я молчал!
“Где твои многочисленные друзья и знакомые?”, - кончик острия уже чуть-чуть касался, пока не ранив, само сердце. Страшные Шаги уже шлепали, где то совсем рядом.
Я молчал!
“А не потерял ли ты сегодня самого дорогого тебе человека?”, - нож вобрал в себя воздух, как это делают все убийцы перед окончательным актом своей миссии, и уже готов был на выдохе пронзить сердце...
Мне боковым зрением было видно поднятую кем-то на взмахе косу над тоненькой, светящейся ниточкой моей жизни, утекающей, куда то в небытие (я еще удивился, зачем так замахиваться, ведь это не канат, какой был у меня в молодости, и одного удара, даже этой косы тогда было бы маловато).
Всех остановил звонок телефона...
Нож и коса переглянулись...
Нож недовольно, как будто его оторвали от самого любимого дела, проворчал:
“Совсем забыл. Надо исполнить твое последнее желание”.
“ У меня одно сообщение для того, кто курил дорогую сигару и есть одно желание”, - выдохнул я.
“Говори! Только не тяни, время деньги”, - прошипел, пожелтевший от злобы, нож.
“Вы, деньги, многое можете! Вы можете отнять у меня все! Вы можете даже отнять у меня Аню! Но самое дорогое для меня - любовь к ней, вам не отнять никогда! Последнее же желание мое - поговорить по телефону!”, - и я, протянув руку, поднял трубку телефона.
Серебристый звонкий голосочек кричал в ней: “Поэт! Я тебе звоню, звоню! Ты, наверное, был занят! Ты не забыл, в воскресенье тренировка по теннису!”
Я молча положил трубку!
Оглянулся. В комнате я был один!..
Вот и вся моя история.

А в воскресенье они снова, как и все эти три года (гепарда) встретились на теннисном корте.
Сыграв несколько геймов Аня и Поэт сели на скамейку и поэт подумал: “Как она стала классно играть в теннис, уже почти на одном уровне со мной и через пару лет я ей не буду нужен и она забудет меня”.
Что-то сверкнуло в небе, как будто золотой луч плеснул из-за, неизвестно откуда набежавшей на солнце тучки, а может просто кто-то запустил зеркальцем солнечного зайца. А через долю секунды и Аня и Поэт одновременно, не сговариваясь, протянули свои руки к своим сердцам. 
“Опять пинцет! Кому то надо позвонить?”, - и она посмотрела на Поэта. Тот смущенно, как бы оправдываясь и извиняясь,  улыбался.


Так про что же эта сказка-отгадайка?
Подсказываю, “Слово из шести букв   .    .    .    .    .    .   ”
 
    
Отступление, автобиографическое.
Или тоска по комплиментам!

Кто ты? Кто ты, пришедший в этот мир красоты? Кто ты, пришедший в этот мир с болью, в крови и  крике?  Кто ты, мечущийся и незнающий к чему приложить свои силы и оттого убивающий красоту, в которую пришел?

Молодой человек. Возможно вы не осведомлены, что каждому человеку его судьбой выделяется определенное количество для использования в течение жизни смеха, страха, любви, слез радости, слез горя.
Вы изволите быть транжиром и мотом. Вы давно уже превзошли в тратах все отпущенные вам для использования грехи и благородные поступки. По идее вы давно уже мертвы и ваше присутствие на земле я расцениваю как какую-то загадку и ошибку. Ее можно объяснить только тем, что вы у кого-то крадете то, что свое давно потратили. Но запомните, как только эти кражи прекратятся, вы мгновенно рассыплитесь, превратитесь в ничто.
Посмотрите, с какой непозволительной жадностью вы живете, пытаясь нарушить основной закон жизни провозглашенный К. Прутковым - “Нельзя объять необъятное!”.
Вы закончили институт, мечта в который была поступить сотням тысяч российских мальчишек и девчонок (как вы его закончили не знаю). Вы проработали всего семь лет и ушли от этой специальности. Вы не завершили жизненный цикл, сказав “А” вы не захотели озвучивать следующие буквы алфавита по избранной специальности.
Вы поступили во второй институт, отняв у кого-то место, у того, кто всю свою жизнь был бы прекрасным юристом. Стали ли вы работать по вновь полученной специальности - почти нет. Всего несколько лет. Сказав “А”, вы и здесь не завершили круг...
Получив возможность обучаться в третьем институте, вы не отказались от тщеславия и таки закончили его, приобретя третью специальность. Вы уехали с этой специальностью работать за границу в третий раз лишив кого-то другого на это право. Причем это вам удалось в те времена, когда работающих за рубежом считали на единицы (при закрытом то железном занавесе), как героев социалистического труда. Но сказав “А” здесь, вы и думать забыли дальнейшие буквы алфавита.
Вы не успокоились и стали пробовать свои силы на поприще, вместившем все ваши последующие три специальности. Вам понравились “А”, вы и здесь прокричали эту букву, а провозгласив ее, заскучали не желая дальше знать алфавит.
Легко, попробовав, смогли убедить опубликовать несколько рассказов на охотничьи темы. Захотелось стать писателем, если можно назвать этим святым словом человека, выпустившим из под своего пера полтора-два десятка рассказов.
Вам этого мало, вам мало “А” в прозе, вы стали произносить эту букву рифмами, сделав несколько поэм и около сотни стихотворений. Почитайте свои стихосложения. Как вы жадно пытаетесь в них жить, любить. Как будто каждая ваша строчка это последнее слово в вашей жизни. Это не разумно и порочно. Как вы не выдержаны, заранее зная и самостоятельно признавая свою слабость по сравнению с величайшими поэтами России, вы имели наглость состязаться с ними в словесности и сделали поэму пародию назвав ее диалог. Диалог с кем? С недостижимой высотой Джомолунгмы? Нет - с недостижимой высотой пространства вселенной.
Вам не стыдно? Вы жадны к каждой секунде жизни, чванливы, а значит глупы...
Вы отобрали хлеб у шести человек, не закончив ни одно дело до логического конца!
А семья! То же самое! Оставили жену? Оставили! Оставили детей? Оставили! Теперь вы, наверное, вынашиваете мысли отравить еще женщине? Искалечить своей буквой еще жизнь? Остановитесь! Подумайте!
Это я себя так мягко и льстиво ругаю! И все-таки если бы меня спросили, на что я потратил свои последние четыре года, то я бы ответил: “На удивление! Поражающее удивление глупости человеческой!”.
Судьбе было угодно позволить мне прикоснуться к таинству власти владеющих пером и словом. И в большей мере в своих коротеньких произведениях, иногда просто зарисовках, мимолетных сказаниях, я старался говорить не о людях, а о чувствах. То о чем действительно всегда интересно слушать и писать. О чувствах, которые нас не оставляют ни когда! Ни тогда, когда мы любуемся прекраснейшими картинами природы, ни тогда, когда ее вмешательство в нашу жизнь делает существование или более удобным, или ярким, или впечатляющим, или, наоборот, доставляет нам неприятности требующие напряжения сил что бы устранить их для  возврата к “естественному” состоянию - к столу на рабочем месте или к дивану у телевизора. Писать о чувствах, которые нас обуревают, когда мы любим, ненавидим, ревнуем, презираем, ласкаем, убиваем, рождаем и сладостно, и больно, и приятно.   
Почти невозможно говорить о чувствах, оставляя сюжет без его основного участника переживаний - человека! Но нам часто люди не интересны. Те же две руки, две ноги, живот, голова, профиль, фас. Интересно  то, что спрятано под черепной коробкой! Что там прячется, что там и куда думает! Особенно это интересно гебистам, исследователям человека с точки зрения лояльности к тому хорошему или паршивому государству, которое они создали и защищают. Писателям глубоко противны эти потребительские вывороты. Мысль поэтов далеко во вселенной и они только хотят сравнить, на сколько или отстали, или убежали вперед, или свернули в сторону их убеждения по сравнению с нашедшими свой смысл жизни, живущими на прекрасной планете!
Не сразу, а потихонечку, изо дня в день, от произведения к произведению, между пишущим и окружающим его миром вырастает непонимание недоверие и, почти всегда, отчуждение. Насколько уж я старался самые горестные и неправедные чувства и мысли олицетворять со своей персоной, все равно находились люди, которые обращались ко мне с одним и тем же вопросом: “А вот тот, о котором ты написал, как он похож на меня!” А у меня и в мыслях то не было этого милого доброго человека олицетворять с тем, кто делал в моем рассказе довольно несимпатичные высказывания. Часто я старался успокаивать собеседника, что это не он, это ошибочное мнение. Бесполезно. В конце концов, что б как то прекратить эти надоевшие разговоры я соглашался: “Да, это ты!”. На что в ответ сразу получал еще вопрос: “А почему я такой несимпатичный?”.
Все и уже больше ни с кем и ни когда я на эти темы не разговаривал, не убеждал не отговаривал быть похожим - в конце концов, дело каждого найти себя в ком он хочет. Я может быть тоже себя часто нахожу в подлецах Шекспира, Мольера, или Островского, но я же их не обвиняю в том, что они родившись раньше меня, обо мне пишут.
А на лице этого гипотетического собеседника, о котором я с вами сейчас говорю, отражалась борьба. Внутренняя борьба за желание быть прославленным в том или ином рассказе, но нежелание оказаться “плохим”.
Вообще всем нам свойственна обезьянья привычка к тщеславию: фотографирование, съемка на видеокамеру, быть запечатленным художником, или рассказанным в повести или стихотворении. Вы только посмотрите, за какой короткий промежуток времени импортные “Кодаки”, “Олимпусы”, “Фуджи” завоевали всю Россию. В Москве, наверное, нет ни одной большой улицы, на которой бы не было магазина с их кричаще красивой символикой. Стоит порадоваться, что эта обезьянья привычка приносит столько рабочих мест. И, наверное, погоревать, что за малую толику тех денег, которые уплыли за это время к “Фуджиякам”, можно было бы понакупить технологий и наладить свое производство и пленки и возродить славу “Зенитов” и ЛОМО.
А что же приятель? Удовлетворив свое мнимое тщеславие, он начинает вспоминать, что я то, написавший такое о нем,  и гораздо хуже, и беднее, и менее честен чем он. И начинается...  И вот уже его обиженные двойники мелькают на улице перед моими глазами, мелькают на телеэкране с ядовитыми позами и говорят ядовитыми голосами по радио. Большинство этих приятелей, увеличивающихся количеством, как снежинки поднятые вихрем пришедшей бури, считают, что у писателей патологическая привычка к очернению, имеющая целью возвыситься карьерой, деньгами.
Действительно! А зачем же еще?
Что ж! Пусть попробуют стать литератором. Вакансия открыта всегда! Пусть понеспят ночей, позабудут дни, утонут во времени, покусают пространство, понищенствуют бесталанно или таланно, пытаясь загореться и загореть себе подобных!
А пока! Я вижу, как на моих глазах совершенно симпатичные люди превращаются в злых и беспомощных в своей злости “очаровашек”, радующихся и смеющихся, когда со мной происходят какие-нибудь самые мелкие и ничтожные неприятности, со мной или с моими близкими. А если им удается убедить меня в том, что они приложили руку к этим неприятностям, так они вообще счастливы! Удивительно можно, оказывается быть счастливым злом! Как не совместимо и как поразительно свойственно людской натуре - как мне хорошо, когда тебе плохо. 
Как то один неплохой и умный человек мне сказал: “А теперь жди! Жди тех, кто быстрее подставят тебе ногу, чем захотят протянуть руку!”. Наверное, их время сейчас в разгаре, а для поэтов оно всегда было уготовлено.
Нет! Я не претендую и ни когда не претендовал на роль безгрешного пророка, или не дай бог, бога. Вообще, как личность, он мне очень не симпатичен, несимпатичен тем, что он и его добродетели выдуманы и я лишь согласен рассматривать его существование, как одного из хилых и завистливых героев Гомеровского Олимпа, может быть с более приятными чертами лица и души, но не более. Но что бы поклоняться ему, как идолу? Нет! Для этого есть достаточно прекрасных, искренних и чудесных чувств, которые действительно достойны почитания и радости.
Да и вообще, на земле нет человека, который бы был безгрешен перед правом или моралью. Наверное, нет ни одного, который не проехал бы в общественном транспорте без билета, не важно в силу каких причин, а это нарушение права. Не ни одного, который бы когда-нибудь целовал девушку без мысли жениться на ней, тем самым невольно поправ этические нормы.
Я ездил и бесплатно и целовался, да еще с какой страстью!
Но нет абсолютного зла!

Нет на земле ни одного человека, который бы не проявил доброту по отношению к попавшему в беду человеку - либо словом, либо делом, либо деньгами.
Но нет абсолютного добра!

А степень добра и зла измеряется теми последствиями, которые произошли в результате поступка. Последствий для совершившего его и для тех, по отношению к кому поступок был совершен.
Что это - триста грамм крови донора, вытекающей из его вены в грудь умирающего от ее потери? Для донора - привычка! Для пострадавшего - новая жизнь!
Приказ одного, но облеченного властью, Напалеона, Гитлера, что это? Гибель миллионов их соотечественников, устлавших телами земли Европы и России. Чем этот приказ отозвался? Памятью истории, слезами обездоленных матерей и детей! Искреннее желание Сталина жить в коммунизме выросло лагерями смерти для тех, кто высказывал хоть какое-нибудь сомнение, подслушанное, спровоцированно-подсказанное, в правильности методов построения мечты.  Мечта - прекрасный плод яблони. Способ - старинные методы: скрюченные, слепые корни глупости кротов. Но у яблони есть ствол, ветви, листья, прекрасные весенние цветы, в которых роятся пчелы, а у Сталина были только скрюченные корни зла. Наверное, если бы ему поручили управлять всеми государствами земли, то можно было бы быть уверенными, что через десяток лет он решил бы проблему перенаселения планеты. В этом абзаце можно найти, а кто захочет, и продолжить примеры глупости человеческой, порожденной тщеславием в первую очередь. Побратимы - тщеславное зло и глупость!
Большинство же людей, если, конечно, это уж не совсем отъявленные негодяи, на смертном одре закрывают свои глаза с чувством правильно прожитой жизни! Удивительно! При таком количестве свершенного зла и глупостей мы собою еще и довольны!    
Я - нет!
Так причем же здесь глупость? Глупость не чувство! Но глупость родит чувства!    
Вот такое получилось автобиографическое отступление.


А вот еще одна сказка!


Анина сказка

Презентация


Время шло по капельке, набиралось в ладошку и вытекало из ладошки опять же по капельке. Так шло оно шло и привело Анины годы к семи.  Да! Да! Ане уже тогда исполнилось семь лет.
Пришла и ей очередь идти в школу. Как она думала об этом, как мечтала, и вот, наконец-то, сбылось!
Первый класс! Кто не помнит свой первый класс? Кто не помнит свою первую учительницу? Нет таких! Нарядная школа, нарядные ученики и каждодневный труд – делать уроки, писать и учить буквы. Прошло совсем не много времени, даже по понятиям школы. Прошло всего то четыре месяца, а все ученики уже закончили изучение букваря. Они уже знали, как пишутся  все тридцать три буквы русского алфавита.
Думаем ли мы на языке? Или мысль интернациональна? То есть читаема ли она на всех языках мира если ее увидеть на экране, скажем, телевизора. Если это так, то  Вавилонскую башню должны были достроить с помощью художников, превратив их произведения в экран монитора или телевизора. Разговаривают же глухонемые жестами. Но гораздо проще и богаче, богаче смыслом, богаче возможностью передать чувства, красоту, с помощью букв, расположенных в определенной последовательности – письменности. 
Говорят, что в Японии уже придуман компьютер, который с помощью датчиков, подключенных к голове, может считывать некоторые образы, которые возникают в мозге человеческом и благодаря этому он выполняет приказания того, с кем соединен. Значит скоро не за горами и возможность с помощью этого рычага - компьютера, который и так уже влез во все области человеческой жизни, читать мысли на расстоянии и решать вопросы подвластные телепатии. Представьте, девочка Аня идете по улице, а ей навстречу мальчишка, так себе мальчишка, не плох, не хорош, но вдруг в ее мозгу-мониторе появились буквы или образы того, что этот мальчик ее любит. А если  в толпе мальчиков? А если кто-то хочет обокрасть ваши мысли? А если свести с ума? Это анархия! Кошмар! Как запретить всем пользоваться вашей головой без вашего разрешения? Возможно ли это, а, главное, нужно ли это? Может быть, мысли должны быть прозрачны для всех, а главное, чисты. Наверное, эти проблемы решать, чуть не написал не в нашем веке, в 21 веке. 
Правда, летописцам это и сегодня не страшно. Открою вам тайну. Летописец это я, потому что я пишу все, что происходит с Аней, все, что она мне рассказывает о себе и о своей жизни! А не страшно летописцам боятся телепатии, потому что они и так отдают свои мысли людям, они испокон веков открыты душой и их мысли видны, как на ладони. Хотите - сдуйте, хотите – нет!
   И вот что рассказала мне Аня! Не только рассказала, но и разрешила поведать вам эту необычайно волшебную, необычайно сказочную историю. Она может быть и сама бы написала, но у нее, к сожалению, пока не достаточно времени – надо идти дальше, надо учиться! Вот, как она мне говорила…

А случилось это вечером, все задания на завтра я уже сделала, посмотрела по телевизору «Спокойной ночи, малыши!», почистила зубы и собиралась уже заснуть в своей теплой кроватке.
Из-за окна проезжающие машины светом фар, бросали фантастические тени на противоположную от меня стену, на которой висели полки с книжками. Обязательно, каждый вечер, я заглядываю на одну из полочек, на которой отдыхают мои любимые мишка и попугай, что бы попрощаться с ними до утра. Михаил совершенно плюшевый, совершенно мягкий, добрый и ласковый. Его шерстка так ласково прикасается к моей коже, когда я прижимаю его к щеке, что мне становится приятно. А вы знаете! Мне кажется в это время, что и ему это нравится, он как живой и мне даже слышится его доброе урчание – уррргу! Ну, прям, как будто он, только что съел пол бочонка меда!
Кто же не любит доброту? Я таких пока еще не встречала, может встречу, но не верю, что такое возможно. Доброта рождает любовь - то, без чего немыслима жизнь на белом свете. И даже когда моя мама бывает строгой ко мне, стоит мне приластится к ней, сказать, что она самая-самая красивая и самая добрая – она мне тут же все прощает и у нас в доме снова звучит легкий радостный смех, золотистый, как у звонкого медного колокольчика, висящего над входной дверью.       
Вот с этими мыслями я уже почти совсем совсем стала засыпать…
На мои ресницы кто-то повесил очень маленькие, но очень тяжелые, наверно золотые, гирьки и, казалось, что они сейчас переплетутся в неразвязываемые замки-косички и не пустят открыть глаза. Но вот, очень сильный свет очередной машины ударил в окно и, пронзая темноту комнаты, отразившись от стекол полочек, заставил меня усилием воли сбросить гири. То, что я увидела, меня окончательно пробудило. В неверии я даже ладошками протерла свои глаза.
Этот странный луч оказался волшебным. Состоял он из мельчайших светлячков, излучающих энергию, энергию чуда, от которой вся комната трепетала радостью. Это были миллионы жемчужин. Именно сегодня им позволено было покинуть их тяжелые раковины на дне соленого моря, именно сегодня им каждой вручили малюсенькие крылышки. Взмахивая ими, они парили в воздухе и делали в комнате все-все видимым, сияние их было чудо волшебства.
Само по себе это было невероятным, не придумываемым… Но чудеса только начинались…
Вдруг, через окно в комнату вплыла машина! Она прошла сквозь стекло закрытой рамы, даже не разбив его, не заскрежетав о его острые края, конечно, если бы она его укокошила. Была она настоящая! Все ее детали: фары, подфарники, ручки дверей, затемненные стекла, колеса - были естественны – ну, как будто я стою посреди дороги и на меня движется «Жигуленок». Только это были не «Жигули», а какая-то неведомая мне марка. От настоящей она отличалась только размерами и какой-то удивительнейшей расцветкой. Причем и свет в комнате и ее цвет были одной природы – как будто миллиарды мельчайших блесток прикрепили к ней с помощью лака для ногтей (у мамы есть такой, когда она не видит, я мажу им свои пальчики – красиво). И вот, это удивительное, переливающееся всеми яркими красками природы, чудо, тихо урча, добралась до стола и затормозило, чуть-чуть не наехав на букварь, лежавший на нем.
Верх ее бесшумно, не спеша, плавно попятился и спрятался где-то сзади машины. А за рулем я увидела… Кого бы вы подумали? Мою вторую мягкую игрушку – попугая Гришу! Обычно он всегда с Мишкой сидят на полочке и мне кажется, что они говорят мне перед сном: «Спокойной ночи». Но  сегодня я его искала целый день, но он как в воду канул. Этим я была так сильно расстроена, что даже плакала, и успокоило меня только вмешательство моей мамы. Она сказала, что попугай, наверное, где-то спрятался от нас, может под диваном, а когда он соскучится, то закричит, и мы его найдем.            
Григорий, а он был такой торжественный, что Гришей его даже нельзя было, и назвать, приветственно помахал мне рукой, затем повернулся к Мише и поздоровался с ним. 
Выйдя из машины, он помог моему неуклюжему другу слезть с полки. Они оба подошли к моей кровати, склонили головы в поклоне и Михаил торжественно проговорил: «О, наша королева! Не соблаговолите ли вы подняться и одеть сей скромный наряд, подготовленный самыми лучшими мастерами волшебного мира в честь празднования Вашим Величеством дня окончания знакомства с букварем и сегодняшней презентацией букв».
Все, что происходило было совершенно невероятным. Во первых, они ко мне ни когда так не обращались до этого. Во вторых, я с ними была всегда на ты. В третьих, я не знаю, что такое презентация. В четвертых …и в миллионных, это просто не может быть!
На всякий случай я сильно-пресильно ущипнула себя за лодыжку…
Но ничего не изменилось, не исчезло. Мои друзья почтительно ждали моего решения. Что бы вы сделали? Вот и я… Перестала колебаться, отбросила одеяло в сторону и прошла к шкафу, где обычно висела моя школьная одежда. Открыла дверцу и …
Ничего прекраснее я еще не видела. Предо мной предстало длинное до пят платье. Белое, кружевное, украшенное невероятных цветов драгоценными камнями, которые в огне не перестающих летать светлячков, переливались волшебным калейдоскопом огоньков, оно не позволяло оторвать от себя взгляда.
  Я вопросительно, с недоверием, что это чудо может принадлежать мне, посмотрела на друзей. Те еще раз наклоном головы подтвердили, что они ждут, когда я переоденусь. Я стала судорожно сбрасывать с себя пижаму. И Гриша, и Михаил вежливо отвернулись на время, когда я переодевалась.
Как можно стать быстро красивой, я в этом убедилась когда, бросившись к зеркалу, не сразу узнала себя…
Не только платье; не только его пояс, плотно перетягивая мою талию, чуть ли не превратил меня в  восьмерку; не только блестящие серебром башмачки, неведомо откуда появившиеся на моих ногах, изменили всю мою внешность. Что-то произошло с моим лицом. Те же губы, но они налились вишневым соком и набухли мякотью абрикоса! Те же щеки, но пылали жаром алых яблок! Те же глаза, но как будто их синева засверкала ярче, а  разрез увеличился, делая их огромными на лице! Те же ресницы и брови, но ресницы выросли, как будто их промазали специальной тушью, а брови вдруг почернели и тонкой змейкой стали с большей силой подчеркивать красоту глаз!
А вот волосы мне не понравились. Моя коса, прихваченная на ночь резинкой, растрепавшись, не соответствовала тому волшебству, которое только что свершилось.  Но Гриша! Волшебник Гриша, увидев в отражении зеркала мое смущение, приблизился ко мне и произнес: «Позвольте, Королева, попросить вас закрыть глаза на несколько секунд!» Я выполнила его просьбу.  В тишине прозвучал какой-то звук. Как будто кто-то приглушенно дует электрофеном, дуновение ветерка, встревожено перебирающего мои волосы, подтвердило мою догадку.
Когда же я вновь глянула на себя в зеркало, то увидела - чудо завершило свое творение. Оно могло гордиться! Вся моя внешность обрела свое законченное совершенство! Извините за столь лестное для меня сравнение, но не я виновата в содеянном – просто моя мечта обрела в эту ночь свое воплощение. Скажу честно, многое было сделано краше, даже чем я могла себе представить! Наверное, не стоило бы даже говорить, что  прическа не имела ни одного изъяна. Она чудесно гармонировала и с индивидуальными чертами лица и с одеждой,  а длинный, небрежно ниспадавший локон моих волос, постоянно смешил меня, ласково щекоча шею.
Я закрыла створки шкафа, в одну из которых было вмонтировано зеркало, и повернулась к окну, из которого так чудесно вплыл автомобиль, уютно устроившийся на моем столе.
Чуду еще не было скучно с нами, оно только чуть-чуть улыбалось своим добрым прикосновением. 
Комната преобразилась!.. Она превратилась в огромный преогромный зал! Белый паркет застилал пол. Звуковую акустику поддерживали огромной высоты потолки, расписанные в картинах фантастических миров, недоступных сегодня взгляду человеческому. С потолка свисали огромные люстры, казалось наполненные светом тех жемчужин, которые не дали мне уснуть в эту ночь.
В глубине, у окна, которое выросло во всю стену, да и, вообще, подросло значительно, вместо стола стояло три кресла. То, которое стояло посредине, нельзя было назвать креслом – это был трон. Огромный - но легкий! Массивный – но воздушный! Добротно сколоченный – но манящий тонкими линиями красоты!
Перед креслами и лицом к ним были установлены два ряда приблизительно полусотни стульев, разделенных пополам ковровой дорожкой, которая вела к трону. По краям зала были вмонтированы ложи, предназначенные для почетных гостей сегодняшнего вечера.
По знаку моих друзей, я двинулась к трону! Я была опьянена необычностью обстановки. Опьянена счастьем быть столь красивой…
 Все это свалилось на меня так неожиданно, переживания были столь искренни, что я обязательно бы упала, если бы не мои верные друзья, которые поддерживали меня под локоть с обоих сторон.
Мы благополучно, под аплодисменты всех находящихся в зале, прошли к своим местам. Я уже хотела сесть на трон, повернувшись к залу лицом, когда Миша мне прошептал: «Не спешите, Ваше Величество, согласно традиции сейчас должна произойти коронация! И по этой же традиции первая и последняя буквы алфавита будут иметь честь украсить вашу голову короной».
Несколько секунд спустя он взмахнул рукой – все стихло. По той же дорожке, по которой мы только что прошли, появились двое. Слева была совсем юная девочка, может быть по возрасту равная мне, с другой же стороны шел юноша, гораздо старше ее. Она была в недлинном плаще алого цвета, украшенного белым мехом. Он же был одет в белый плащ, на котором красовались многочисленные звезды, сделанные из меха серого цвета, отливающегося неземной красотой.
В руках они несли поднос, на котором красовалась корона. Была она выполнена вся из драгоценных камней, преимущественно из бриллиантов, причем их было так много, что оправы совершенно не было видно. Создавалось впечатление, что это огромная гора сияющего волшебства.
Когда они подошли к пяти ступенькам, которые вели к трону, тихо и торжественно заиграла мелодия. Звуки ее, казалось,  вплетались огоньками в бриллианты диадемы, зажигались пламенем, которое светилось в глазах каждого участника сегодняшнего  волшебства.
Через несколько мгновений я уже сидела на троне, приобретя головной убор, который одевают только в сказках. Справа от меня устроился Миша, слева сидел мой славный попугай. Мы подождали некоторое время, когда все буквы и буквы-гости рассядутся по своим местам.
Внизу, в партере зала расположились 43 стула, по количеству букв и знаков препинания русского алфавита. Десять из этих стульев образовывали второй ряд, в которых и расположились знаки пунктуации. В ложах устроились гости, в основном иностранцы. Кого там только не было! И представители латинского шрифта, и замысловатой арабской вязи, и удивительные, непривычные взгляду иероглифы различных государств Востока и Юго - Востока Азии.
Григорий тихо шепнул: «Постарайтесь, Ваше Величество, чаще улыбаться гостям из лож! Это наша сегодняшняя гордость! Ни когда еще на презентациях букв не было столько иностранных представителей. Если с нашими буквами вы в течение жизни будете встречаться довольно часто, то с ними вам не придется общаться столь длительное время как с нашими. А им будет приятна улыбка, вам она, может быть, когда-нибудь обернется ответной радостью!».            
Выполняя его просьбу, я пробежала глазами по ложам с улыбкой на устах. В ответ мне посыпались добрые, нежные, улыбчивые приветствия-неслышимки: взгляды, наклоны головы, улыбающиеся лица!
Возможно, у вас возник вопрос, как можно было отличать буквы друг от друга и как они, вообще, выглядели? Все были очень красивые люди. Красивы и своей внешностью, и модной одеждой. В основном это были юноши и девушки в возрасте до двадцати лет и отличить их как буквы было бы не возможно, если бы не стулья, перед каждым из которых стояла огромная табличка с нарисованной на ней буквой. Название букв, как название человека - его фамилия. Знаешь человека в лицо – тут же называешь его фамилию. Если читаешь знакомую фамилию человека на листе бумаги, то перед твоими глазами всплывает его образ, так же и с буквами. Ну а если ты еще пока с ними не очень хорошо знаком, если они перемешались в хороводе танца слов и предложений, то отгадать их невозможно. Или, как это было со мной, когда они хлопали в ладоши в общей массе, встречая меня, то я бы ни кого не узнала, если бы не их короткие плащи. На каждом из них была прошита символика буквы, имя которой носил тот или иной участник бала.
Гости так же были в плащах, а на стенках лож, где они сидели, так же как и в партере, на табличках красовались их имена, но имена были на двух языках – на родном языке той буквы, которая была приглашена и на русском. Но, возможно, такая предусмотрительность была лишней, потому что чувствовалось, что и гости и буквы русского алфавита прекрасно знали друг-друга, но ведь я то не знала – приятно, когда о тебе заботятся и не подчеркивают этого.
Но вот все расселись на свои места и «грохот» сдвигаемых стульев сник и запрятался куда-то в пол. Но легкий, едва уловимый шум не переставал. Это соседи делились впечатлениями от встречи с королевой и увиденной коронацией. Этот еле уловимый гомон исчез только после того, когда Михаил встал с кресла, выдержал небольшую паузу и обратился ко мне со следующими словами: «О, королева! Мы сегодня имеем честь праздновать окончание знакомства Вашего Величества Анны с букварем! В течение четырех месяцев Вы в школе получали и закрепляли знания о буквах, об их правописании, об их значение в жизни каждого человека!
Сегодня же вам предоставляется возможность познакомится с некоторыми особенностями, которыми владеет каждая из букв. Ежегодно, во всем белом свете, такую возможность получает та девочка, которая проявила неподдельный интерес к обучению. Та девочка, которая добросовестно исполняла домашние и классные задания и, одновременно, не превратилась в несносную гордую зубрилку, а осталась такой же веселой, радостной и доброй, какой она была всегда, в том числе и до знакомства с буквами.       
В соответствии с протоколом сегодняшнего вечера честь представления букв будет предоставлена Восклицательному знаку - «!» и Вопросительному знаку – «?».
Михаил сделал еще одну паузу для того, чтобы прозвучали аплодисменты. Когда они утихли, он продолжил: «Ваше Величество! По окончании презентации вы должны будете выбрать ту букву, которая будет для вас ангелом хранителем всю вашу жизнь. Это буква сегодня будет удостоена чести станцевать с вами! Согласны ли вы?»
В знак согласия я слегка кивнула головой. После чего мой славный топтыгин продолжил: «Слово предоставляется Восклицательному знаку! Его оппонент – его друг, Вопросительный знак!»
И тот и другой уже стояли у неведомо откуда появившейся кафедры.   
Восклицательный знак начал выполнять свои обязанности и пригласил на сцену букву «А», объяснив всем, что это также дань традиции, а все остальные буквы, кроме «Я», которая появится последней, будут вызываться в порядке, удобном для восклицательного знака.
. (Сейчас, в этих скобках вы, уважаемый читатель, прочтете слова летописца-писателя, которому Аня поручила рассказать эту историю, вот они:
1. «Очень длинные слова «Восклицательный знак» и «Вопросительный знак», если вы не против, я буду их дальше по тексту обозначать, как «!» и «?». 
2. Королева Анна рассказала мне историю обо всех буквах алфавита. Я же, с вашего позволения, позволю себе, не утомляя и не тратя ваше дорогое время, поведать лишь о некоторых из них, рассказ о которых показался мне наиболее интересным.
 Да простят меня за это остальные буквы!»).
А пока летописец-писатель морочил вам, уважаемый читатель, голову своими скобками, я летописец-Ани, продолжу свой рассказ.
Остановились мы на том, что  на помост была приглашена буква «А». Пока она шла по ступенькам я даже пожалела, что сегодня не будут представлять знаки пунктуации. Они мне за эти четыре месяца очень приглянулись. На их долю выпала сложнейшая задача - бесстрастную прозу насыщать настоящими чувствами. Как, например, можно обойтись без того же восклицательного знака, показывающего проявления и восторгов, и наслаждений, и удовольствий, и удивлений того, о ком повествуется в рассказе. Это знак оптимист, знак призывающий верить, знак вселяющий надежду. А кто может обойтись без этого знака на письме, если надо вскрикнуть, охнуть, приказать что-то?
Не менее значителен и вопросительный знак. Его пессимистический, язвительный ум готовит почву для открытий. Ежечасно, ежеминутно подвергая сомнению догмы, тысячелетиями устоявшиеся в незнании или глупости желающих преклоняться людей, он дает возможность сомневающимся увидеть свет там, где, казалось бы, вечно живет тьма рабства и косности.
А точка?! Практически ни одно предложение не обходится без нее. Я вам по секрету скажу, что ни запятая, ни «!», ни «?», ни многоточие, ни, естественно, точка с запятой и двоеточие, без нее не могут существовать – она всегда в их составе. Даже некоторые буквы считают за честь жить с нею неотрывно всю жизнь и не только в русском алфавите. Скажите, пожалуйста, а что бы делали игроки в морской бой на уроках литературы без точек, фиксирующих взрывы их бомб на игровом поле? Вы скажите, что заменили бы другим каким-нибудь знаком. Можно, но это длиннее и неудобнее!
А чем хуже ставящие все в рамки скобки? Они хоть и ограничивают простор для мыслей и, часто, для действий, но зато дают дополнительное необходимое пояснение, способное более правильно уяснить ход дальнейшего действия в повествовании.
И как мне не любить кавычки!? Эти четыре запятые, которые предупреждают, что сейчас рассказ прольется прямой речью или мудростью цитаты. Они ироничны, они новаторы, они ужасно стары – обрамляя собой, как оправой, брильянты слов: или необычных, или новых (незнакомых), или старых – давно неупотребляемых.
Или чем может, не понравится многозначительное многоточие?! Или двоеточие, предполагающее пояснение того, о чем говорилось в предыдущей части предложения?
Не скучны однообразием ни запятая, ни точка с запятой!
И стыдно было бы не сказать о тире! Этом математическом минусе, выражающем противопоставление или соседство несоединимого по смыслу, например: «Я царь – я раб, я червь – я бог».
А пока я так думала, буква «А» заняла свое кресло на помосте, и «!» приступил к своим обязанностям: «Ваше величество! Сегодня нам предоставляется возможность познакомится с первым представителем русского алфавита. О ней проще и почетнее говорить! Она является гласной буквой, а именно гласным отводится роль, с которой неспособны справиться ни один из ее согласных собратьев!
У буквы «А» много жанров, с ее помощью выражают вопрос, одновременно это просьба повторить сказанное собеседником, если не расслышал или хочется иметь дополнительное время, что бы подготовить ответ – такая маленькая, всем известная хитрость!  С помощью этой буквы на письме выражается огромный восторг или азарт, когда кричат во всю мощь своего горла!   
   Буква «А» достаточно самостоятельна и может быть целым словом, когда играет роль союза между предложениями»
Этими словами «!» закончил свое повествование и молча, паузой,  предоставил слово своему оппоненту.
«?» продолжил свой рассказ о букве «А»: «Нет сомнения, что эта буква достойна уважения, ну, хотя бы, тем, что она является первооткрывателем алфавита, а пионерам всегда тяжелее топтать снег для своих преследователей – остальных букв. Но я бы хотел предостеречь уважаемых слушателей от исполнения ей чрезмерных похвал. Эта буква слишком проста – ее легче всего произносить. Стоит только открыть рот и произвести выдох. А ведь для того, что бы получились другие буквы необходимо вмешательство еще и либо языка, либо губ. «А» – это почти всегда первая буква, которую произносит, только что родившийся ребенок, его плач без нее не обходится».

Все последующие события сменялись как в калейдоскопе. Буквы выходили на сцену, подходили к креслу, кланялись мне, залу, восклицательному и вопросительному знакам, причем ни разу не оказывались ко мне спиной. После завершения своей презентации совершали те же поклоны и покидали помост.
О некоторых буквах говорили много, о некоторых всего одну две фразы. Но все это было так необычно, так интересно, что я превратилась вся в огромную пустыню «внимания», впитывающую воду дождя информации.
Вот «!» пригласил букву «Ё»: «Буква «Ё» является близнецом всем уже известной гласной букве «Е». Но в отличие от той, она прекрасный семьянин, отлично уживающийся со своими двумя детьми – точками. К тому же она прекрасная соседка и с правым соседом, буквой "Ж" образует прекрасную пару - слово «Ёж», а это слово, в отличии от без образных соединительных союзов, уже отображает реально существующего на земле животного. Редко какая буква может похвастаться таким достоинством».
«?» несколько охладил восторженный тон своего оппонента: «Нет сомнений в правильности сказанного моим другом, но именно эту букву чаще всего на современном письме несправедливо обижают – и в книгах, и в журналах, и в газетах. Забывают, что у нее есть дети. Догадывайтесь мол сами. Может быть, это происходит, потому что ее точки похожи на двоеточие якобы искажающее действительность, предлагая после нее предложение писать не слева направо, а вверх – от «ё»».
«!» преобразился, когда на помост стала выходить буква «У». Он занервничал, стал поправлять галстук, щеки его зарумянились. Не знаю, как кому, но мне было видно, что он к ней неравнодушен: «Одна из самых красивых букв. Самостоятельна – применяется как отдельное слово, определяя принадлежность слов друг к другу, например – «хвост у медведя».
Прекрасно ладит с соседями. С соседом справа, буквой «Ф», образует восклицание, которым выражают избавление от опасности или от усталости – «Уф». Чудесный математик и знаток иностранных языков – с соседом слева образует звук обозначающий на английском языке цифру «два». На французском языке, самостоятельным звучанием, обозначает их вопрос «где?». (При этих словах представитель Франции, буква «ç », с большим вниманием стала слушать « ! », а на букву « У » направил свой лорнет).
Объединяясь с обоими соседями она образует слово « Туф » - обозначающее горную породу и, наконец, с помощью этой буквы можно выразить массу эмоций от удивления до восторга ».
« ? » видно зная слабость своего оппонента к этой букве, слегка усмехнулся, и продолжил, не сильно ее критикуя : « Да ! Буква неплоха! Может быть, к недостаткам стоит отнести то, что и заглавная « У », и прописная « у » занимают две клетки : заглавная - вверх, а прописная – вниз! »
На сцену выбежал твердый знак. « Многие буквы оморфны. Этот же знак очень тверд и вместе с ним буквы становятся сильнее. А ведь как не просто выбрать из сотни вариантов один возможно самый правильный, но еще труднее следовать выбранному пути. Зовите твердый знак и вы будете уверены. Хвала этому знаку. »
« ? » даже обиделся: «Знак нужный, возражений нет. Но он максималист, он не может быть мягок. Он терпит только свое мнение. Где компромисы? Войны из-за него, конфликты из-за него».
На сцене появилась задумчивая буква « Г ». На ее появление « ! » отреагировал, как всегда восторженно: « Перед вами единственная буква - шахматист. Только она знает и всегда указывает ходы всем шахматным коням. И не разу они ее не ослушались. Не стоит ли это восторга ? ».
 « Буква нужна! Она даже чем то на меня похожа, только ее вопрос смотрит в другую сторону!  Но шахматист то она не очень хороший. Ее линия ходов не позволит одному коню поставить мат шахматному королю, не то что ферзь, или ладья. Вечная ничья, вечное равенство –вечный покой ! », - проворчал « ? ».
К презентационному креслу на помосте шла маленькая пухленькая « О ». « ! » продолжил свою почетную работу: « Буква « О » ! Полна, красива, жизнерадостна! Прекрасный математик, при желании мгновенно превращается  в цифру « 0 ». Самостоятельна – может быть словом, выражая при этом как восторг, так и удивление, в зависимости от ситуации. Знает французский язык, образуя с  соседом слева отрицание « но », которое в руском языке соответствует словам « нет », « не » ».
« ? » пессимистически завершил восторженные восклицания своего друга: « Буква прекрасна, но склонна не заострять проблемы, что иногда требуется в жизни, чтоб с большей степенью уверенности приступить к их воплощению.
Нестабильна в математике. То превращает жизнь цифр в бесконечность, если поделит их на себя, то не изменит цифру при сложении с ней, то любую превратит в себя умножив ее на самое себя ».
Не скучай, уважаемый читатель, я уже завершаю свой рассказ, осталось поведать о буквах « С » и « Я ».
Слово « ! » : « Итак « С »! Очень часто встречающаяся буква. Самолюбива – часто повторяет себя подряд, соседствуя сама с  собой. Похожа на красивейший месяц – вечный наш спутник земли и сосед звезд ».
Конечно же « ? » не умолчал: « Буква явно не плоха, но следуя образу, предложенному моим оппонентом, она постоянно незавершена, чтобы обратится в полную прекраснолицую луну».
Перед тем как приступить к презентации буквы « Я » восклицательный знак словно напрягся, как будто предстояло, что то требующее дополнительного внимания. Более строгим стал и его оппонент.      
« Буква « Я » - последняя в ряду букв алфавита. Часто именно ей достается определять правильно ли проходили путь все предыдущие буквы.
Самая самостоятельная буква. Даже единственная из всех, которая образует слово, позволяющая вызвать в мозгу образ человека – себя. Наверное, самая употребляемая, как слово каждым из живущих на земле буква. Тот в жизни, кто с правом мог часто сказать « Я » , предполагая свое участие в свершении каких то дел, - тот не зря прожил жизнь и достоин быть оценен обществом.
 Только в армии не любят « Я », потому что там по уставу все « Я » розданы офицерам.
Не будем же уподобляться тем, кто связал свою жизнь с почетной для государства необходимостью не любить « Я »».   
Что же скажет нам «?»? И вот: «Буква «Я»! Да, образ представляемый ею существует во всех языках мира под различными буквами или буквосочетаниями. Но, несмотря на те достоинства, о которых упомянул наш уважаемый «!», я с такой же уверенностью могу сказать, что и этой букве присущи недостатки, порицаемые любым обществом. И тогда его общественная оценка будет достойна не наград, а тюрьмы. Ведь все зависит от того, что делал этот «Я»! Созидал или убивал. А если и то и другое, то, что с большей или меньшей ценностью для общества? И кто будет эту ценность и по каким критериям определять? Сложно! Слишком субъективно, так же субъективно, как и сама эта буква!»
Так была завершена основная, официальная часть презентации.   
      
Шепотом испросив разрешения, мой Григорий встал со своего трона и произнес заключительную речь: «Ваше Величество! Позвольте вас поздравить с окончанием сегодняшней презентации букв алфавита. Через несколько минут наша Королева определит своего покровителя, который и будет ее ангелом хранителем в течение всей жизни! Ваше Величество! Вам предоставляется слово».
Григорий прошел к своему креслу, а я, встав и волнуясь, осталась один на один со всем залом. Вы не можете представить себе мое волнение, но переборов его, я дрожащим и чуть ли не срывающимся голосом произнесла: «Дорогие друзья! Спасибо огромное за сегодняшний праздник, который оставит в моей, и, надеюсь, в  вашей памяти неизгладимое впечатление.
Я все время сегодня думала, какой же букве отдать предпочтение и вот выношу на ваш суд свое решение!».
Все смолкло, была тишина как в шкафу, если в него залезть, когда играешь в прятки. И я продолжила: «Все буквы настолько чудесны, красивы и необходимы в жизни, что ни без одной из них нельзя обойтись! Поэтому я приняла решение выбрать «Многоточие»! Именно оно призвано выразить незаконченность мысли, незаконченность действия…
Сегодняшний вечер так прекрасен, что мне бы хотелось его продолжения в вечность, что б наше общение с вами ни когда не прекращалось!
Именно для этого желания больше всего подходит этот чудесный знак пунктуации!».
Я стояла, не жива, не мертва, я представляла себе, что такое решение идет в разрез с протоколом и признанными традициями, но посчитала необходимым сказать правду – то, что я действительно думаю!
Пауза несколько затянулась. Тягостное молчание, казалось, длится вечность. Но…
Зал грохнул аплодисментами… В них утонули, исчезнув и наполнив меня радостью, и моя боязнь, и моя неуверенность, и мое смущение.
На сцену вышел, не менее смущенный, чем я, выбранный мною знак, и мы закружились в танце. Музыка вплетала свои звуки тактами, заставляя двигаться по сцене непринужденно еще чуть-чуть и полет неизбежен, так захватило меня буйство сменяющихся красок, когда мы передвигались с партнером по сцене…Огни люстр кружились в моих глазах, фантастическая роспись стен зала, вдруг, ожила и, казалось, я в танце с причудливыми представителями иных планет. Что я в танце с яркими звездами темной ночи – как не хотелось прерывать это действительное чудо…
Но музыка стихла, и я прошла к своему месту. Рядом со мной встал у трона мой избранник…
Слово попросил Михаил: «Ваше Величество! Согласно традиции Вы не можете остаться без покровительства хотя бы одной буквы!
И поэтому, пока Вы танцевали, мы думали, что же делать…
Еще ни когда, ни одна королева не выбирала для танца кого-то кроме букв. Это и не привычно и одновременно радостно для них, так как не вызывает невольной зависти. Они решили…
Всему алфавиту, всем его буквам быть путеводной звездой, вернее звездами, в Вашей жизни!..»
В который уже раз зал утонул в громе оваций.
А я проснулась…Меня будила мама, хлопая в ладоши: «Пора, пора, моя красавица!»
Я сонно посмотрела вокруг, все ночные чудеса исчезли, но на полке сидел мой Михаил и уже не один, как это было, когда я засыпала, а с попугаем Гришей. А в руках они держали букварь.
Мне оставалось только спросить: « Мам! Где ты нашла Гришу?».
Она удивленно посмотрела на меня… на полку…  произнесла: «А я думала это ты его вчера отыскала! И зачем ты им вручила букварь?»
Я засмеялась звонким счастливым смехом и убежала чистить зубы и умываться!
Так закончилась эта удивительная сказка.

Но вы думаете, что я поверил Ане, что у нее нет любимой буквы? Конечно, не поверил! Тысячу раз я ее просил сказать мне по секрету, что же это за буква. Но она не признавалась. И только много-много лет спустя, когда впечатления от ночного чуда сказки слегка стерлись, она мне на ушко, что б, не дай бог, не услышали буквы, призналась, что больше всего ей нравится буква «И». Почему?
Вот почему! Аня сказала, что когда мы идем с ней по тротуару и я несу ее на плечах, она становится выше всех-всех, а мы устремляясь в небо, превращаемся из буквы «И» в «Й».
А когда она идет рядом с мамой и та ее держит за руку, то она, конечно, отстает, потому что на один мамин шаг ей приходится делать два, а то и три…
Тогда мама шутит: «Ты мой хвостик!..»
И тогда буква «И» превращается в букву «Ц», где я «хвостик».   
Так говорила мне Аня!


Ашхабад                9.01.01г.



Аня! Поздравляю тебя с наступающим Новым Годом по Восточному календарю, который наступит 24 января 2001 года!
 Счастья, исполнения желаний, желаю и, конечно же, дружбы с буквами!







Понравились ли эти сказки дочурке Любы я не знаю, эти девчонки, даже если им не очень нравится, все равно говорят, что хорошие. Но вот то, что ей понравилось играть в большой теннис это я видел собственными глазами, а посему случаю мне пришло в голову оставить ей несколько напоминаний от своих впечатлений, когда я сам увлекался этим дивным видом спорта. Этот маленький рассказик не заинтересует тех, кто не играл в эту игру, не обижайтесь и просто освободите его от своего чтения.

Все мое свободное время поглощали эти встречи. Если я не имел счастья видеться с ними, я писал для них. Если я не писал, то часто ловил себя на мысли, что думаю о них или смотрю на их фотографии...
Чем закончится эта история, начавшаяся в первом парке отдыха города Ашхабада, куда я попал по заданию редакции, я не знаю...
Потому что эта история еще продолжается и возможно я еще напишу о ней!
До свидания!

Эпилог к части второй

Квартира № 14


                Шатается!
                Шакалится!
                Ночь кается!!
                Волчица в крике плачется!

                Студеная пощечина,
                Ночь заскулит щенячья
                И до утра, мошенница,
                Замучает, зашепчется!

                И по углам задушится,
                В окно зальется синяя,
                Уйдет, чернея пламенем,
                Гордится, кинув каменем!



Действующие лица и исполнители:

Я – я;

Окна – амбразуры, они же голоса;

Вспышки – как правило, яркие.

Место действия:

Комната – маленькая;

Угол – в углу.




Как пишут стихотворения? Как пишут прозу? Да кто же это знает?
Надо расплавиться, исчезнуть в желании созидать, почти не помнить, что есть жизнь, что цветут деревья, что дышат: лес, горы, ты!
Этому может помешать только сюжет. Постоянная необходимость поддерживать его живым сковывает и вяжет. Но отсутствие его уведет в сумасшествие, в полное отречение от жизни, в суицид! Там основное место творчества и если бы оно не было столь скоротечным независимо от меня, если бы оно не было возвратным помимо моей воли, я бы вешал там себя каждую секунду, каждое мгновение и, покачиваясь, на скрипящем суку говорил бы или шептал…
Слова любви, слова жизни…   
Найти свою задачу, найти свою цель.
Задача пишущего найти сумасшедшего или найти сумасшествие в себе, или привести себя в сумасшествие это не трудно, даже очень совсем просто. Трудно другое  - возвращаться из этого сумасшествия и вспоминать, что там было, чтобы, прослушав свой или чужой бред, записать его... Вслушиваться и вспоминать бормотание, отрывки фраз: коротких, несвязанных, гулких, может кричащих, как камень в колодце, летящий вниз;  или непрерывающихся, выхватываемых наружу из больного мозга, летящих  в беспорядочной лавине. Не устань! Не устань эту несуразность разделить, объединить, соединив стрелками, дополнениями, связками, цепочками... А, утолившись, свались рядом с сумасшедшим или рядом с самим собой, став еще более отверженным в непонимании, чем он – идиот!

Вспышка!

Сон прерывистый, непонятный! Приходил и уходил, когда ему вздумается, причем, возвращался или в те же события или находил новые, опрокидывая меня туда своим безумием, куралесицей!
Он то смешивал их с предыдущими, а то обрывал, швыряя новыми непредсказуемыми познаниями и событиями, заставляя рассматривать  со страшной детальностью глядящего через увеличительное стекло огромных кратностей увеличения! От него нельзя было сбежать, увернуться, и что самое интересное он был даже с запахами и от этого его реальность возрастала во многие тысячи раз. Ему удавалось вернуться и вернуться именно в ту секунду, которую он до этого беспардонно покинул! Уходил он неожиданно и в прошлое, о котором я и помнить-то перестал, а то, вдруг, все, оставив, находил меня там, где я никогда не был и, возможно, это было будущим, которое я смутно буду узнавать или чувствовать где-нибудь на яву.
Иногда казалось, что это чужой сон, заблудившийся, в пьяном угаре или паранойе, но ставший прилипчивым до непререкаемого желания быть увиденным мною. И сонное мое тело не могло противиться этому, этому бесконечному событию, может быть чужому и мнимому...
Он настаивал, умолял, приказывал: «Увидь меня, мой владелец беспробуден, без снов, а я нужен, посмотри, я буду хорош!».
Таких снов выстраивались вереницы: страшных и смешных, искореженных и небритых, помятых карликов и огромных великанов. Многие из них покорно ждали очереди, а некоторые врывались в другой, распихивая без разрешения двери и сводили... сводили меня с ума... Да будут они жить вечно!!!

Комната! Темная, почти черная! Светлячок! Один! Один это не много, как тех – на улице, которые снуют в траве в ветках низкого кустарника и между листьями. Чуть присядь, поставь на их пути ладонь и они обязательно до нее дотронуться своим непонятным светом, а потом тут же слетев, удаляются к своим собратьям, к своей траве, к своему дому, если он у них, конечно, есть!
Так вот, он летел один! Но было настолько темно в этой комнате, а мои глаза так устали наслаждаться этой темнотой, чтобы было легче выдумывать в ней страхи и радости, незнакомства и беды, огорчения и возгласы радости от прекрасного, что этот маленький летящий самостоятельно естественный фонарик стал для меня как огонек, мелькнувший в чаще леса, выглянув на мгновение из-за деревьев или, пожалуй, как взлай собак хутора, почувствовавших за многие километры непрошеного заблудившегося и оставившего надежду на спасение путника.
Он стоял в углу!.. Он и сейчас, наверное, там стоит. В этой комнате, которую надо найти... Найти у сумасшедшего или, в крайнем случае, у меня в больном, очень больном, мозгу. В ней помещаются только одна кровать, маленький, связанный из лоскутков материи половичек, может быть даже овальной или округлой формы. А в эту ночь в этой комнате медленно медленно, над надорванными обоями стен, под подтеками на потолке, почти всегда выключенной лампочкой без признаков абажура, кругами плывет светлячок...
До этого его не было! Его не было видно ни днем, ни в какую-либо из предыдущих ночей! Никогда... раньше!
Но в эту ночь... Он стоял! Почему не сидел?  Может потому, что не было стула! Может потому, что ноги... Может потому, что ночь!
Что ноги? Это ходули... мягкие... или как палки, или как ветки... и... КОЛЕНО, как кость, вырванная переломом из красного мяса, нет не видно, мозг дорисовывает... Но это я не сразу увидел, это было чуть потом...
На лице стоящего в углу гримаса боли, боли, из-за которой уже ничего и никого не нужно, боли, которая, наверное, заставляет его тянуться рукой к колену... Делается это так медленно, так значительно и одновременно обыденно, что это поневоле зовет, если не уважение к вот-вот должному содеется, то обязательный невольный интерес.
Что это за обряд? Чья это сатанинская проба? Делается ли она еженощно или только сегодня разразилась событием, чтобы позволить увидеть себя и предупредить! О чем? О когда?
Но вот лицо его исчезло в темноте! Почему только лицо? Его не стало видно «вдруг», без видимых причин, даже нос, который у всех выдается над лицом не виден, хотя на нем и должен был бы блеснуть слабый луч светлячка. Даже он не выдает себя присутствием! Возможно, лицо скрылось маской, а рука, тем временем, медленно и так же торжественно, как и ранее, приближается к коленной чашечке... Долго, как долго... Но вот рука, наконец, хватает ее, кажется с огромной силой монстра и ... вырывает сустав из тела, отделяя «пиалу» от ноги!
Если бы не чувство волшебства ночи, то содеянное стоящим в углу вызвало бы омерзение, страх, боль за него и, как следствие, крик с целью прекратить действо. Но я молчал, в темноте лучше молчать – быстрее можно сойти с ума! А из того места, где только что была коленная чашка полилась... сметана! Она была белая, густая, яркая, серебристая и, наверное, горячая! Умноженный струйкой этой жидкости свет светлячка прибавил яркости в комнате. И в этой незначительной яркости было видно, как рука стоящего с пиалой так же медленно была приближена к тому месту где на лице должны были бы быть губы и на горле кадык качнулся один, может два раза...
В тоже мгновение, что-то непостижимое, что-то непонятное слегка, толи прикоснулось ко мне своим телом, толи, став дышать, дотронулось своим дыханием – не знаю! Только комната наполнилась чьим то присутствием. Я скосил глаза вправо – огромная киска! Застыла в ожидании! Какая она прекрасная, как пушиста и длинна ее шерсть! А что если провести по ней рукой, наверняка посыпятся искры и в комнате станет светлее, а руку невольно придется отдернуть, обвинив маленький испуг-неожиданность. Представьте! Сыпятся искры и их шелест будит ночь... Вздрагиваешь... Улыбаешься весело зряшному испугу и рука вновь тянется, чтобы погладить...
Сто..о..о..й!!!
Нет! Этот крик еще не должен звучать! Чуть-чуть подождите, пожалуйста, он будет, обязательно будет!
Киска мягкими, неслышными шагами-ковровыми тапочками подобралась к уже натекшей лужице сметаны и, мурлыча и воркуя, как голубка, стала с наслаждением вылизывать сметану...
Стоящий в углу не обращая внимания на котенка опустил руку с «пиалой» к бедру. Затем он снова, как и в первый раз, стал, слегка наклоняясь, проделывать свободной рукой тот же путь, что и до этого первой, желая прикоснуться к целому, пока еще, колену. Кошка, поглощенная едой не «видела» его или не хотела видеть! На его руке вздулись вены, они неровными буграми льются, стекая силой напряжения к кисти, которая вот-вот коснется второй «пиалы». Совершенно случайно, мне так кажется, мизинец легким прикосновением тронул кожу бедра и... по нему потекла тонюсенькая струйка крови...
Доли секунд... Кошка фыркнула и отшатнулась от сметаны. Броском сместила себя назад и взъерошилась! Клыки ее обнажились в страшном оскале ненависти, спина прогнулась, хвост распушился, уши прижались к голове.
Этого времени стоящему в углу хватило для того, чтобы схватить и рвануть вторую коленную чашечку... Бурой, жирной, плавкой массой по голени потекла жаркая кровь. Даже я, не часто встречавшийся с запахами живой крови, не мог ошибиться – это она, красная плазма жизни.
Мне становится жалко испуга котенка, мне хочется его успокоить, я привстаю с кровати и моя рука тянется к ней, чтобы приласкать и погладить...   
Сто..о..о..й!!!
Дикий вопль стоящего в углу в маске бросает меня обратно в кровать, превращая кожу в гусиную! Глаза как будто открываются нараспашку, до этого слепые и непригодные к оценкам.
Рысь! Страшная! С кисточками на ушах! С хвостом, бьющим себя по бокам! (А может это была не рысь, а снежный барс, ведь сама Природа удостоила рысь чести носить купированный ею хвост). Тяжелое прерывистое дыхание. Не закрываемый оскал клыков. Разорвет. Кровь смешает с кровью... Сейчас... сейчас будет бросок и лапы вонзятся в голое тело уже до этого обезображенное шрамами от ран когтей и исполосованное ударами красного кнута по снегу... Из шрамов сочится... сочится...
Сочится свет из окна, идет утро... Я спал или нет? Ночь ли моя это, или это моя жизнь? Кто я? На кровати? Кошка ли я? Или я в углу? А где кровать, где половичек, сбитый волнами от моих ног? Но кровью пахло...
Да нет же! Так не думают, так не живут и так не делают...

Вспышка!


                Я проснулся уже, наверное, в тысячный раз и в этот же тысячный раз собирался снова засыпать, когда что-то отвлекло меня от привычно-обязательного занятия. Проснулся я опять в ночь! Я посмотрел в угол. Нет, никого нет! И хотя темно, угол мне виден, иначе как бы я понял, что там пусто! Пусто, кроме каждой трещинки разбитого сервиза, изображенного на всех полотнах обоев. Каждая из этих трещинок видна. Кажется, что если прибавить еще чуть-чуть колышещагося света и фантазии и из него потечет янтарный чай.  Потечет и повиснет в воздухе, повиснет так же, как повисли мои мысли, ударившиеся взглядом об угол комнаты. Они повисли, забыв заставлять глаза двигаться в поисках света, позволяющего видеть в темноте. Да, спросонья они как обмочаленные веревки, свившиеся за ненадобностью в замеревшую неподвижность, ждущую шевеления ветра... приказа...
Бах! Бах! Бах! Чьи-то удары! Кто-то их тревожит! Вот они очнулись, рассыпались как волосы, взметнувшиеся от взмаха головы и стали искать... Уже не остановить...
Светло! Свет не яркий, приглушенный, рассеянный и истекает из кровати, в которой я спал. Но вот, неожиданно он замер и прекратил распространять свое свечение на всю комнату. Его лучики укоротились, сначала оторвав себя от противоположной стены, потом сократили себя до полуметра, метра, полуметра и в эти же мгновения, слегка покачиваясь, стали наливаться какой-то чудесной силой, которая росла и росла. Вот их беспорядочно разбросанные по комнате кончики стали заворачиваться, как гребни волн и, вскоре, попытались совершить попытку соединиться над моей головой, над моим телом по всей его длине.
Мои чувства не испытывали беспокойства и не угадывали необходимости подавать сигнал тревоги, не требовали спасительного вмешательства. Наоборот, такой силы уверенности в себе, в своих возможностях, правоте  и удовлетворенности этой силой еще никогда не присутствовало в моем сознание и теле. Как будто чувства знали и ждали приближения этого события и были готовы к нему.
Но вот лучи, каждый на своем кончике, загоревшись и вспыхнув в ночи ярчайшей звездой, обрели больший, чем они сами светлячок. А затем, объединившись, перехлестнули себя надо мной. Не секунды не выжидая, эти светлячки, стали бешено носиться в образованном ими же саркофаге в различные стороны, совершая движения, неподдающиеся расшифровке моей логики.
Невольно я закрыл глаза... Когда же я их открыл вновь, то... нет. Не ужаснулся (как я уже говорил, не было страшно), но удивился... Удивился, если это чувство можно назвать этим словом.
Меня не стало... Не стало в привычном понимании этого слова. Не было ни рук, ни ног, ни головы, ни грудной клетки – я  «растворился» в какой-то плазме и эта плазма была всем мной... Дышала, видела, чувствовала и даже ходила и летала, но об этом чуть позже. Яйцо! Что может быть проще – желток, белок и скорлупа. И вот я, который был когда-то я, со всеми своими страхами, победами, живущий в маленькой комнате с углом – был превращен в желток, довольно густой и крепкий. А вокруг этого меня переливался информацией о происходящем в мире вне желтка – белок. Причем я им видел и чувствовал везде – как будто у меня были миллионы глаз и на спине и на ногах и даже на пятках. Там же располагались миллионы ушей, миллионы рецепторов обоняния и осязания. Желток впитывал информацию передавая ее мне для принятия решений, перемещая всю эту массу яйца в выгодном направлении. Скорлупа хранила эти две не перемешивающиеся плазмы в очертанном ею пространстве. Причем по моему желанию могла принимать любые формы. Может ее и не надо было бы, но возможная агрессия среды жизни земли могла бы принести урон плазмам и «светлячки» ее соорудили.
Небо! Небо! Манит небо! Попрыгал я, как солнечный зайчик, по комнате и свалился в кровать, обязав «светлячков» соорудить вокруг яйца матерого селезня. Спустя несколько мгновений ушел я в открытое окно, не очень беспокоясь быть увиденным. Мало ли что! Знают в квартире живет охотник – просто упустил слегка раненного на охоте крякового.
Что такое высота, это будет потруднее рассказать, чем свое сегодняшнее чудесное создание. Больше всех знают об этом военные летчики, парашютисты, дельтапланеристы... Но разве сравнится полет военного летуна, закованного в железный изолированный панцирь с полетом утки, летящей на взмахах своих крыльев, своими перышками ощущающею колебания воздуха, впитывающего запахи прелых лугов, хмельной бодрящий воздух хвои, соленый кислород взморья. Ощущающей телом и приземный холод и тепло становящегося более близким солнца, а свечка? Штопор не вниз, а вверх!!! Так вот этот штопор, увлекшись желанием ощутить невозможное, я закатил почти до безвоздушного пространства и, опомнившись, свалился в планирующий полет, с сожалением оглядываясь на луну. Не пришло сигналов - "Нельзя", "Авария". А она была так близка...
Кто помнит свой первый взрослый велосипед? Велосипед, с которого поснимали крылья, багажник, звонок, фару и сделали из него лихого скакуна. Езда на сумасшедшей скорости, мгновенные развороты, прыжки через ямы, езда на одном заднем колесе. А самое главное езда без рук, когда машина подчиняется не движениям кистей, а кажется, только мысли... Чуть-чуть наклон тела и послушное железо влечет тебя куда приказано. Чувствовали ли вы себя телепатом в эти мгновения?  Восторг! Непередаваемый восторг от того, что грубая бездумная мощь колес слушает все твои движения... Приблизительно тоже самое было со мной в полете ввысь!
Где дельтопланеру или парашютисту лететь резко вправо боком, тут же влево боком, не снижая скорости, то, пикируя, то, взмывая вверх, не ища восходящие потоки воздуха - стайка уток, к которой я пристроился, закипела страхом и бросилась от меня прочь. И долго шел я за ними в отдалении, но догнал,  приводнившись на птичьем базаре - огромном скопление уток на одном из пригородных озер.
Еще одно чудо! Кровь закипает от этого "шабаша" ведьм! Гуси кричат по-своему, взмахивая крыльями, чирки снуют беспорядочно, шилохвости взлетают и тут же падают в воду, кряковые крутятся друг возле друга. Все переговариваются - шабаш он и есть шабаш. Заберитесь на стотысячный стадион и увидьте забитый гол своей сборной в чужие ворота - ... Потрясающе!
Но утомительно! Устал, пора: уже под вечер меня позвала моя кровать.
Однако приключения сегодняшнего дня еще не закончились. Улетая от птичьего базара, я совсем расслабился и не стал набирать высоты. Идя на бреющем полете, я миновал кромку камыша, перемежающуюся впадинами обширных плесов...
Увидел-то я его увидел, но было уже поздно... Загорелось пламя на стволах и ко мне в объятия, с двадцати пяти метров наивыгоднейшей дистанции, летела дробь. Я даже слышал ее шуршание в вечерней тишине, видел, как она сминается от силы трения, разбрызгивая ошпаренные капельки воздуха по сторонам. С десяток дробин ударило в селезня, а штуки три-четыре из них о мою скорлупу. Я бы и дальше полетел, при этом моем состоянии, сооруженным «светлячками»  в меня можно было топорами стрелять – все бесполезно. Но дробь перебила кости левого крыла и нельзя уже было показывать охотнику полет утки с почти оборванным крылом, которое болталось бы не в такт полета. Я шлепнулся как подкошенный рядом с камышом.
Ого! Да он с собакой! А вот и она плывет! Нет! Пора сматываться... И я «снесся» собой на неглубокое дно. Охотнику сегодня достанется синтетическое подобие утки, но, клянусь углом моей комнаты, ни Павлов, гений медицины ни Менделеев, даже собравшись вместе, не смогли бы отличить ее от настоящей.
Везет так везет! Из огня да в полымя! Пока шел ко дну чуть не был надкушен... змееголовом. Вот уж чудище. Зубы как у зубчатой передачи – готов сожрать все, что двигается. Уплыл! Светлячков беспокоить не хотелось и, вымазавшись основательно в иле и почти приобретя цвет серой ночи, я понесся к дому.
Откуда она выпрыгнула? Из-за кустика у дороги. Лисица мышковала! Ночь услышала ее проклятье из-за сломанного верхнего клыка, но, прибавив скорости, я в это время уже был почти у своего подъезда. Мышкой шмыгнул к своей двери и мягкой плазмой пластилина залез в замочную скважину.
Вскоре я спал, и, наверное, видел сны.      

Вспышка!
Ночь! Почему опять ночь? Как их много, бесконечные нескончаемые вереницы темноты, устроившихся в очереди, поющих, или смеющихся, или кричащих в издевке крики или позволившие себе чуть улыбаться, насладившись своей жестокостью – хуже, чем дни. Или нет? Не помню, они перепутаны, они как один день... ночь...
Кусачая и манящая. Бездонная и отталкивающая притяжением мыслей, творящих действие на белом полотне, пардон, черном ночном полотне...
Она опять пришла, она где-то здесь! Нет! НЕТ!  Это невыносимо. Должно же быть, чтобы ее где-то не было. Зачем она? Зачем их? Где белые ночи? Где хоть одна из этих ночей? Для меня? Одну маленькую, пылиночку, ну хоть капельку в жизнь, белую, белую... Толи радостью, толи нежностью... Роскошь!..
Горят! Горя..я..я..т, полыхают огнем ступни, терпеть можно ли эти адские поцелуи?
- Да сойди же, идиот! Ты стоишь на костре!
Кто это кричит? Это она - белая ночь! Нет! Я не могу уйти, они не отлипают, они впились в огонь как кровавые пиявки и горят вмести с ними – с углями! Пахнет грязно, пахнет грязно тело и его не спасли когда-то от этого запаха даже святые жизни, таких как Жанна Д'Aрк, Д. Бруно и других мучеников, сгоревших гордостью, неотречением.
Как жарко, как душно, как душно страхом...
Вода, вода, услышь. Наконец-то, вода!! Почему костер не шипит? Почему кипяток? Почему водой кипяток поднимается по телу?.. Жжет, жжет силой струпьев, идущих по коже и отваливающихся ломтями вареного мяса.
Вилка и нож перед глазами, кисточка петрушки, листок базилика, веточка укропа. Две горошины, зеленые, мясо макают в соус ткемали... Мое? Нет! Нет! Я не голодный, нет! Живот не растет...
Монна Лиза! Портрет! На стене! На белой стене белой ночи! Она смотрит, она улыбается. Все пространство наполняется ее улыбкой! Я не Леонардо, я не Винчи! Должно быть только лицо, волосы и улыбка. Почему у нее растет шея? Шея Нефертитти? Это нельзя! Монна полнее! Почему прозрачное платье, почему гибкая талия?
Я не Винчи, ты опозналась, ищи его! Не расти, мне твоей улыбки до гроба хватит! Почему босая? Почему приближаешься ко мне? Нет! Не вставай рядом, здесь костер! Жжет...
Белая, белая ночь!!! Бе...
Вспышка!!
Нет! Не огромная, не всепоглощающая жаром! Не раскаленное в красное сковородка – всего лишь вспышка! Паутинкой ударившая, где-то там - по краям! Ударив, заставила вздрагивать, ударила загоревшейся ниткой, просмоленной, с дымом!..
Угол! В углу что-то похожее на огромное дерево. Не все дерево, а только верхняя его часть, часть пушистой кроны. И вся она скрыта паутинкой. Лишь бы не моргнуть! Неосторожный взмах ресниц и картина исчезнет! Сколько их уже потеряно!! И прекрасных, и скучных, и прогоняемых принудительно закрытием глаз! 
Запах хвои в маленькой комнате! Запах хвои слышен из угла! Паутина!
Паутина покрывалом, покачивающимся легким покрывалом слетает с дерева и падает на мою кровать, ставшую, вдруг, огромной. Паутина ложится слева от меня, источая свежесть леса, его терпкую грусть трав, свет внезапно открывшейся в чаще поляны.
Мне боязно взглянуть в ее сторону! Вдруг ее снова нет? Я с испугом скосил глаза влево... Фу... Можно моргнуть... Она сегодня пришла и не исчезнет! Когда это было в последний раз? Не помню! То ли был пьян, толи был с ночью...
Как она красиво спит. Легкая прозрачная простынь скрывает тело, оголяя до размеров мини юбки  только согнутое в колене левое бедро. Разметавшиеся волосы слегка касаются моей руки, к ней же прикасается и ее легкое спокойное дыхание...
Я не помню сейчас свое тело уставшим от нее, ее и мои волосы сухи! Зачем она пришла? Когда и зачем приходит и уходит? Это нас никогда не волновало! Паутина, упавшая на нее с веток не была моей сетью, не была решетками клетки, в которой мы сейчас поместились в комнате. И последние тысячи секунд, минут, лет, веков  я не знаю... хорошо ли, правильно ли это, что мы вместе. Я много старше ее, старше на столько, что неудобно об этом даже думать, не говоря уже о непонятных взглядов, которые как будто спрашивают: «Кто она ему? Дочь?? Богатый, плешивый старикашка!»
Я даже  не помню когда состоялась наша первая встреча, кажется, она зашла за какой-то ерундой, попала в нескончаемые разговоры с моими друзьями и ушла последней..., но это уже было утром. Ни моя, ни, наверное, ее жизнь с этого момента не изменились... Почти!
Просто в ежедневно от окружающего мира добавилось чуть больше осуждающих взглядов, да реплик с оскалами дурного смеха, иногда вздорных, иногда грязных и почти всегда пошлых. А где-то в сердце обжилась еще одна тоска о какой-то незавершенности... Чего-то, что уже обрело свое начало и иногда просит, что-то сделать с этим началом...
Когда же это было? Когда же мы виделись последний раз? Тихо!.. Она во сне что-то проворчала, беспокойно зашевелила губами и отвернулась к стене, сбросив легкое покрывало с тела. Жарко! Я невольно спрятал от наготы взгляд и машинально набросил на нее покрывало "хвойную» паутину.
Зря я согласился идти с ней на эту дискотеку. Это уже не для меня – не слишком выгодная для меня территория: одет не модно, музыка не медленная, минимум мыслей, максимум движения...
Она, наверное, утомилась сидеть со мной за столиком без дела, в этом грохоте бесполезно рассказывать свои сказки, а что может еще сказочник?? А может просто ей хотелось показать ему меня? А может просто ей хотелось показать мне его? А может ей просто хотелось прекратить незавершенность определенностью... Но это же невозможно! За этой придет другая, более близкая или более дальняя незавершенность, неопределенность... Разрешить то их может только одно – исчезновение.
Они танцевали... Она красиво танцует! Они танцевали не один танец...
Мы лениво обменялись колкостями с ним, когда он по ее приглашению присел за столик. Ее обидел анекдот о повесившимся колобке, про который все знают! Но я посетовал, что, к сожалению, все смеются над его лысиной, особенно имеющие прорежение на своей голове, а не над отсутствием у того шеи, что очень актуально для современных «качков», для которых мысль о суициде еще более невозможна, чем о томике стихов А.Блока. Ее пощечина оказалась неожиданно звонкой сильной и пришлась мне по носу. Наверное, это новый знакомый был ей все-таки дорог. Кровь хлынула, превратив мою рубашку в неприятное месиво... Она брызнула так сильно, что несколько капель разбилось и на ее теле, освобожденном в глубоком декольте.
Кровь, снова кровь, кровь и ...
Вспышка!
Весна! Скоро весна! Она уже здесь! В опавшем снегу, в длинных ручьях, в талой земле, ставшей способной больше пить влагу!
Сосна! Только что с нее кто-то тихой рукой сбросил паутинку и разбудил меня. Нет, меня разбудила весна! А иначе кто же сможет глухаря, жившего когда-то тогда, когда еще не было памяти, равнодушного от старости тысяч веков, заставить петь. Заставить во всеуслышание напомнить о себе там, куда спрятался, чтобы быть недоступным всем. Петь до самозабвения, до потери сознания, до утраты понимания необходимости жить!
О чем же поет глухарь? Зачем и кому?
Слушай:
«Голубое в фиалках небо,
Синевой отражалось в озерах.
До боли глаза сжимались,
Небес красоты пугаясь!
Как я могу не петь?
Звездам, созвездиям глянца,
Немому и черному небу,
Криков моих в восходах
Будет ли слышно песни?
Лес, наполненный хвоей,
Дышит, а мы в нем тонем
В дырках, сквозь листья крыши,
Дождь, как лучи, нам виден.
Стонут от ветра кроны,
Ветки бесятся с ветром.
В древнем лесу лишь тропы
Шагами крыльев моих пробиты!»

Стоп! Стоп! Что это?..
Нет! Показалось!

«Время в тягучем вихре
В месиво землю крошит,
Нет застывшей улыбки
У восхода на горизонте!
Нет у глухарки надежды
О будущем!
О будущем в легких планеты!»

Стоп! Стоп! Стоп! На этот раз не показалось. Подвела тебя, браток, сухая ветка, попавшая под сапог. Вот ты сейчас стоишь на одной ноге и боишься шевельнуться, боишься спугнуть мою песню! Что тебя мучает? Тоже что и меня? Любовь весны? Нет! Неотделимая, неистребимая в человеке страсть хищника! Не ты первый, который хотел у меня отнять жизнь. И не знаю, отдать тебе ее сегодня или нет?  Тебе еще далеко до меня! И уж больно песня хороша, сколько смогу допою:
«Бури, озера, реки,
Снег и вода в болотах –
Все это сила планеты...
Сила природы верит:
Сила неистребима!
Ей благодарен жизнью,
Прожитой мной не напрасно.
Нет у нее бессмертья,
Будет у всех завершенье,
Родившись, погибнет каждый!»

Ему до меня уже осталось сто метров. Вряд ли голодный, вряд ли я отнял у него кусок моего леса, вряд ли я склевал ягоды больше, чем он сможет собрать и унести, вряд ли я съел галечника больше, чем он увезет, что бы построить фундамент своему дому! Вряд ли, вряд ли, вряд ли!!! Зачем ему моя жизнь? Нет гордости у него! Нечем гордиться в убийстве!
«Я не пою отравы,
Нет сил у меня в ответы
Для дроби свинцовой кучи.
Пухнет земля планеты,
Пухнет от злобы ветра –
Смерти разносчик заразы,
Всех вы убьете люди,
За нас вас не спросят законы
И за себя ...не в ответе -
К себе вы хуже чем к птицам!»

Дурак! Выстрелил с семидесяти метров!  А я еще думал жить мне или нет? Нырнул как подкошенный вниз... и ушел над землей в свою чащу. Синяков заработал, один из них кровит, черт бы его побрал...
Несколько глухарок, невидимых ни мне, ни охотнику, захлопнули крыльями свои амбразуры и тоже улетели в глухоту леса.
Жаль песню прервал!
Тишина!

Вспышка!!
Сильная! Горькая! С неприятно знакомым запахом убийства! Огонь вспыхнул не только в глазах, но и в теле, пробежал по нему волной, ударом зацепил сердце, расшибся на капли от удара в голове и рассыпался брызгами по всей вселенной...
Ток! Глухариный ток! Безумство весны...
Я глухарь... Токующий глухарь!
Но почему же у меня все лицо в крови? Веки не поднимаются, правый глаз ничего не видит. Была какая-то вспышка, как будто удар, удар обухом по голове. От него я свалился с ног, как брошенный вилами на землю сноп. Невозможно шевельнуть ногой, малейшее движение зовет боль, которая, дойдя до какого-то предела, снова швыряет меня об землю в бессознание. И снова... яркая точка электрической дуги вырастает, поднимается ввысь огромного потолка, зажигаясь там подвешенной люстрой, в которой горят миллионы огней кипящего масла и...  Все это валится шипящим содержимым на меня.
Только крылья еще чувствуют силу!..
Спокойно! Очень тихо и медленно, не резко, плавно, как будто гладишь котенка, начинай разговаривать с болью... Бесшумно и шепотом убеждай ее не взрываться...
Разрешает, наверное, убедил... Разрешает мне сначала потихонечку сжать когти, а потом уж, совсем неохотно, подтянуть ноги к животу... Все... Еще несколько секунд и «нокдаун» будет побежден.
Так что же произошло то? Где? И кто я? Я не помню себя с когтями. Оглянулся по сторонам... Понятно... В плывущем тумане от боли разбитой головы рисуется картина. Тема раритетов не окончена – эндемики воюют... Глухариный ток!
Стой! Стой, не уходи, двойное сознание, мне вместе с тобой будет легче воевать с ними... с глухариными противниками, борцами за любовь, набросившуюся неведомой силой на них весной! А если и не бороться, то хотя бы дать себе, своему сознанию, уйти из битвы и остаться в живы ...хр ... хр...
Темно! Тьма веков, тьма лесов тысячелетий правит мной, моими силами, моими инстинктами и возможностями. Весь я в это весеннее время грозная сила, страшное оружие, все мои устремления подчинены и направлены только на убийство на току. Иначе еще одна весна пропала, иначе еще о тебе скажут, что не сильнейший, иначе еще не твое потомство будет смотреть за лесом – слабак не выживает в тьме будущих веков!
Так почему же я в крови, что произошло?
Он шел на меня смело и открыто, не боясь ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, как будто у них его не было и не планируется. В нем была уверенность молодости и правоты, его тело было налито мускулами для может быть его последнего боя и только такая решимость могла бы позволить ему победить меня. Он мне был симпатичен, искренность его желаний и мыслей не может не покорять – даже врага.
Гладиаторы! Гладиаторы поневоле – узники весенней чумы. И сатрап этот, чума – есть не что иное, как бешенство пробуждения леса от спячки. И становится он самым непримиримым участником и свидетелем этих страшных боев. Ежегодно он калечит нас и заставляет искать сильнейшего. Трусы не должны рождаться...
Мы сближались друг с другом с открытыми забралами, готовясь к бою без злобы, запугиваний, предполагающих унижения. От моего внимания не ушло, что он уже успел оценить мои возможности, а может это ему удалось сделать и раньше, когда, еще, будучи глухаренком, видел меня на токах. Страха я в нем не чувствовал, но и уверенности в абсолютной победе не виделось. Да... Не жалко если ему достанется ток. Вот расстояние между нами сократилось до полуметра. И я, и он, и, кажется, весь лес приготовился к нашему первому встречному броску. Но...
Что-то зашумело сзади и... И я познал ... «люстру»... Вы помните о кипящем масле.    
Пошатываясь, я поднялся и огляделся. Бешенство завопило во мне, каждое перышко перьев завибрировало, как на ветру. Все болячки как будто исчезли – такова была сила ненависти спеленавшая меня в свои объятья после того, что я увидел.
Мой прошлогодний основной противник дрался с моим же, но сегодняшним. Это он свалил меня подлым ударом сзади и свалил тогда, когда я ничего не видел в пылу начинающейся драки с молодым претендентом. Получив  прошлой весной пинок, он  исчез тогда не только с тока, но и в нашем лесу его весь год не было ни слышно и ни видно. Проявился... природа свое взяла, желание победило честь, которой может быть в нем никогда и не было!
Трус есть трус! Стоило ему увидеть меня, с залитым кровью глазом, распушенным от бешенства хвостом, он ... испарился, схороненный утренней темнотой леса. А сделал это так быстро, что его противник остолбенел от неожиданности... Но... Гладиаторы бьются до тех пор, пока на арене не останется только один из них.
Бешенство прошло, уступив место необходимости оценки своих возможностей для борьбы. Голова гудела, глаз почти не видел – кровь еще сочилась из него, каплями падая на землю. В таком виде я  просто не вышел бы на состязание, но, пока я лежал, и отходил на земле от увесистого «подарка», эти два петуха умудрились основательно потрепать друг друга. Молодой волочил по земле перебитое, видно очень крепким клювом, крыло, а старый, я успел обратить внимание, покинул ток «сбросив» одну ногу – наверное, сил не было, ее поврежденную, держать в полете привычно.
Но все равно, надежды на долгий бой у меня не было. Если взвешивать потери: его перебитое крыло и слегка пошатывающуюся от усталости походку с моей разбитой в кровь головой с почти невидящим, заплывшим глазом - то мои шансы были далеко не мои. И рассчитывать приходилось только на один удар, удар, в который придется вложить все силы, все мои осколки памяти о поединках... И он у меня был, сколько я до этих пор воевал, я не видел, чтобы такой удар кем-либо применялся. Откуда я им овладел я не представляю, но, понимая его сокрушительную молниеносность и силу, старался часто не применять – слишком много неважных зрителей, похожих или таких, которые захотят походить на моего прошлогоднего соперника.
Но сегодня пришел этот редкий час. Стоп! Осторожно! Вот уже и он двинулся ко мне, подходя слева. Надо экономить силы, ни в коем случае не приближаться к нему навстречу, только чуть-чуть необходимо развернуть тело, чтобы не ослепший глаз смотрел в его клюв. Вот сейчас он встанет в стойку, замрет на мгновение и бросится, чтоб впиться мне в шею.  Так делают, как правило, все глухари. Делаю вид, что готовлюсь к тому же, иначе можно спугнуть его бросок.
Наконец-то! Вот он весь собрался, чуть присел для пружинного прыжка... Мне, хоть и не просто, но приходиться делать тоже самое. Готово... Тело его оттолкнулось от земли, на мгновение поднялось над землей и горбоносым копьем-клювом устремилось в намеченную им точку...
Как мне сейчас будет больно...
Я знаю ее, разрывающую жилы, открывающую бездну...
Лишь, хотя бы на долю секунды, после этого кошмара сознание на покинуло бы меня... А смертоносная «пика» приближается... Осталось несколько сантиметров... и ... Мой прыжок!.. Не ему на встречу, а невысоко вверх. И вот его удавка вцепляется не в тонкую длинную часть шеи, а рядом – там, где вырастает основание плеча, переходя в шею...
О, боже, все-таки как это больно... Что же получилось? Я в прыжке над землей... И мой, не менее чем его страшный клюв, завис над головой молодого петуха... В эти секунды мое тело не гибкая шейка, а стальной молот с острым наконечником с огромной силой сверху вниз, а не сбоку, как он, сокрушает его череп. Мы валимся почти одновременно, он, вырывая из моего плеча перья и кожу, и я, еще более ошалевший от добавленной боли. Через мгновение оба вскакиваем!
Стоит... Стоит, что бы черт его побрал... Крылья опущены до земли, из головы струйкой стекает на землю и вырастает лужица «бардо»... После такого удара до этого еще ни кому не удавалось устоять... Делаю ложный шаг, эмитируя атаку, пытаясь вызвать ответную реакцию... Ноль эмоций!
Вспышка...
Амфитеатр... Опилки в крови... Опилки желтые, солнце желтое, ограда арены желтая и оттого кажется, что светило сошло с небес  и жжет где-то рядом. Гул – нет! Крик – нет! Рев... Тысяч глоток зрителей... лица, искаженные страстью, жаждой крови, возможностью видеть скорую смерть... Пальцы показывают убить, пальцы показывают лишить жизни, пальцы, пальцы, пальцы, но не лица. Не сосчитать этих пальцев. Кто вниз? Кто вверх? Нет таких – за кровь уплачено!.. Он лежит с окровавленной головой – из шрама у виска течет красная водица, пачкая желтизну опилок... Как много одежд в белом... А он без сознания, в шоке от удара... А он хорош. 
Замахиваюсь, мечем, и ... бросаю его на землю. Устало иду к воротам, едва переставляя налившиеся свинцовой усталостью ноги. Пот смешался с кровью из разбитой брови и какая-то еще соленая вода – все это растираю по лицу...
Кто-то бросил платок... Наверное, чтоб вытерся. Поднимаю лицо вверх и вижу глаза. Я их никогда не забуду, из миллионов смогу найти и узнать...
Еще один платок, еще, еще и еще...

Вспышка!
Она тут! Ой, как не правильно! Тут?! Нет, конечно! Не так! Она где-то здесь! Рядом! Кто помнит и чувствует, тот знает – она где-то здесь!  Она неотвратимая и бесконечная! Как восходы! Как закаты! Нет не восходы! Восходы не помнят! Как закаты, хотя и закаты забывают. Но тот, кто среди них и в них живет, то помнит, тот знает – он старый, старость знает! Вся моя жизнь в закатах... Но она все равно здесь...
Ночь! Как темно!
Я умру!
Я умру сегодня! Этой ночью, другие мне надоели! Я бы умер и среди них, но, наверное, забыл это сделать, память последнее время стала не к черту. А эта ночь мне даже чем-то очень приглянулась...
Что за скрип! Амбразура открывается, как долго ее не было слышно. Из нее льется свет, чуть высвечивая чье-то лицо. К ним добавляется голос: «Он умрет! Он действительно умрет!»
В это же мгновение открылась вторая амбразура, странно, ее раньше никогда не было и хриплый голос коротко выкрикнул: «Врет!» Как бы боясь последствий, окошко тут же захлопнулось! И этим же голосом, но уже из-за закрытой амбразуры, надрывным криком раздалось: «Да уж лучше бы умер! А то, то наводнение, то пожар! Да и наводнение то не как у людей бы – вниз, а то и вверх и вниз, и пожар так же! То ноль один вызываю, то горводопровод. Что завтра то будет? Из-за него скорую помощь по устранению локальных землятресений скоро откроют!» Голос вырос до визга: «Кто мне будет ремонт делать? У меня свадьба послезавтра, а на стенах подтеки!»
Голос из той амбразуры, что не закрывалась, говорил более спокойно: «Умрет! Чует мое сердце!»
Они вели разговор как будто меня не было и я делал вид, что не слышу их беседы. Я просто думал: «Умру? А диагноз? От усталости ночей! От нервов сумасшествия? Да нет, просто не надо было прыгнуть в замахе! И зачем мне это понадобилось? А как не просто было совершить этот прыжок! Где ты видел полет? Где ты видел мечту? Что такое счастье? Где радость и смысл жизни? В ней!  В полете, да еще замахнувшись!
Вторая амбразура мгновенно открылась. Причем так неосторожно, что я даже увидел открытый рот, который не закрылся до тех пор, пока не потребовался ответ на реплику голоса первой амбразуры: «А ведь он умрет! Он то оказывается, прыгнул!»
Рот второй амбразуры заверещал: «Чтоб он сдох на замахе! Лучше бы пнул! Идиот!»
- Его надо спасать! Где она? Как ее, толи Джоконда, толи  Нефертитти?
- Да какая там Монна, знаю я ее! Живет на другом конце города! Встречаются раз в четыре недели, даже не пересмотрятся толком и уходят друг от друга!
- Иди! Сходи за ней! Умрет ведь! Не к чему это!
- Как я пойду? Он весь свет в городе отключил! Все такси в пробках, только ведь пешком можно добраться!
- Тебе что? Его смерти надо? Гнида!
- Ну, ты и поросятина, чуть не визжишь только. Иду, иду! Только уж ты, пожалуйста, не замахивайся пока и не прыгай!
Амбразуры захлопнулись. Где-то пропели несмазанные петли и все стихло.

Тишина! Сколько прошло время никто не знает. Вдруг, хлопает окно амбразуры и раздается крик: «Сосед! Где ты? Я вернулся! Жив ли тот, что на кровати?»
Со скрипом открывается вторая амбразура и в ответ звучит сонный голос:  «Да кто ж его знает, может и жив еще! Почти уже ночь кончается! Ты где столько пропадал? Как! А почему без Монны Лизы?»
- Нет уж! Теперь, если захочешь, сам иди! - его голос явно дрожал.
- А ведь оттуда добираться не менее полутора часов! Мог бы за это время, и успокоиться, - подумалось мне.
- Успокоишься тут с вами на веки! Поменяюсь, клянусь, поменяюсь, - бурчала амбразура, отвечая на непроизнесенное вслух утверждение
- Он как будто подслушал, конечно, подслушал, вот свинота, ни куда от них не деться, - опять отреагировал я мысленно. Вновь заговорила сонная амбразура:
- Ты хоть толком-то расскажи, что там произошло. А то дрожишь весь, аж мне стало неспокойно!
- Че рассказывать-то!? Туда бы тебя, - пауза, - Ну, ели дошел, все ноги посбивал в темноте. Черно на улице, как будто глаза повыкалывали. И только изредка дорогу освещала или встречная или попутная машины – это, наверное, те, которые ехали к своим пробкам, или только что выбрались из нее.
     Дом то сразу нашел – он единственный во всем городе, где был свет в окнах. Подъезд темный, с отпавшей от стен из-за соли на первом этаже штукатуркой. Вроде не высоко! Всего-то второй этаж, а добирался, не поверишь, как пешком на небоскреб. Ступенька за ступенькой, последние уже чуть ли не ползком преодолевал. Кто выдумывает эти страсти? По голове надовал бы, - он приоткрыл амбразуру пошире и выразительно посмотрел на меня, сделав страшные глаза. 
Собеседник посочувствовал:
- На небоскре..е..е..б! Что? Так долго?
- Да нет! Так устал! Не мешай! Дай дорассказать спокойно!
- Ну-ну!
Я тоже в поддержку прокашлялся!
- Ну, так вот, звоню! Только нажал на кнопку звонка, как из-за двери сразу послышался запах дезодоранта, тонкий, терпкий запах французских ароматов. Как будто это кнопка звала не живущих там, а выплескивала запахи, приятные, надо сказать. Хорошо, хорошо, не буду отвлекаться. Ну, так вот! Звонка-то не раздалось, но, несмотря на это какие-то шаги зашуршали по полу, а через мгновение и распахнулась дверь!
На пороге в легком халатике, который подчеркивал идеальные формы тела, стояла Джоконда! Тапочки огромные, одеты на босую ногу и утопали в ворсистом ковре. Сонное лицо было одето в маску доброжелательности, может быть пристрастному посетителю показалось бы, что в слегка равнодушную. Длинные волосы чуть завивались у плеч.
- Я вас слушаю, - раздался ее спокойно-нежный голос, - что-то случилось? Вы, наверное, долго шли, ботинки сильно запылились!
 От растерянности видеть живой легенду я не знал куда себя девать. Я топтался, переминаясь с ноги на ногу и наконец-то выдавил из себя:
«Он зовет! Наверное, умрет! Сегодня...»
Ее лицо мгновенно изменилось, претерпев оттенки от удивления до страха и ужаса.
- Не может быть, - только и услышал я негромкий шепот, как она в то же мгновение исчезла в одной из комнат. Не зная, что делать дальше я все-таки решился пройти в коридор. Он оказался неожиданно для наших планировок довольно просторным. Стена слева, стена справа – у нее то и стояло огромное от пола до потолка зеркало. Вдоль этой же стены устроилось несколько открытых дверей, но из входной двери, у которой я устроился, нельзя было увидеть и понять, что в них происходило. Не было видно ни места для обуви, ни для телефона, ни крючков для ключей. Обои мягких тонов бежевого приятного оттенка предполагали неплохой вкус хозяйки и мирную обстановку при встречах.
Не успел я обо всем этом подумать и оценить, как следует, как она уже влетела в коридор одетое в черное с блестками платье – не стоит говорить, что оно совершенствовало ее талию до беспредельности. На ногах ее уже сияли чистотой красные босоножки на высоком каблуке, которые удлиняли и так длинные стройные ноги, а в правой руке, на чуть согнутом локте висела красного же цвета сумочка крокодиловой кожи.
Чуть приблизив лицо к зеркалу, она сделала несколько мазков кисточкой, которую держала в свободной от сумки руке... Лицо божественной Монны Лизы, которое просто не возможно сделать красивее, стало...  Если в раю такие лица, я хотел бы там хоть изредка появляться. Это были разницы между глянцевой черно-белой фотографией и живой обвораживающей Монной. Теперь-то мне стало понятно, почему он зовет ее все время, злыдень, и даже во сне не забывает вскрикивать ее имя (он опять бросил на меня испепеляющий взгляд).
Но вот, она, всмотревшись в какую-то точку в зеркале, отшатнулась от него, чуть сморщила брови и, мне показалось, что в ней что-то изменилось. Она выпрямила и так прямую спину, чуть вздернула подбородок, прошла мимо меня, и зашла в какую-то из комнат. Понятно, что в это время я просто не мог оторвать от нее взгляда. Спустя мгновение она снова вошла в коридор, почему-то очень внимательно посмотрела на меня, честное слово у меня даже дрожь пробилась, пальцы кисти до сих пор не успокаиваются. А после этого, то ли удовлетворив какое-то ей только известное любопытство, сделалась довольной моим видом и произведенным эффектом, произнесла, причем, когда говорила, стала смотреть на меня абсолютно без интереса, как будто меня и не было:
- Доволен??, - после чего отвернулась от меня, устало прислонилась к противоположной к зеркалу стене и отрешенно сказала, -
- Чтоб он сдох!!
Прошло не более нескольких мгновений, в которых она исчезла, свернувшись струйкой дыма, которая повисла на стене, повисла с тем же приятным ароматом, который был разбужен мной кнопкой звонка.
Я обалдело всматривался в то место, где она только что стояла, а сейчас висели только зыбкие символы ароматов. Но вот неразборчивые силуэты чуть качнулись, их притянуло к стене вплотную и они обратились в глянцевый портрет Монны Лизы-Джоконды, конечно в современном исполнении, только что виденном мною в живом виде. Невольно я сделал несколько шагов из своего угла, чтоб рассмотреть изображение поближе. Лучше бы я этого не делал и ушел сразу, но!..
В ее левом глазу, в сужении, которое у каждого человека живет ближе к носу, появилась жирная черно-красная точка. Она стала увеличиваться. Не быстро, но выросла до размеров березовой почки и формой напоминала ее же.
Грохот испугом ворвался в мои уши, наверное, это символизировало вскрытие почки, но шум был столь неожидан и раздался почему-то из какой-то из комнат, что у меня подкосились ноги. А по глянцевой фотографии, по щеке стала выкатываться красная капля. Капля была неоднородного цвета.  Она то, убыстряясь, то совсем медленно текла, оставляя размазанный след и пугая то бардовоо-красным оттенком  - крови, то черно-матовым – туши. Ресницы, вдруг, удлинились, загнувшись острыми коготками и, закрывшись на мгновение, резко открылись, обдав меня какими-то брызгами.
В это же время зеркало, вдруг, ожило. Оно покрылось множеством  трещинок, причем трещинками очень правильной формы, такими, которые вырастают на такыре заполненным водой, после того, как она высохнет. В не меньшей степени им можно было бы определить похожесть соответствующую пчелиным сотам.
В это же мгновение, а может в мгновение грохота, когда лопнула почка, из этих сот потекла кроваво-желтая жидкость. К моему ужасу эти цвета в ней не смешивались никаким образом, а эта плазма, стекая на пол, стала приближаться ко мне. Там же где она протекала шло легкое потрескивание и над ней поднимался дымок – ворсинки ковра погибали...
В испуге я вылетел из этой квартиры. Как до дому добрался – не помню!
- Ну-ка, ну-ка!, - раздался требовательный голос из соседней амбразуры, - посмотри-ка на меня!
Беглец высунулся из окна и через несколько секунд голос, задавший вопрос продолжил:
- А не болел ли ты в детстве корью?
Ходок неуверенно ответил:
«Не..е..т!»
- Ну, так глянь теперь на себя в зеркало, у тебя все лицо в оспинах!
Кто-то с визгом завыл за амбразурой диким воем:
- Поменяюсь! То этот умирает! То та издевается! То гнидой называют! Поменяюсь! Уродом сделали!
Пока же он там жаловался на судьбу, вторая амбразура открылась полностью, из нее высунулось довольное приятное лицо и его губы прошептали вопрос:
- Ты зачем его мной отправил к ней?
Я помолчал, потом, слегка покраснев, признался:
Понимаешь, уж очень я по ней соскучился! Думал, может, поддастся на обман! Это я был в нем, ее им для себя видел, а она догадалась, обиду она на меня держит. Ты скажи своему соседу, через две недели оспа пройдет!
Голос завыл еще пуще:
- Две недели, о, проклятые, о, кошмар. Чтоб сегодня свершились ее слова! А я все равно поменяюсь!
Голоса исчезли, оставив открытыми амбразуры... Пришлось встать и самому закрыть их дверки.   
 
Вспышка!
Тишина!.. Гулкая, как в бочке!.. Потом шаги! Снаружи! Такие же гулкие, повторяемые эхом гулкой бочки и даже, как будто, шлепают по воде. И от того кажется, что их отзвук уносится в колодец, где ударяется о дно и после этого достигает моих ушей всей этой суммарной какофонией черно-белого. Шаги остановились! Остановились у моей камеры, я это знаю, знаю потому, что рядом ни кто не живет и к ним не ходят принести есть или пить. Потом раздался «перезвон колоколов», переливчатый звук звенящих друг о друга ключей, нанизанных на одну связку и, чуть погодя, легкое ворчание визитера...
Наверное, новенький – еще не все ключи выучил наизусть. Он долго и со звоном перебирает их, желая подобраться ко мне ближе, а в это время капли бьют о лужи, как маленькие барабанные палочки. Палочки, стучащие по натянутой голой коже нервов. Так бывает всегда, когда приходит надсмотрщик. Он как будто вскрывает не дверь ко мне, а дрожь дождя капели, побивающей барабанными палочками воспаленный мозг...
Наконец что-то щелкнуло после скрежета несмазанного железа ключа о несмазанный замок и смотровая амбразура приоткрылась. Глаза гостя уставились в мои, а рот, почему-то мне показалось, живущий независимо от глаз, провещал: «Так это ты прыгал? Давненько я о тебе слушал! Не поверишь – рад познакомиться!»
Он достал алюминиевую миску и швырнул ее мне в камеру. Запахло, толи прогорклым пивом, толи баландой из дешевенькой пищи. Губы из амбразуры хрюкнули и исчезли. Дверка захлопнулась, звуки в коридоре повторились, удаляясь! 
Еда осталась нетронутой.
Какое маленькое окно, какие толстые и шершавые прутья. Они закрывают и так не очень большое небо! Почему я не астроном? Как бы мне хотелось рассказать о крошечных звездочках, которые часто, очень часто, оставались со мной наедине и были единственными свидетелями моих переживаний, чаяний и мечтаний. Они тихи и задумчивы, они спокойны и никогда не перебьют ни словом, ни жестом и лишь изредка, или, восхитившись, или огорчившись вместе со мной, падают в землю, выражая согласие или безмолвный протест моим словам и мыслям. Они холодные и неприступные, когда мысли о них холодны в отречении, они жарко слепят и жгут в страшных объятьях, когда приближаешь их  к себе против их воли.  И это только очень не задумывающимся кажется, что они молчаливы – нет же!
Нет большей силы во всей вселенной, чем приказ звезд! Приказ придти к ним, увидеть их яркий свет, побеждающий миллионные парсеков пространства. И рвется к ним душа каждого и страдает от бессилия, порожденного неразумностью. Неразумностью владык государств жалеющих хлеба ученым, жалеющих время на создание мирных ракет, жалеющих золота для тех стран, которые уже были на Луне и протягивали руку к Марсу и Венере. Остынет Земля и надо будет народу планеты идти ближе к Солнцу, там будущее наших потомков, до тех пор, пока не посетим с визитом какой-нибудь звездочки и она скажет нам: «Здравствуй!».
В моей камере все неподвижно. Все, кроме звезд, только они движутся, но даже и их перемещений мне не всегда видно. Или назойливое облако запрячет их одеялом или солнце ослепит меня, сделав их невидимыми. И... тогда, снедаемый неудовольствием от безмолвного замирания, я начинаю бегать по камере...   
Стоп... Шаркающие шаги... Как будто идет древний старец, ни одной перестановки ног без того, чтобы не коснуться пола. Вперед выбрасывается не пружинящая икроножной мышцей нога, а бедро, которое за собой тянет голень и стопу. Это идет старший из надзирателей – у него единственного из всех охранников кобура с пистолетом, прикрепленная с левой стороны на поясе и он единственный кто чуть приволакивает ногу. Обостряющиеся чувства в лесу, где они нужны, чтобы бороться с возможной опасностью и предупреждать о ней оживают и в камере, но не из-за опасности, из-за «спокойствия» обездвиженности.
Перепутать эту походку невозможно, только он так ходит, это очень быстро научился различать мой слух. Он не стар, не улыбчив, лицо серое, наверное, чем-то болеет, а может просто профессиональная «болезнь» – недостаток солнца в этих катакомбах сделают лицо кого угодно серым.
Ключ воткнулся в дверь с ужасным грохотом. Вряд ли это соответствует действительности, просто я стал отвыкать от звуков, надо хоть изредка стучать по полу или по стенам миской, а то так от испуга можно и инфаркт прихватить.
Какая странность человек! Обездвижен, спеленат бездействием, во рту с «кляпом» невозможности быть услышанным за пределами стен, а все думает о своем здоровье, о продолжении себя даже тогда, когда он уже забыт всеми, и не нужен по сути уже даже сам себе! (А все на планете, не в таком-ли состоянии мы, обманываясь общениями с себе подобными войнами и потоками грязных словоизлияний?).
Он вошел в дверь, раскрыв ее полностью и, казалось, заполнил все пространство собой. Это не мудрено, желание всех моих чувств вновь пожить полноценной жизнью, хотя бы для того, чтобы оценить присутствующего и создало для меня иллюзию этой заполненности. Глаза пробежались по его фигуре, уши навострились на восприятие звуков, обоняние улавливало тонкую струйку одеколона, которым было сдобрено его всегда бритое лицо.
 Что же увидели глаза? В чертах лица, не в каждом в отдельности, а в их совокупности чувствовалась какая-то торжественность, какое-то довольство от чего-то порученное ему и только ему. И даже было видно, что это скрывается, как это бывает у не очень профессиональных актеров – кажется, все сделано для сокрытия и мышцы лица обездвижены, и глаза отведены в сторону, и поза непринужденна, но все это чуть рисовано, чуть-чуть  напряжено и... выдает посетителя: «Он сегодня хранит тайну, тайну, которая возможно соотносится с моей судьбой.»
И возможно эти события произойдут уже сегодня или завтра – не частый гость у меня старший надзиратель. Он постоял несколько секунд молча, наслаждаясь своим торжеством свободного человека над сокамерником по планете. Но, увидев, что мой взгляд потух, он слегка скривил презрительно губы, видно поняв, что я догадался о его возможной миссии и что это несколько снижает его значимость или хотя бы значимость того, что должно скоро произойти, процедил сквозь зубы: «На выход!»
Если посещение, этого надсмотрщика было редкость, то уж прогулки - как деликатес. Я, пряча обрадованность, засуетился, стал одевать ботинки на босу ногу, поправил кровать, заправил за пояс рубашку и слегка трясущимися руками причесался пластмассовой расческой наугад – зеркала в камере не положено, режущий инструмент. Опустив глаза, проскользнул мимо надзирателя и вышел в коридор. Он ступил за мной не спеша, лениво закрыл дверь и только после этого мотнул головой в направлении движения, предлагая идти первым.
Шли мы по длинному, теряющемуся в темноте коридору и, почему-то, в обратную сторону от того направления, из которого меня когдатo привели в камеру. Шел я неспешно, но уже через некоторое время меня, что-то стало беспокоить, что-то неотвязное заставляло вспоминать, какая-то неувязка, разноголосица, вмешавшаяся в  привычность  обыденного состояния. Сделав круг в памяти, эта неотвязная мысль снова и снова заставляла обновлять пыль разума, желая вспомнить: «Что же это?» Все знают, как хочется вспомнить название давно сошедшего со сцены шлягера или имя исполнителя, вдруг, прозвучавшего в мозгу. Этот нескончаемый вопрос может свести с ума! Фу... Вспомнил!
  Шаги! Шаги надзирателя изменили свой характер. Они уже не были шаркающими, а, наоборот, бесшумными. Невольно я оглянулся, чтоб убедится та ли персона идет за мной...
- Не оборачиваться! - прозвучал резко и отрывисто его голос. И насколько мне удалось заметить, то действительно, походка его стала собранной, по спортивному слегка подпрыгивающей и одновременно осторожной.   Любого на моем месте это событие заставило бы насторожиться, насторожиться и так же приготовиться, к чему-то непредсказуемому.
Это заключение тем более нашло свое подтверждение в том, что мне удалось заметить приоткрытую кобуру с пистолетом, и, невероятнейший случай для всех надзирателей, а для старшего в особенности, - верхняя пуговица рубашки была расстегнута, о чем говорила явная складка  над слегка приспущенном галстуком, рубашка морщится только в случае отсутствия пуговицы или когда ее не застегивают.
В камере его амуниция выглядела идеально.
Вдруг. Прозвучал какой-то скрип. Причем его неожиданность была столь необычной оттого, что никакого даже подобия дверей ни слева, ни справа по коридору не было. И только чуть позже, правильнее сориентировавшись по звуку, я поднял голову.
На совершенно гладкой кирпичной нештукатуреной стенке приоткрылось небольшое оконце, которое до этого было невидимым и замаскированным под кирпичи стены. Я бы прошел мимо и даже если бы вглядывался в этом полумраке, то все равно не увидел бы его. Сколько,  интересно, их уже было на моем пути, ушедших и неопознанных, неужели им так интересна эта скрытая жизнь?
Из щели этого оконца раздался яркий свет и чей-то звонкий голос:
- Сегодня!! – произнесло оконце и захлопнулось.
Ошалело я стоял и смотрел вверх и, несмотря на недавний запрет, вновь  с интересом оглянулся на надсмотрщика. На его месте я бы расхохотался, до того был мой вид растерян и смешон, теперь мне стало немного ясно, почему он в камере был торжественен...
Но то только чуть скривил губы и помахал пистолетом в сторону нашего движения. Мы пошли дальше. Не буду врать, не представляю, сколько еще прошло времени, но, вдруг, перед нами открылось небо. Это произошло почти не замеченным, потому что стены слева и справа оставались прежними: из кирпича, очень-очень высокими, гладкими. Задрать голову вверх меня заставила потеря затхлости в окружающем нас воздухе, чуть прибавилось сежести, но светлее не стало – еще было очень раннее-раннее утро.
Любое изменение обстановки заставляет подопечного обращать на это внимание того с кем идешь рядом. Я вновь оглянулся, но, видимо понимая мое непроизвольное желание поставить его в известность, «партнер» не зло, но по-прежнему строго повторился:
- Не оборачивайся!
Рукоятка пистолета уже была не в руке, а торчала над его поясным ремнем. Спустя чуть мгновение, но уже слева вверху раздался приблизительно такой же, что и ранее скрип и когда я поднял голову, то из приоткрытой амбразуры услышал:
- Так это тот, что прыгал? Ну, подожди же, не мешай, мне тоже хочется посмотреть!, -  какие-то тени замелькали то, скрывая, то, вновь обнажая свет из окошка и два глаза, наверное, других, уставились на нас.
- Нет! Это не он! Это тот, кто замахнулся. Какой он старый, хотя и симпатичненький! А надсмотрщик-то, надсмотрщик – все тот же. У, злыдень!
Что-то опять за оконцем замелькало  и уже первый голос продолжил:
- Говорят, что он совсем сбесился... Это и тот, что замахнулся и тот, что прыгал! Чего только не бывает... А правда, надсмотрщик как смотрит-то! Гляделки колючие какие!
Короткая пауза и вновь второй голос:
- Хватит! Хватит! А то и беду нетрудно накликать, - и уже из почти закрывшейся амбразуры, мне удалось услышать один из их голосов, -
- Жалко, что сегодня, говорили-то, что завтра!, - и окошко захлопнулось, чтоб снова слиться с неизвестностью гладкой стены.
Сколько мы еще прошли, я не считал ни шагов, ни времени, но в ушах, сначала очень тихонечко, а потом все с более и более нарастающим тоном зазвучала какая-то мелодия. Совершенно однотипная и до боли знакомая. Но слегка ошарашенному событиями, мне так и не удалось ее расшифровать. Не удавалось до тех пор, пока она не превратилась в известную всем музыку прерывистой сирены, обычно включаемой параллельно с синей мигалкой, устанавливаемой на спецмашинах.
Ее крик требовательно разносился в пространстве и звучал откуда-то из-за кирпичной стены слева. Скорее слева сзади. Звук становился все ближе и ближе, усиливался по мере приближения, пока не превратился в несмолкаемый вой, обжигающий уши. Чуть повернув голову я скосил глаза и посмотрел на реакцию охранника. Кажется, он так же был в недоумении и стоял с пистолетом в руке, слегка провожая им несущийся из-за барьера звук.
Вдруг, раздался грохот удара чего-то очень тяжелого о тяжелое. Удар сопровождался скрежетом и неожиданно замолчавшей сиреной. Но все-таки о был такой силы, что невольно заставил и меня и «напарника» повернуться в его сторону.
Машина, а это была она, пробила стену сзади нас. Была она какой-то очень старой марки, с откидным верхом и красного цвета. Проделав таким оригинальным методом, пролом в стене, она резко развернула вправо и чуть проехав по коридору, остановилась.
Я невольно бросил свой взгляд на пластмассовые электронные часы, висевшие у меня на левой руке. Циферблат показвыл «06.22».
Когда машина, завизжав тормозами, остановилась, водитель оторвался от руля, развернулся в нашу сторону, схватил с заднего сидения автомат и ... тот застрочил, как швейная машинка. Пули зацвиркали по кирпичным стенам, отражаясь то от одной, то от другой, а я шлепнулся в лужу, в которой стоял в это время и которая, наверное, набралась после недавно прошедшего дождя.
Работа автомата прервалась двумя пистолетными выстрелами.
Когда я поднял голову, то увидел завалившегося набок стрелка и, что меня очень удивило, это то, что желтый номер автомашины, сверкающий флюорисцентным цветом лимона, был таким же, как и показания времени на моих часах – «06 – 22». Надо же, бывают же такие странные и невероятные  совпадения, но еще больше удивляло и, черт побери, радовало, что я еще способен обращать внимание на такие мелочи.
В это время надзиратель осторожно приблизился к машине, выключил зажигание не прекращавшей утробно урчать машины и, помахивая пистолетом, проворчал:
- Старею – только со второго выстрела!
Я понуро промолчал. Но в ответ ему распахнулась и тут же захлопнулась амбразура, успев, чьим то сиплым и хриплым голосом, скорее всего простуженным после холодного дождя, прокричать:
- Тебе лишь бы стрелять, Ирод!
Охранник усмехнулся, погрозил в сторону хлопнувшего окошка оружием и пошел не спеша в мою сторону. Перед тем как подняться  с брусчатки земли, я еще раз бросил взгляд в сторону машины. Каково же было мое удивление, когда я увидел на номерном знаке цифры не «06 – 22», как это было перед перестрелкой, а «06-44». Против воли я взглянул на свои часы – 06.24.
Черте что! Я еще раз перевел свой взгляд в сторону машины. Вдруг цифры номерного знака погасли и вместо них высветилось слово:
- Завтра!
И в это же время рука потерпевшего чуть шевельнулась, толи от ветра в образовавшимся проломом машины сквозняке, толи от непроизвольного сокращения мышц убитого...
В том же порядке, я спереди, он сзади, мы двинулись дальше.
Я уже не должен был бы вздрагивать от обязательных вскриков-всхлипов петель, но все-таки очередное их звучание застало меня врасплох...
Я никогда не слышал голоса А. Ахматовой, не видел ее в живую, а тем более не разговаривал с ней, но голос, который прочитал пару стихотворных строчек, принадлежал именно ей, в этом у меня была абсолютная уверенность:
- Целует руку бабушке,
А губы мне,
На лестнице крутой!
Вы спросите, откуда у меня была эта уверенность? Почему это был именно ее голос? Кто его знает! А почему было это сегодняшнее утро? А??
В отличие от предыдущих, амбразура хоть и со скрипом, но очень негромко, без хлопка, закрылась!
Вот так утро – не из грустных!
Это была первая дверь на нашем пути и она не была замаскирована кирпичами. Но она и не была открытой или хотя бы приоткрытой. Над ней даже висела лампочка, которая почему то не горела, а справа, на уровне роста двенадцатилетнего ребенка, была кнопка звонка. На самой двери по ее середине и чуть выше центра светился яркой точкой глазок.
Когда мы подошли чуть ближе к ней, то я увидел, что между ручкой замка и косяком проема двери были пристроены три распустившихся разноцветными бутонами георгины. Сердце бухнуло вниз, подпрыгнуло и бросило меня к проему...
Дарили ли вы когда-то цветы закрытой двери?
Но глазок то ведь горит!
Забыв про охранника, я судорожно вцепился в ручку, пытаясь открыть дверь. Ручка стояла мертво, как памятник. Ни она, ни звук звонка за дверью, когда я на него жал как сумасшедший, отрывая и вновь прижимая ладонью, не шелохнулись...
Я стал колотить в дверь ладонями и потом ногами, упиваясь дракой с молчанием закрытой для радости памяти – бесполезно. Выдохшись я перестал стучать и приник ухом к двери...
Мне показалось, что кто-то вздохнул... Толи этот вздох донесся из-за двери, толи его произвел охранник, глядевший на меня в это время, как мне показалось, с некоторой степенью сочувствия.
Когда мы отходили от стены с этой не открывшейся дверью, мы оба обернулись! Глазок уже не горел, а цветы неизвестно отчего поникли и стали увядать прямо на наших глазах.
Как, наверное, было тяжело судьбе когда-то не позволить состоятся нашей встрече с той, кому я принес букетик. Она невидимой богиней висела над такой же дверью и заставляла не слышать моих звонков... У богинь свои развлечения...
Через несколько сот шагов мы вошли бы в тупик, но когда мы уже почти лицом столкнулись с торцовой стеной коридора, нам открылся поворот вправо, неожиданно предложивший совершать дальнейший путь...
В нижней части коридора, слившись с небесами, засиял свет поднимавшегося от горизонта солнца.
Невольно я ускорил шаг и немного погодя мы очутились на берегу моря. Оглядевшись, можно было бы предположить, что это пляж. Несколько топчанов валялись неприкаянными в сторонке, один грибок, с облупившейся краской хранил своей тенью беловатый песок. Но картину пляжа отталкивали заборы из колючей проволоки, которые тянулись вплоть до моря и даже уходили в него, перекрывая возможность свободного перемещения влево и вправо от того места, где мы стояли. Да и пару вышек по углам с автоматчиками не делали этот пейзаж веселым.
При нашем появлении шестеро солдат, подхватив винтовки, поднялись с песка и выстроились в шеренгу. Седьмой, уперевшись взглядом в затвор, щелкал его, не обращая на нас внимания.
Мой надсмотрщик снял фуражку, вытер платком пот со лба. Видно тяжело все-таки было нести нездоровую ногу, и произнес своим ворчливым голосом:
- Фомин! Вечно ты со своей гаубицей возишься! Быстро в строй!
Тот не спеша, щелкнул еще раз затвором и, не пугаясь, ответил без вызова в интонации:
- Иногда лучше чистить, чем стрелять!
Но приказа он не ослушался и встал первым в шеренге в строй. Пришло чуть томительное ожидание. Все молчали. Я с интересом изучал лица молоденьких солдат! Тот, который встал последним, наконец-то насмотревшись на меня, сказал:
- А что? Он так и будет на нас смотреть? Пусть мешек оденет! Совесть жалко!
Это для комиксов – расстрельная команда говорит о совести, подумалось мне, а старший охранник, как будто спохватившись, вытащил из стоявшего рядом металлического ящика небольшой, черного цвета, непроницаемый мешок и протянул мне:
- Оденешь?
И только сейчас до меня со всей полнотой свершившегося события дошло... Это бывает, как во сне – одно событие, другое, каждое из них оцениваешь, отрабатываешь, но и тут же забываешь, сложив за ненадобностью в память. А когда же все эти сны прокрутишь в один  - получится картина... Станет понятным, зачем мы с охранником сюда шли...
Мир закачался, затуманился и только потом, не знаю когда, вернулся на свое место.
А где же присяжные? Черная мантия?  Крахмальные белые жабо или воротнички? Снующий адвокат? Неподкупный обвинитель? Я не стал их об этом спрашивать. Разве можно их... их... спрашивать тому, кто замахнулся в прыжке?
- Нет! Я отвернусь от вашей действительности к солнцу.
Чуть помедлив, я выполнил свое обещание!
А оно, Светило, как будто даже обрадовалось встрече со мной, позволяя во всей красе насладиться своим восходом...
Сначала забурлили небольшие кучевые облака, которые мягкой подушкой лежали на синей глади моря. Их прозрачно белые пузырьки вырастали, достигали середины встающего солнца и лопались мелкими брызгами, которые скатывались по небу в море. Они бурлили, переливаясь всеми сопутствующими оттенками эти двум цветам, цветам неба и облаков. Это и сероватый, и серебристый, и нежно бирюзовый. Вся это какофония красок завораживала.
Раздался резкий вскрик старшего охранника:

- Готовсь! – клацнули затворы

Солнце, разогретое этим буйством не могло остаться равнодушным, смущенное беспрестанным внешним вмешательством, оно забеспокоилось, и, до этого почти недвижно лежа на подушках, само стало волноваться. На его «лице» появился «нарыв», сначала это был маленький вулкан, потом, он, увеличившись, вырос до почти роста солнца и, испугавшись своей «наглости»... взорвался. Вся его внутренняя и внешняя оболочка не исчезли брызгами, а, образовав огромные световые плети-лучи, повисла ими, бросив себя по направлению к морю. Чем-то они даже были похожи на радуги, но радуги, не соединявшие небо и землю...

- Ружья на пле..е.чо!.

А вот на солнце вырос еще один такой же вулкан. Вырос, а его уже догонял еще один, а затем и еще... Солнце растекалось блином с дырками, а по форме уже напоминало не шар, а огромный регбийный маячь, подвешенный в небе и... закипело небо востока, испаряя облака, обращая их в синеву. Лучи взлетали вверх, вниз, влево, вправо, в беспорядке, но надо отдать им должное, не занимали все пространство, а бесились в кем-то определенной замкнутой сфере.

- Цельсь!
   
Как по этой команде, все эти несостоявшиеся радуги заволновались и, как расползающиеся змеи, оставив все свои прошлые помыслы, устремились ко мне, целясь прямо в лицо...
Я уже представлял и почти физической болью ощущал впивающихся их своей беспардонностью с желанием выжечь душу сердце...

Отставить!!!

Небо погасло! Набросившиеся из за горизонтов запада, севера и юга  тучи, перекипев, закрыли в одно мгновение солнце. Радуги, не долетев до меня совсем чуть-чуть, камнем обрушились в море. Оно, вскипев, превратилось в огромную десятиметровой высоты волну, которая, качнувшись, как бы подумав в какую сторону ей бросится, стала уходить прочь от берега...

Обратный путь я не помню. Помню только, что охранник зашел со мной в камеру, залез в свой просторный карман, достал пакетик, упакованный в газетный лист бумаги и перевязанный крест на крест бечевкой, сказал:
- Откроешь, когда я уйду!
За ним дверь захлопнулась, но, вдруг, неожиданно открылось смотровое окно и из него прошипело громко и внятно:
- Будишь говорить!?
Провалившись в сон, я так и не понял, толи он мне вопрос задавал, а толи сделал утверждение!
Очнулся я аж после обеда. Подарок охранника лежал на тумбочке рядом с часами. Приведя себя в относительный порядок, я не спеша стал развязывать узелки. Если исключить вчерашние кошмары, то в камере любое мало-мальски неординарное событие (а подарок надсмотрщика – это ли ординарность), это целая эпоха в жизни. И естественное на воле желание быстрее определиться с любым из предначертаний судьбы, здесь пресекается волевым решением – в основе которого желание продлить «праздник», пусть даже иногда и не очень приятный.
Но сколько бы времени не понадобиться для свершения этой несложной операции по распаковке, пусть даже и прерываемой, питьем воды, приведением в порядок кровати, определением времени по солнцу и по часам, но коробочка будет открыта... Да ничего удивительного там и не было, так – кусок зеркала. Маленького, каким мальчишки пускают солнечные зайчики на улице. Необычное было в другом, - в том, чью физиономию я в нем увидел!!
Конечно же, свою, но...
Волосы, до тюрьмы бывшие черными, как смоль, и даже бывшие сегодня утром такими же в отражении лужи, в которой я лежал, превратились в снег.

Летят обнаженные клыки,
Плывут обнаженные ночи
У парового молота мозги...
Педали, педали, педали...
Нет, тормозами не рыдали

Что же было для меня это утро? Кто наградил меня этим событием? Не природа, нет, ее приговоры страшны, но не коварны и не подлы!
Рыбалкой увлекаются все мужчины или увлекались в детстве, или хоть раз, но держали удочку, или хоть раз смотрели на поплавок, хоть бы и по телевизору! Многие из них и зимние рыбаки!
Как-то по весне, в апреле, на одном из водоемов я резвился за окунями. Приходил рано утром по темноте, а в азарте уже вспомнил, что надо бы идти домой. Вспомнил это тогда, когда солнце спешило на свою точку в зените. Лед, хоть и толстый, но уже был пористым! Но однако ранним утром он позволил пройти по нему, будучи схваченный свежим морозцем. Так я и шел от лунки к лунки пока, вдруг, ноги на мгновение не оказались в невесомости, а я судорожно, отбросив в сторону ящик, цеплялся голыми пальцами за скользкий лед. Все знают, как одеваются зимние рыбаки...
Валенки в бахилах были полными воды, во внутрь ватного комбинезона она поднималась по шерстяным бриджам, омерзительным холодом прилипая к телу. Я висел на льду, как школьник первоклашка за партой – в позе со сложенными друг на друга руками, вытолкнув остальную часть тела над льдом.
Повисев так чуть-чуть, я стал пробовать подтягиваться  на них. Мне удалось выхватить отяжелевшие от влаги ноги и с усилием перебросить их на поверхность. Отдыхая лежа некоторое время, я не вставал – знал, что чревато повторным купанием. Перекатываясь, как бревно, я отполз от полыньи, возникшей вместо лунки метров на 15-20.
Дневное солнце уничтожило «цемент» утреннего льда, но он пористой трухой все же еще держал меня. Я поднялся, кое где быстрым шагом, а иногда и бегом стал я передвигаться к берегу по своим старым следам.
А теперь представьте... Вся громада льда стала колыхаться и раскачиваться как огромнейшие качели, как огромнейший мост под ногами сотни солдат, загнавшими его в резонанс... Или, вот еще, пожалуй, образ – Представьте, что вы в узкой лодке с высокими бортами и, встав на ее корму широко расставленными ногами, начинаете раскачиваться. А внизу глубина 1000 метров. Ну как? Приятно?
И вы раскачиваетесь с чувством, что каждую из следующих секунд вы можете провалиться в ледяную воду. А борта лодки это не борта, а 20-30 метровые глыбы сплошного льда, ставших жить самостоятельной жизнью от толчков ваших ног. В пространственной перспективе, по которой идет дорога к берегу, и к которой вы устремляетесь эти «борта» чуть-чуть уже не заваливаются друг на друга, грозя  рассыпаться в мелкие льдины, которые не удержат и валенка... Вот-вот, еще немного и эти «синусоиды» перехлестнуться, оставив передо мной только бездну, мрак.
 Обошлось! Тогда обошлось, как и сегодня утром!
 На природу я не в обиде, нельзя обижаться на того, кого любишь! Постыдно! На подлость тоже нет смысла держать обид, подлецов надо забывать, или, здороваясь, вычеркнуть их из души.

Познакомившись со своим новым «я», мне удалось уснуть. Я не услышал, как вошел охранник, не услышал, как он открывал дверь, хотя до этого думал, что под скрип ключей тюремной двери, невозможно будет засыпать.
Одет он был, как и вчера «с иголочки». И так же привычно цедил сквозь зубы свои приказы:
- Собирайся!, - пока я одевал часы, ботинки, он еще раз, но уже более спокойно произнес, -
- Парень! Ты не обижайся! Сам понимаешь, жизнь такая, если не я, то все равно был бы кто-нибудь другой!
Лучшим ответом для него, наверное, было бы мое молчание. Я и промолчал...
Первая амбразура приоткрылась приблизительно там же, где и вчерашним утром:
- Да это опять тот же, что в прыжке замахивался. И водят, и водят. И вообще, говорили же, что вчера! Никакому правительству уже нельзя верить. Так и получиться, что и сегодня не сегодня!
Окно захлопнулось с грохотом, возможно говоривший  эти слова искренно верил в них и, наверное, в правительство?
Мы шли и шли, шли в молчании и я знал, что амбразура откроется и опять, кто-то что-то скажет и волны апатии потихоньку наваливались на меня, помня о финальной части этого путешествия.
Кто не читал Достоевского? Кто пытался познать глубину, ад, пространство и бесконечность? Кто противопоставляет чистоте – грязь, пытаясь смешать эту чистоту с грязью. Грязи на земле чуть больше, чем чистого, может она в этом и не виновата, но она привыкла к себе подобной. Привычка - одна из форм желания привлечь единомышленников. Читайте Достоевского! В двадцать первом веке не знают голоса этого удивительнейшего мудреца. Знают только его мысли.
А я его слышал, стой же уверенностью, с какой говорю об этом, что слышал голос  А.Ахматовой  утверждаю – в следующей амбразуре басил Ф.М.Достоевский:
- Два преимущества у природы, которые пока недоступны человеку: бесконечность времени и пространство, с их возможной дискретностью и многомерностью. И вздрогнет Природа, когда человек познает эти секреты и законы в совершенстве!
Были ли это его собственные слова или нет, я не знаю, но они были!
Зачем мне все эти встречи с великими мира сего? И хандра вновь охватила меня. Но вскоре о ней пришлось позабыть...
Если все предыдущие амбразуры в обязательном порядке открывались со звонким скрипом и не на полную свою возможность, то эта...
Эта распахнулась внезапно, абсолютно без звука, а я увидел, как из нее высовывается, что-то похожее на кочергу. И вот эта кочерга, начинает поворачиваться ко мне своей клюшкой...
Все в этот миг совпало! И как кончик этой кочерги задрожал; и как какая-то сила швырнула меня ничком на землю; и как кто-то навалился на меня лежащего, но навалился, не схватив в объятия, а спиной к спине; и как закричали выстрелы; и как пули стали исполнять свои песни. Отдача от выстрелов того, кто стрелял с моей спины, передавалась мне, как электрические удары... Но вот тишина опять забрала себе все!
Старший надсмотрщик, кряхтя, поднялся, помог встать мне, и мы пошли дальше! Перед уходом я посмотрел на амбразуру... Из нее по пояс кто-то свешивался. Он в руках мертвой хваткой держал... кочергу.
Этой дубиной был пулемет Дегтярева образца 1944 года, калибр «7,62», масса 7,4 кг, общая длина 1037 мм, скорострельность 650-750 выстрелов в минуту, емкость ленты 100 патронов, начальная скорость пули 735 м\с.
Как он умудрился промахнуться? Смерть неожиданная, моя смерть, а под дулами подлецов – их радость моей смерти! Неужели я не стану равнодушным? Неужели скука жизни не зальет все мои споры души до полнейшего равнодушия, как этого уже добились живые трупы, обращающие всех в себя? И вот опять, что-то незнакомое...
Опять какие-то звуки... Странные, непривычные они стали раздаваться из-за правой стены. Нет, даже не из-за стены, а из стены. Сколько же еще таит в себе неизвестного эта выстроенное в небеса сооружение?
Шлеп! Шлеп, шлеп... Как будто ладонью по воде, как босой ногой по лужам и обязательно с брызгами. Но это были не одна ладонь и не две босых ноги... Их не меньше сорока, сотни, тысячи бегущих по лужам.
Эти шлепки шли со мной параллельно некоторе время, а когда, вдруг, пред нашим взором вместо стены и тоже справа образовалась огромная огромная дверь (ну не меньше чем десять метров в длину), то эти звуки понеслись в нашу сторону с высочайшим ускорением. Невольно отпрянув, я прислонился к противоположной стене!
Были ли вы когда-нибудь в толпе? Нет не в той, что выходит степенно из перегруженного метро, хотя и это бывает страшным из-за возможной паники массы тел и ног. Были ли вы в бегущей толпе марафонцев или спортсменов, бегущих эстафету «Печати»? Были ли вы с ними тогда, когда в узком коридоре они выбегают со стадиона на простор улицы и дальше к заветной цели – финишу? Сколько локтей, ударов, тычков, синяков, падений вы примите сами или увидите в применении от величайших спортсменов современности?
А теперь представьте, что в этом безумном азарте «не упасть», они все несутся именно на вас и вы есть их «Финиш». А теперь представьте, что все они – это женщины и голые женщины. Все удивительно стройные, с поднятыми к небу сосками грудей, тончайшими талиями, крутыми бедрами...
Но все это бегущее не вызывает в вас ни одной капельки желания общаться с ними, а вызывает только отвращение... Бр...
Старший охранник, как только одним глазом увидел этот кошмар, то мгновенно бросился к стене и что-то трясущимися руками стал давить в ней с душераздирающем воплем:
- Какой болван, открыл это?
Вероятно, ему удалось, что-то там нажать и вскоре слева и справа из стен навстречу друг другу плавно поплыли решетки.
Увидав их, голая толпа заорала еще громче и еще быстрее бросилась к выходу!..  Чуть-чуть! Самую малость, но пальцы самой быстрой из них ударились не о мою грудь, а уже о метал прижавшихся плотно половинок ворот.
Во что превращает недосягаемость?
Протянутые ко мне из-за решеток руки стали обращаться в  клешни, обутые в панцири ящеров с Коморских островов. Гибкие тела стали похожи на чешуйчатые ремни змей. Лица, до этого ангелов, стали, корежится, и излучать злобу! Из ртов лезли двухвостые языки, изрыгавшие проклятья. Длинные пальца стали вырастать ногтями. Не задумавшись любое из этих существ обратило бы меня в слякоть и крошево. Стройные ножки соединились в бьющие влево и право хвосты драконов...
А ведь это они уничтожили Орфея...
Мы по противоположной стеночке, прижавшись к ней, как к родной маме, отползли от этой амбразуры.
Не успели мы еще отдышаться от испуга увиденного, пройдя буквально несколько десятков метров, как уже новая амбразура моим голосом и моим стихотворением пропела (вот чего не могу, то петь не могу, как она умудрилась – не представляю):


Дыша иллюзею свобод,
Слова в котел бурлящий бросил
И кипятка ошпарил рот,
А думал я, что неизвестен...


Но вот наконец-то мы добрались и до узнаваемого мною места, вчера здесь я лежал в луже. Сегодня ее не было – высохла. Но несколько вывалившихся и не убранных кирпичей, выбитых машиной с открытым верхом было все, что свидетельствовало о вчерашнем происшествии. Да еще, пожалуй, ее номерной знак, пристроенный на столбе, раскрашенным под цвет тех, что устанавливаются на границах. Знакомые фосфорицентные цифры, сегодня не разговаривали со мной, наверное, их подкрутили, но они четко выполняли свою основную функцию – отсчитывали время.
Кирпичи не убрали, но и стенку не заделали...
- На... ле...во! - я услышав этот вскрик вздрогнул, задумавшись. Я двинулся, подчинившись и только мгновение спустя, понял, что голос то не похож на надзирательский. А, задрав голову, увидел, что это приоткрытая амбразура. Чертыхнувшись, повернулся к «напарнику» и вопросительно посмотрел на него. Он, усмехнувшись, благосклонно кивнул.
Я шагнул в разбитую вчера стену, а за секунду до моего исчезновения в ней, та же амбразура продолжила словами Нестора Кукольника свое вещание:
   - «Не спина, не плечи несут бремя жизни, но одна грудь, кладбище живых покойников, кровавых тел. Не отпадают эти аспиды, пока не замучат жилицу сердца, пока не обратят в пустыню ее жилища!..»

Немного прошли мы в проеме и увидели вскоре тех же солдатиков, что были и вчера и даже тот же Фомин истязал так же свое ружье. Только почему-то не было видно моря, но оно присутствовало, звучав своим тихим рокотом, где-то там, за деревьями рощи. А совсем недалеко, метрах в 25-30 стояла одинокая березка.
Фомин, сегодня первым нарушил всеобщее молчание, обращаясь к старшему надзирателю:
- Послушай, шеф, а почему у нашего вчерашнего знакомого лицо красное?
Тот, пожмакав и пожевав узкими в нитку губами, ответил:
- Наверное, ему стыдно! – и помолчав, резюмировал вопрос ко мне,
- Так?

Што-то чуть-чуть вспыхнуло, это даже не хочется называть вспышкой, но...

Вспышка!
Ангелы! Миллионы ангелов! Невидимых, а может быть и громадных, но от огромности мира казавшиеся крошечными. Они подлетали  по нескольку враз к стоящему внедалеке одиноко дереву. Ветки того были в штильном молчании, ни одна струйка ветра не прикасалась к нам и не беспокоила события.
Все они, прилетая, стали срывать с себя крылья, а некоторые и одеяния и крошечными крошечными иголками в одно невидимое мгновение сшивали их между собой и прикрепляли образовавшееся полотно к листьями  Работа их была и быстра и кропотлива, выполняли они ее отрешенно от всего остального мира, каждый, зная свою задачу и выполняя ее споро и с умением. Ни один из них не взглянул на меня, хотя видели, что я их вижу. Перепрыгивая с листика на листок они соткали таким способом, длинную узкую ленту, которая тянулась  от неба к земле, пронизывая дерево светящимся волшебством материалом, который поблескивал в капельках, звеневших свою песню на дереве. Невидимо и неизвестно как, но это полотно держалось, поражая красотой и слегка трепетало, когда какой-то из баловников пролетал около него, еще не пожертвовав свое сокровенное – крылья.
Но вот закончив работу они все собрались огромным светлым пятном на земле! Все счастливые исполненным долгом и содеянной ими красотой, они разговаривали о чем-то между собой. Но голоса их были неслышны и только нетерпеливый жест и слегка двигающиеся губы свидетельствовали о том, что они не молчат.
Вдруг, мир вздрогнул! Качнулось и дерево!

- Ты что, не слышишь? - раздался резкий окрик надзирателя.

Я закрутил по сторонам головой, всматриваясь в лица каждого из них... Боже! Они не видят, где у них пелена? На глазах или в сердце? Они не видят дерева, они не видят ангелов, им не видна красота, им не хочется замереть, прервав дыхание от чуда и счастья...

- Говори, идиот! – повторился окрик.
И я завопил, брызгая слюной, чуть ли не потеряв сознание от бешенства за их глупость и безмозглость, которая хуже в миллионы раз, чем идиотизм:
- Да, да! Лицо сегодня мое красное потому, что мне стыдно! Мне стыдно за вас, мне стыдно потому, что

- Хватит, - заорал в ответ старший надсмотрщик, - становись к дереву. Взвод, готовсь!
Я, понурив голову, пошел к дереву не отрывая глаз от чуда, свершенного совсем недавно на моих глазах. Как я уже говорил, до березки было около 30 метров, все я их прошел не спеша, до волшебного луча оставалось не больше полуметра и мне не хотелось его топтать, но в это момент раздался окрик:
- Стой! Кругом!
Я выполнил команду оставив совсем рядом сзади «ангельское произведение».
Команды посыпались одна за другой:
- Ружья на плече!.. Целсь! Пл...
Слепые, меня убивали затвердевшие в скалы лица, в глазах злоба. Нет, пальцы ни одного из стрелков не успели еще нажать на курок, но я невольно отшатнулся от этих их слепых взглядов. Отшатнулся, сделал один шаг назад и...
Наверное это был ангельский луч...

 Вспышка!
Ну почему я должен просыпаться? Мои ресницы сейчас даже домкратом не разлепить! Ну, зачем же будить, пробовали ли вы разбудить пьяного, а еще и тогда, когда он просто потерял сознание от алкоголя... Ну, зачем меня такого будить, ну почему я должен проснуться? Бред какой-то...
Где-то из далеко стал приближаться шипящий огнем и светом фонарь (черт, как мне везет с этими кипящими маслами), брызгая и расшвыривая по сторонам шкворчащее сало, он стал, стремится залезть в мои глаза...
Все равно не проснусь... А проснусь, убью... Зла разольется больше, чем натечет из этого чертового светильника... 
Но факел и есть факел, ему наплевать на мои угрозы, он снова и так же размеренно и так же неотвратимо, как маятник Эдгара По, приближался к моему лицу. Шкворчащие на огне брызги стали падать на мою шерсть и стекать каплями, звучно ударяясь о землю... Кап, кап, кап...
Сто...о...о...п!
Откуда на мне шерсть? Тут же в испуге распахиваю глаза... Факел исчезает!.. Еще ослепленный его светом, тупо озираюсь в полнейшей темноте и, приподнимая тело, сажусь, расположив ноги калачиком перед собой и облокотившись руками о землю сзади спины.
Абсолютные потемки! Но, несмотря на это, помещение, в котором я находился, стало, наполнятся, как газовая камера, ... опасностью...
Кто и как могут грозить мне здесь, в центре столицы, мне, ни кого не убившего, не ограбившего, не ждущего мести, власти и денег??
Но она была и уже стала пьянить легким предвкушением... возможно схватки, возможно необходимости спасаться, возможно, убивать, но, в любом случае, необходимостью напрячь все свои силы и умение, для спасения... Этот легкий газ заползал в кровь, обращался каплями адреналина, распахивая кровь для необходимой мобилизации всех физических и умственных сил.
Ну, наконец-то, вот и ее реальное проявление... Что-то зашуршало справа от меня, и тонкий луч света сделал комнату различаемой до видимости в ней мельчайших частичек убранства...
Но это была не моя комната, а вместе  с этим странным лучом света в нее сквозь стену влез огромный шест и довольно больно толкнул меня в бок.
Возмутившись, я завопил:
- Вы что там, все с ума посходили, каты безмозглые??.
Но из распахнутой во всю свою ширь глотки, вместо членораздельной человеческой речи, вылетел звероподобный рев и вопль...
И только после этого конфуза, я увидел и понял, что я покрыт длинной свалявшейся шерстью. Ею было покрыто все мое тело и руки и ноги... Какие руки? Какие ноги? Это уже были лапы, на которых разжимались в желании сокрушать огромные страшные когти!
Продам! Надоела! Вместе с углом продам! Вместе с этими амбразурами и вспышками! Сколько можно все это терпеть! Пойду жить в болото, о...о, проклятье... Стал уже, как медведь думать... Тьфу, черт... А ведь надо спасаться...
Насколько у меня есть представления о медведях, то это берлога, а вот и ее «чело» над головой. И когда это я успел надышать его? Mai bone! Пора! Я приподнимаюсь на задних лапах, чуть привстаю, упираюсь головой в чело, приседаю и...
Делаю прыжок, для того, чтобы успеть увидеть обстановку на улице и тут же в это же мгновенно прячусь, падая на дно берлоги...
Раздается выстрел и что-то обожгло мне левое ухо... Вот это да, еще бы сантиметров десять-пятнадцать пониже пуля легла, то и валялся бы я  бездыханным, а моя шкура покоилась бы в ногах этого стрелка!
- Дьявол! – услышал я с улицы, - Промазал!

Все что произойдет в следующие десять-пятнадцать секунд – это почти мгновенное событие, а посчитайте, сколько времени это отняло у меня, что бы написать и у вас, чтобы вы прочитали. Сжимается ли время? Работы мысли и слова... Как быстро оцениваем, как медленно живем!

Их четверо! Четверо, пришедших убить меня.
Один стоит у берлоги на северо-востоке. Второй на востоке, третий на юго-востоке, а четвертый на юго-западе.
Второй ближе всех к берлоге, ему и поручили стрелять в самом перспективном месте – у «чела». Северо-восток и юго-восток стоят метров на пять дальше от начала берлоги, юго-запад в конце ее, имеющей форму удлиненной репы (у ее хвоста).
Северо-восток!.. Опасен!
Снег в том месте, где он стоит вытоптан. К ели прислонены магазинные широкие короткие лыжи (наверное, мучается с креплением). На этой же ели, на суку, висит снятая дубленка, оранжевого цвета, сделана в Турции, 350 долларов.
На ногах собачьи унты, левый чуть-чуть жмет, застежки на унтах прихвачены слишком сильно – боится, что спадут, или ему приятно ощущать облегающее тепло меха. Одет в ватный, летный, синего цвета, комбинезон, застежка молния, от паха до груди, металлическая. На спине, в районе поясницы должно быть ватное же утепление. Идеальная одежда для охоты зимой в лесу – нигде не топорщится, ничто не мешает четкому прицеливанию.
 Поверх комбинезона свитер крупной вязки, водолазка. Закрывает от ветра шею, шерсть коричневая, приобрел на «Птичьем рынке» - 20 долларов! На голове бобровая шапка, чуть сдвинута на затылок. На поясе слева в ножнах нож дамасской стали – стоимость хорошего ружья, а то и больше. За рулем, «Нива», не пьет, в кармане дубленки банка пива «Гиннес», на случай успешной охоты (Черт, чтоб ее не было!).
ТОЗ-34, вертикалка, 12 калибр, ухожена, получек-чек, в обоих стволах «Полева-1», инкрустирована – пойнтер на стойке, с другой стороны – не смог увидеть. С предохранителя снята. Стоит, ориентируясь на запад  - стрельба по уходящему медведю (мне) если вылезет не из чела или подставит бок. Лицо красное, протертое снегом, в оптических очках, которые за дужки связаны специальным шнурком черного цвета, купленным в магазине за 10 рублей. Несколько охот по медведю, две успешные: одна на овсах, другая на берлоге.

Восток – очень опасен!
Стоит ближе всех к берлоге, первый выстрел был его, мое ухо это помнит. Там, где он стоит, снег утоптан. Рядом с ним пенек срубленного кем-то когда-то дерева очищенный от снега. На нем лежит овчинный полушубок, мехом наружу, старый, добротный, цену говорить бесполезно, теперь таких нет. На полушубке лежит шарф, топорик и подсумок с двумя пулевыми патронами, кажется, «кругляки». Чуть дальше, к огромной ели, прислонены лыжи: загляденье, обшиты камусом, езда на них одно удовольствие, подарок друга слева. Обут в валенки, размер на один больше мерзляк, одет в две пары шерстяных носок. Поверх валенок, впритирку, натянуты бахилы – вода под снегом не страшна.
Одет в меховые штаны собственного изготовления, очень теплые, но тяжеловаты, в них охотник становится неповоротлив, и идти тяжело, наверное, место стоянки их машины недалеко. Под штаны заправлены два свитера ручной вязки, один связан матерью, выглядывает серой полоской у шеи, второй, поновее, жена, вязала, сидя в кресле у телевизора (шерсть верблюжья, магазинная, импортная 100 рублей моток). На голове шапка из норки, обманка, ушам бывает холодно, когда морозы, тогда одевает лисью, сделанную из шкурок добытых самим.
Огромный, выше всех, ружьишка в его руках, как детская игрушка, они такие длинные, что, кажется, протяни он их к берлоге, то всю и обхватит. ИЖ-27, последних серий, ореховое ложе, пистолетная шейка, инкрустирован, олень на реву, с другой стороны не увидел, 12 калибр, вертикалка, обе пули в стволах «Майера» (одной из них уже выстрелил, лет хороший, в воздухе не переворачивается, на пятьдесят метров унос от центра мишени не более 10 сантиметров)
Любитель выпить и поесть, балагур, большие знакомства в столице, даже среди замминистров-охотников. Лицензию сделал он, льготную, под обещание пельменей из моего мяса. Всегда возит с собой бутылку водки и коньяка, баночку красной икры, головку импортной буженины, упрятанной в частую сетку.
В основном охота на копытных. Мастер, не было зимы, чтобы был без мяса лося или кабана. На охотах по медведю не везло, сегодня еле уговорил поставить себя на «чело» и то, согласились только из-за его хлопот о лицензии. Я чуть не стал его первым медведем.

Юго-восток – самый опасный!
Там, где он стоит, снег утоптан. К елке за его спиной прислонены и стоят вертикально отделанные камусом лыжи. Это он подарил такие же «великану». Рядом рюкзак, в нем топорик, веревка, целлофановые и матерчатые мешки, подсумок, снятые меховые рукавицы, спички. На рюкзаке запасные патроны, «стрела», не очень ими доволен, но с прошлых лет имеет их большой запас в деревянном, обитым металлом сейфе, прикрученным в спальне шести сантиметровыми шурупами к полу. Он смог подобрать навеску пороха и пыжи, пристреляв до почти идеального попадания.  Ему доверили шестом беспокоить меня.
Обут в валенки на босу ногу, валенки «впору» и одеты на широкие галоши. На ногах ватные, стеганные штаны, засаленные, в некоторых местах почти протерты до видимости белой ваты, сверху одета такая же старая фуфайка, все зеленого цвета. Из-под фуфайки выглядывает тонкий осенний шарф, под ним свитер. Талия перехвачена ремнем, ремень с двумя видимыми дырочками, видно похудел, слева за ремнем в ножнах, длинный нож – им он режет домашних свиней, на охоте добирает подранков.
Закален, зимой на речку ходит купаться в проруби, причем берет с собой внучку, чтоб смотрела на зимние водные процедуры, не ходит к проруби без мыла и мочалки, не простывает.
Этот лес для него дом родной, каждое дерево знакомо, каждый кустик – укрытие. Лес любит, тот платит ему тем же: Мясо, рыба, ягоды, грибы, лекарства – все вдоволь. Если бы он стоял у чела, «Гиннес» уже пили бы.
На голове волчья шапка – ушанка. Невысокого роста, с красными руками, цепкий в действиях и в мыслях, пока не отработает все варианты исполнения от идеи не откажется. Это он нашел в лесу берлогу, знает еще несколько, но рачителен, оставит на следующий год.
ИЖ-53, горизонталка, 16 калибр, экономнее и в плечо отдача меньше, отменный стрелок, когда-то в городе, учась в институте, имел кандидата в мастера спорта по стендовой стрельбе. Ружье рядовое, старое, досталось от отца, от длительного использования имеется незначительный шат.
Инкрустирован - глухарь на току, с другой стороны утка в свечке. Буковая ложа, часто побита царапинами. Сегодня в правом стволе «Полева-1», подарок охотника северо-восток, в левом своя, проверенная.
Аскет, но может и выпить когда приятные гости, тогда, как и сегодня, в рюкзаке всегда бутылка самогона, шмат сала, банка соленых белых и черных вперемешку груздей, вареная картошка и вареные яйца. Не очень общителен, но на охотничьи темы говорит с удовольствием, знания в этой области обширные. Ориентирован для выстрела на запад, но ничего не помешает быстро развернуться и сделать выстрел в нужном направлении, реакция мгновенная.    
В своей практике более двадцати реальных, со встречами, охот на медведей, лично стрелял по пятнадцати, десять добыто, шесть с первого выстрела, все шесть на берлогах. Самое большое желание сегодня – помочь другу преодолеть «медвежий» комплекс, без его согласия тому бы не разрешили стоять у чела.

Юго-запад.
Там, где он стоит снег слегка утоптан (это же, сколько они топтались, а я  ни чего и не слышал). Невдалеке на снегу валялись лыжи, но это так, не для охоты в лесу, - побегать по дорожкам, но и они не его, добыл по случаю, может быть даже позаимствовал у соседа справа, по лесу шел последним, четвертым.
Обут в канадские зимние сапоги: верх  литая резина, внутри несколько прокладок по всей их высоте, одна из них из катаной шерсти (тот же валенок, только очень тонкий) и вода не достанет и тепло, как в печке. Где же это проспали наши технологии, наверное, в моей берлоге.
Комбинезон: сентипон с наполнителем из гагачьего пуха – чтоб замерзнуть в нем, это надо умудриться. Свитер частой крупной вязки, верблюжья шерсть, у импортных подводников раздобыл. Шея укрыта свитером, шапка – белек, лихо держится на затылке.
Вместо пояса патронташ, на нем же висит импортный нож, подарок друзей по загранкомандировке – прикоснись – порез. Ружье «Бенелли», 12 калибр, полуавтомат с ограничителем на три патрона, можно, убрав его, переделать на пять, дульные насадки, сегодня «цилиндр», все патроны «Remington», ружье не дешевле 5000 долларов.
Весельчак, гурман, в машине в дипломате виски «Black label», банка анчоусов, гребешков (пятнадцать долларов, я их ел только раз в жизни... эх, Москва, порт пяти морей и страна трех океанов), семга, порезанная ломтиками в вакуумной упаковке, в такой же упаковке ветчина и свиная жирная колбаска фирмы «Останкино" (совсем-совсем: и с Фордом в кооперативном гараже с утеплением, и с приватезированной квартирой и скромной дачкой завернут на, не меньше, чем 50000 баксов).
Охота на медведя впервые, до этого стрелял только уток и то периодически. «Шишка» в министерстве.
Вот пожалуй и все, что мне удалось увидеть и прочитать в мыслях тех, на кого я обратил внимание, когда чуть не получил пулю в лоб. Ну, что еще можно добавить? Февраль, 11 часов у полудня, минус пять градусов, солнечно, перистые редкие облака, слабый ветерок.
Ну что ж, слава создателю, обстановка ясна, теперь нужен план спасения. Собственно он у меня уже был, собственно для меня это «цунг цванг» и хорошо, что о нем не знают за пределами берлоги, а то никакой план не поможет с этими охотниками. Но кроме вынужденных ходов понадобиться еще и везение и если «Восток» станет перезаряжать ружье, если кто-то из них не выспался, если кто-то из них в плохом настроении, если... таких, если нужно с дюжину.
Клац... Ура! Сработал эжектор и выбросил стреляную гильзу. Следом за этим звуком раздался голос:
- А ну-ка, пошевели его шестом, что-то он там приумолк!
Таймер включился, время пошло! Я прорычал в то место где находилось «чело», а сам, в эту же секунду, ползком подобрался почти к ногам Юго-запада, благо «хвостик репы» позволял это сделать невидимо для тех, кто стоял на верху, то-то от туда всю зиму сыростью тянуло, как бы ревматизма после этого сезона не схватить, но лучше уж его, чем пулю...
А в это время Восток уже взял из подсумка на пеньке запасной патрон... Юго-восток, услышав рычание, бросил шест и схватил ружье... Двое других стояли в напряжении наготове к выстрелу, обратив все взоры к «челу»...
Снег мною взорвался в непосредственной близости от Юго-запада, запорошил ему глаза и тот, уворачиваясь от этого фонтана, завалился на спину. Мне показалось, что я даже чуть задел взмахом лапы его ружье, потому-то оно и выпало из его рук и лежало метрах в трех.
Отлично пока «один – ноль» в мою пользу.
Восток, судорожно цепляясь за ружье, впихивал патрон в патронник... У него уже не было времени для стрельбе по мне – поздно.
«Два ноль» в мою пользу.
От третьего меня должно спасти русло высохшего ручья, которое заполнялось талой водой только весной. О русле никто не подозревал, снегу за зиму намело столько, что у охотников создалось представление о том, что там бугор земли. Да бугорок там был, и его было достаточно, чтоб укрыться от пуль Северо-востока. А за этим бугорком, слева, обрывисто уходил в ельник овражек... По нему я уже и несся короткими прыжками, вырвавшись на волю.
Бах!... Через несколько мгновений еще... Бах! Это бесполезно, почти наугад отдуплился Северо-восток: первая его пуля ударилась в землю, не достигнув моего тела, вторая срезала несколько ворсинок шерсти на спине, над правой лопаткой.
«Три ноль» в мою пользу!

Позвоночник!!! Юго-восток попадет мне в позвоночник... Прыжок скидкой чуть в правую сторону  и продолжаю бег – прицел его ружья, как прилип ко мне... Пуля снова прилетит в позвоночник...
Если сейчас ничего не произойдет, то я буду убит... Его палец, медленно надавливая на курок начал движение к моей смерти...
Все... Нет выхода, ни чего мне не удалось... Как затравленный зверь я оглядываюсь... На одно, на одно единственное мгновение наши взгляды встречаются...
После этого, вместо плавного продолжения движения, его палец чуть дернул...
«Полева» вырвала у меня с горба кусок кожи с волосами, скальпировав спину...  А второй выстрел мне уже не страшен, эта пуля, ударившись о ветки молодого ельника, взвизгнув рикошетом, унеслась куда-то в сторону... «Четыре  -ноль».

Восток, когда охотники возвращались от берлоги, сидя на заднем сидении машины, жаловался шепотом:
- Кто ж предполагал, что он вылезет и сразу же снова нырнет вниз!
На что самый опасный Юго-восток и также шепотом отвечал:
- Ты не поверишь! Позавчера провожал младшенького в армию, так вот, когда он входил в вагон, то оглянулся и поглядел на меня таким же взглядом, каким этот медведь сегодня... Рука то и дернулась... Чует мое сердце – мы с ним еще встретимся.

Действительно мне с ним довелось встретиться после одной из очередных вспышек (не продал ведь я квартиру-то...). Так вот, этому убивце медведей я годовалого телка задавил:
«А че он его прям около леса на привязи оставил? Дразнится что ли?».
Да и объел-то я только живот, да заднюю ногу уволок. А он, вредный, еще и на ночь возле туши караулить меня остался. Ну, попыхтел я для его удовольствия в лесу, на сучки понаступал, что бы было ему, что сыну рассказывать, тот через две недели от времени этого события уже возвращался.
Ну, а с Востоком тяжелее встреча была... Еле ноги унес. Его же лайка меня и спасла – бросилась шалая под выстрел, когда я лапы растопырил. Пуля вошла мне под сердце, уже взяв ее навылет. До сих пор сидит она у меня в сантиметре от мотора, да уж заволокло ее, наверное, жиром. А второй лайке я по пути пол черепа снес, так и ушел с кровью... Добирать меня после раны уже было не кому. Не повезло и на тот раз охотнику с мишкой... Отлежался я... Отоспался...
Вспышка!

Эпилог к эпилогу.


Жила была девочка! Красивая, чистая, ласковая с огромной душой и добрым добрым сердцем. Все радовались, что есть на земле еще то, чему можно радоваться. Не было ни одного даже самого горького человека, который бы не улыбнулся, увидев ее широко распахнутые на мир глаза, в которых светилась честность, желание помочь или просто радость от встречи. 
Вы думаете это я для красного словца сказал про ее сердце и душу, несущих людям счастье и радость? Нет, это истинная правда!  И это настолько правда, что иногда приносила ей даже несчастья. Трудно поверить? Добро и несчастье не должны быть совместимы! Вы не поверите, но это действительно так!!
Девочка часто задумывалась, зачем и почему в ней так много желания делать людям только приятное, ведь она не знала, хорошо это или нет! Но маленькой ее не ругали, если она была доброй, а значит это хорошо, что она такая. Когда она пошла в школу и научилась читать свои первые книжки она нашла в них подтверждение того, что очень хорошо быть доброй, не злой, щедрой и она расцвела от радости.
И только немножко арифметика заставила ее задуматься о том, права ли она или, все-таки, нет. Конечно-конечно, причем здесь арифметика, да не причем. Но она заставляет уметь считать. И все в классе научились считать и многие даже очень и очень лучше, чем она. Хорошо! И дай бог им здоровья за это!
Девочка была добрая и наблюдательная и от ее взгляда стало не ускользать, что многие стали отмерять свою доброту, строго по счету, по весам, стараясь не перекладывать даже одной крупинки лишней, а вдруг, себе не останется.
Но девочке было стыдно считать свою доброту, заглядывая в свое сердце, она видела, что оно не уменьшается, а только увеличивается и увеличивается пропорционально  тратам доброты, это было уже против всех законов, в том числе и так любимого всеми закона сохранения массы веществ. Но постепенно с возрастом, когда ей придется быть большой, разница в непонимании этого между теми, кто считал и ею все увеличивалась и увеличивалась.
Они, в принципе очень прекрасные люди, но стали делать ей замечания, им перестало нравиться, что она осталась совсем одна, кто не считает своей доброты, а значит она не такая как все, как нужно...
Ей стали рассказывать пословицы: «Простота хуже воровства», «Добро не конь, на нем не уедешь» и так далее и так далее. И даже родители на нее иногда косились с неудовольствием: «Простота!»
Это единственное в чем она была непослушной, а непослушание и уникальность пусть даже и такая непривычная не всем по нраву. И вот те, умные люди, кто сделал своей профессией желание искоренять зло на земле,  смеясь над ним, а для этого выдумывали очень много справедливых и красивых смешных рассказов и смешных историй, стали вдруг смеяться над ней.
Часто зло и некрасиво. Она стала думать, почему же это? Ведь бывает больно, а ее большой душе и ее огромному сердцу еще больней – у маленького сердца боль маленькая, чуть кольнет и проходит, а у огромного не успокаивается очень и очень долго. Не смогла она найти ответ на этот вопрос, кроме предположения того, что они тоже, наверное, умеют хорошо считать.
Они стали смеяться над красотой, иногда на всякий случай, иногда не зная, красота ли это, а иногда потому, что они были уже профессионалы смеха, а им лишь бы посмеяться и, в конце концов, им за это деньги платят, а темы нелегко стало искать, вот и расширяют ореал...
Но ведь она же не просила за свою доброту ни куска мяса, ни испытывала желания стать старостой в классе, а просто жила доброй, просто была не такой как все, а в конце жизни ей стало немножко грустно. Она увидела, что все, кто был добрый, все жили бедно и были почти нищими. А все же, кто считал, оказывались богатыми – они жили в красивых домах, ездили во вместительных машинах, а не в автобусах и очень часто отдыхали, на каком-нибудь, Средиземном море, плавая в аквалангах и открывая для себя еще один удивительный мир, недоступный каждому. Она заметила, что у них были большие не сердца и души, а, всего-лишь, локти. Но она никому не рассказывала о том, что видела только она – ей было жалко их обидеть и ненароком навлечь на них подозрение в уродстве.
И только один раз она засомневалась в своей правоте, нет, даже не засомневалась, а просто произошел вот такой случай.
Было это не далеко по времени, в ее шестом классе, очень средней школы. И началось, как назло, на уроке математики.
Прошло совсем немного времени сначала урока, когда дверь открылась, и зашел директор, а за ним мальчик. Директор сказал, что он будет учится в их классе и вышел. Учительница попросила его представиться. О чуть помолчал и сказал:
- Зовут меня Федор Некрылов, Я учился в шестом классе школьной деревни. Номер школы  семь. Вы знаете, в деревне была всего одна школа, но почему-то на вывеске было выбито железными буквами «Школа № 7». Смешно, правда! Все деревенские начальники делали директору замечание и даже из района приезжали и высказывали свое неудовольствие, а он со всеми соглашался, но вывеску и отчеты с этим номером школы не менял. Смешно, правда?»
В классе стали пересматриваться между собой, некоторые с удивлением покручивая пальцем у виска - ну кому может быть интересно то, что в его деревне была единственная школа №7.
- Стой, стой, Федя, ты это нам потом расскажешь, - попросила учительница и предложила ему пройти в последний ряд, где были несколько свободных мест за партами.
Вдруг, его рассеянный взгляд из-за очков встретились с взглядом девочки. Мир померк для него, он шел между партами, спотыкался о портфели кем то выставленные в этот коридор, наступал на ноги, услужливо подставленные для подножки и, остановившись около девочки, повернулся к доске в пол-оборота и сказал, сказал очень громко, да еще прервав объяснение учительницы о какой-то теореме  правильности извлечения цифр из квадратного корня. Он сказал:
- Я хочу сидеть рядом с этой девочкой, я ее люблю!
С этой фразы новичка Некрылова жизнь в классе изменилась. Хотя и была страшная, лютая зима, но именно с этого мгновения весна, любовь, признания, вздохи, слезы открыли в их класс двери. Но у учительницы было плохое настроение,  она не увидела этой двери и не услышала этого гвалта и шума входящих, она с раздражением произнесла, подумав, что школе с новым учеником, наверное, не повезло:
- Ты же видишь, место занято! Пройди дальше!
Мальчик потоптался нерешительно, посмотрел на девочку еще раз очень внимательно и сел где-то через две парты - на камчатке.
После урока он подошел к девочке и признался в любви еще раз, но хоть у нее было и очень доброе сердце и она любили всех-всех, но почему-то ей сделалось страшно. Это было, скорее всего, от непривычности, никто еще не признавался ей в любви, и тем более во всеуслышание и тем более уже повторно на глазах у всего класса, хоть уже и без учительницы по математике, которая ушла на перемену.
Девочка, испугавшись, очень мягко попросила новенького не беспокоить ее пока. Она даже сказала, что ей приятно это слышать от него, но она не может так быстро принимать его любовь и тем более отвечать взаимностью. Весь класс зашушукал одобрительно – пусть этот деревенщина знает свое место. Но девочка лгала. Ей очень хотелось, чтоб он ее любил, ей понравилось, что он рассказал про свою седьмую школу, никто из ее класса не захотел бы этого сделать при первом знакомстве с учениками и учительницей по математике.
В воскресенье был совет девчонок. И на нем они решили, что нужно убедиться так ли сильна его любовь, как он о ней говорит. А как же это проверить?
- Ты попроси, что бы он тебе нес твой портфель от дома до школы, - предложила одна из подруг.
- Пусть прыгнет в прорубь, сказала одна из злючек, отличница по геометрии.
- Пусть придет к твоим родителям и расскажет о ом, что он тебя любит, предложила третья.
Девочка была доброй и решила выбрать самое простое и легкое:
- Он должен нести мой портфель до дома!
На том и порешили. Но как изменился мальчик. Его нельзя было узнать, он стал затворником, ни с кем не разговаривал, а только молчал, думал и думал, потом иногда хватал ручку и что-то писал, черкая и вырывая листы.
Все мягкие попытки разрешить ему проводить ее до дома он не воспринимал, даже неуклюжие намеки подруг девочек о том, что любить это хорошо, а портфели носить должен дядя что ли, он или не слышал или смотрел на говорящих сквозь них.
А однажды, Витя, тихоня Витя, случайно поднял упавший портфель девочки с пола и, посмотрев на нее влюбленными глазами, предложил проводить ее до дома. Девочка была добрая и не могла отказать ему в этой услуге. А он всю дорогу нес ее тяжелый портфель, зашел в этот же день к ней в квартиру и рассказал ее бабушке, как он ее любит, а вечером с мальчишками катаясь на коньках на речке, провалился в прорубь. После этого она ходила к нему и поила сваренным ею самой малиновым вареньем.
Прошло два месяца. И однажды утром, где-то, когда почки рождались на ветках, Некрылов пришел в класс радостный, подошел к своей девочке и положил ей на парту огромную тетрадь со стихами.
- Но я уже не люблю тебя, сказала девочка. Мне судьбой назначен Виктор! Ведь ты даже не смог отнести моего портфеля к дому!
- Я знаю, - сказал Федя, -  но здесь, в этой тетради, нет ни одной строчки, ни одного слова, ни одной мысли или иносказания, которое бы не звучало о любви к тебе. Да, я виноват, я увлекся, забыв все-все, но я не мыслю мир без тебя ни в стихах, ни в реальной жизни, а ты, любя меня, сделала мне проверку, которая предполагала возможность потерять нашу любовь!
Девочка дожила до глубокой старости с Витей, она так и осталась доброй с большим сердцем и доброй душой и никакие смехи не убили их в ней!

Эпилог к части первой, не интересный можно не читать...


Он, вроде бы прямо не относится к сюжетной линии, но, мне бы хотелось все-таки, что бы  тот, кто прочитает его, увидел, как воют те, кто всегда защищает власть держащих - не зависимо от того правы те или нет! Воют, потому что зависят от них и экономически - возможностью заработать деньги, квоты, услуги от государственного распределения, и зависят политически - получить повышение по лестнице рангов или похвалы за предательства!
В этой части я собрал свои стихотворные произведения, объединенные ранее в некие циклы! Зазвучав же здесь они раскрывают некую логическую цепочку моей жизни...
Итак...

Открылся театральный занавес.
Действие началось!
Упал, рассыпавшись, железный занавес, державший СССР в СССР, державший его граждан в отдаленье от всей остальной планеты!
Россия “... вспрянет  ото сна
И на обломках самовластья...”
Что же на этих обломках нас ждет? Что мы потеряли морально, психологически?  Эфемерную уверенность в эфемерное будущее граждан в государстве технологически отставшем лет на 30-50 от запада. Эти десять лет с 1991 по 2001 всего лишь видимая иллюстрация предыдущей жизни страны. И тогда и сейчас государство имеет возможность существовать лишь за продаваемую на запад землю - ее недра, богатства. Об этом не говорилось, но делалось, а сейчас и говорится и делается, но уже со 150 млрд. долларов долга - по “тыще” долларов на каждого. Раньше это скрывалось внутренним железным занавесом.
Интересно, а когда продавать уже будет не чего и шестая часть земли превратится в пустыню, примут ли благодарные европейские потомки наших пра - правнуков под свой кров? Сомневаюсь!
Что же приобрели в результате крушения железных занавесей? Свободу! Свободу наслаждаться свободой, свободу созидания, свободу построения свободного общества, радостного будущего! А как же распорядились этой свободой мы, граждане! Израиль забрал своих евреев. Германия забрала своих немцев. Все они выехали из России с удовольствием и сейчас еще можно видеть очереди в консульствах за квотами! Канада забрала не своих хоккеистов. США забрала не своих математиков, программистов, физиков, других ученых. Европа забрала не своих шахматистов, лес, нефть, газ, все, что можно превратить в качественный товар! Если бы у них была бы хоть малейшая возможность, то они вывезли бы Норильск за большие деньги, конечно бумажные или виртуальные, звучащие всего лишь строчкой в бумажке банковского счета. Вывезли бы его вместе со всем цветным металлом, который там добывают. Вывезли бы  и чудо северного сияния, а потом может быть бы нам его продавали, “но дороже”, как говорил бессмертный Паниковский Остапу Бендеру и Шуре Балаганову! Англия уже составляет списки молодых потенциальных ученых России и Китая, которые будут работать в ней, в Англии за 150 тысяч долларов в год. А президент России, каждому победителю международных научных олимпиад молодежи в качестве награды выплачивает единовременно 100 долларов. Зачем открывали внешний занавес? Такое впечатление, что в России остались только те, кто не нужен на Западе: работники культуры, просвещения, пенсионеры, дети, неоперившаяся знаниями молодежь, агенты ФСБ, скрытые и явные, и армия, которая их призвана охранять. Ну еще, возможно, остались те, кто должен будет перекачивать все богатства по проторенным при СССР дорогам из России и, за содержание которых, платить не надо - лишь бы не умерли! Мне не понравилось Российское государство! Подчеркиваю Государство, а значит и те, кто его охраняет - СМИ, “улица” и “добровольные” агенты ФСБ - элементы внутреннего занавеса - ярые (даже если они кричат, что нет) сталинисты! Сомнения в том, что Россия будет тем свободным государством, о котором мечтает каждый из нас основательны! Основательны тем, что власть завоевана фсбешниками. Парадокс, неправда ли?  Они в этой моей повести еще пока не услышали о себе ни одного ласкового слова. Это не справедливо! Но это не мое желание петь им дифирамбы. Объективная история показывает, что с восстановлением разрух после революций, войн, в том числе и 1991 года, лучше всего справляются с помощью их власти. Они, привыкшие к порядку и дисциплине, впитавшие в себе это чувство с, настоенным тысячелетиями, молоком матери России, наиболее приспособлены выполнить эту работу. К тому же им удается набрать в свои ряды не очень глупых и относительно честных людей, они научились их держать в стране, связывая клятвами, подобным кровавой клятве с дьяволом. Основательно это тем, что в их среде действует в основном только один принцип руководства - авторитарный. Принцип, наиболее приемлемый в условиях экономической стагнации, Но будущее должно быть не за ними, “авторит” должен будет уступить место “парламентаризму” - привлечению к руководству страной большего количества граждан, предварительно сделав их хозяевами, а не наемниками у власть держащих. Наемник хапнет денег и поминай, как звали, - это тоже история России. Насколько В.В. Путину хватит широты взглядов понять то, что будущее не должно быть под их пяткой, как это удалось понять Пиночету, - покажет время... А пока! Я написал стихотворение “Толпа!”. В нем я и выразил неудовольствие теми, кем фсбешники руководят.Толпа  Толпа: “Ты плюнешь, я утрусь!Я плюну, ты утонешь!”(Народная мудрость)Не залезай мне в сердце.Не читай мои мысли -У тебя нет на них праваНе хочу твои “браво”Я жадно наркотики глотая,Задушу им возможность быть.Я смогу алкоголь выпивая,Их в дебилов обратить!Предъяви мне ордер на обыск,Иначе я их разобью!Я на эту личную собственностьНе жалея наступлю!Не грози мне словом,Не убить меня делом,Не пугай желтым домом -Думам моим жить не телом.Сколько бы им не биться в голове,Как в бутырской тюрьме.Иль плохи, иль красивы, иль худы...Они мои...Захочу напишу - тогда ругай.Захочу - убью, тогда сажай.Мне не жалко - знай,Но спроси. Не лезь.Противна твоей грязи песнь!Выбираешь, искажаешь - ты,Прослушав все мысли мои.И не поймут - где ты, а где я,Где твой, а где мой яд.Сколько же ты их убила?От злобы вскрывая души...М. Лермонтов, А. Пушкин,В. Маяковский, С. Есенин,М. Булгаков - знакомые всемФамилии, имена и лица,Погибшие от уст молвы-убицы!Мне войны законы и морали ее высокиеХуже худшего на свете права.Сильному государству - сильная армия.Сильнее даже чем Марина Цветаева.Я поэт, я имею право плевать,Тебе поэтов не выбирать,Ты не имеешь такого права...г. Москва                23.02.2000г. День защитников (нападающих) Отечества. Почему-то им, “внутреннему занавесу”, не понравилось, что они мне не понравились! Как им это не понравилось я, приблизительно, смог описать в отрывке из моей поэмы “Поэты”, который я назвал “Обезьяниада! Предлагаю его вашему вниманию! ОБЕЗЬЯНИАДА!Для обезьян лот - моего сердца плот!Им скучно жевать банан целый год.Каждого фон кричит: “Закрой рот!”Мол, молчащий дурак за умного сойдет.Прыгни раз с обрыва в реку,Затаивши в страхе дух.Сеча воздух, пронзи воду,Отключив от мира слух.Ни когда потом не будешьТы молчать мой милый друг!Как друзей врагов замучишь -Пашет землю сердца плуг!Наказала беспокойством судьба -Не поверю в бога никогда!Знать бы смысл и меру бытия -Расшиб бы лбом преграды пол я!Обезьяна шипит подколоднаяДвухвостым машет языком -Связь телефона, беспроводная,Бьет,  как по носу кулаком.Еще я в жизни не встречал,Чтобы на роли обезьянУмом богатых приглашалиИли красивых мужиков и дам.- Пять ноль-ноль. Парадный вход ГУМа.Увидишь мужчину,  лицо, как после салуна.Скажи, чтоб не видя, услышал два слова.Вот и вся твоя работа за неделю готова.- Тебя обезьяну, вот ознакомься!Ругает, как может, писака нашелся!Собери свою ватагу, попугаев подключи!Покажи ему, бедняге, нашей Родины, ключи!- Две недели будет мало -Пару месяцев займи.Если крепкий - больше драмы,Как устанешь - отдохни. - Еще в жизни не бывало,Чтоб не сердце отказало.Пусть немного порыдает -“Вода мельницу ломает”.Страшно, страшно ночью лесом.Пес командует “читой”.Та довольно скачет бесом -Хоть тупа, но давит стон.Ночью. Лес. Глазам не видно!Слух работает как вол...Каждый кустик, как обидно,Так поет - как плахи звон!Эти песни для рабов,Слышим мы не мало веков/Загоняя нас в лагеря,Правит обезьян братва.За кусок власти.За глоток нефти.За клочок шерсти.За слова лести.Не дай бог, что ты женат -Для семьи устроят ад.Спасая от огня себя,Они будут клевать тебя.Технология проста -Днем и ночью три поста.Один голосом друга,Другой воем врага.Третий стоном сына -Клюют, как три каплуна.Ночь, полночь - тычут с тыла.Днем достанут криком павлина:“Вот тот, из телевизора, фашист,Так это ты”. Из-за окна:“Да!”.“Вот тот хороший, наш герой!Так это ты”. Из-за стены:“Не ты!”.Это только те, кто по ушам.Много есть, кто по глазам.Вы давно ли не видали,Двойников своих медали?А наград у вас не мало -В жизни многим отказали!Из плакатов, реклам, журналовЛица глазами вас жгут - достали!Всем знакома работаЛжи детектора.Пара датчиков на лбу -Шлют импульс мозгу -Осциллографу.Похмелья образов оскоминаЗащемит сердце пальцами в бревно.И ударяешь молотком по клину,Чтоб отпустило времени клеймо.Но как и откуда взяли?Фото моей жизни спутников.Как и где они украли Лица, шедших рядом путников?Человек не иголка в стогу!Человек, как пятно на снегу!Человек всегда растет на виду,На глазах обезьян, на его беду!Когда-то давно, в детском саду,Толстую девчонку, крикливую,Обругал и смачно плюнул на ногу,А она, потом, оказалась обезьяною!Из года в каждый год,День в этого крещенья день,Ее толстенный лик -Передо мной - в час пик!А на работе, упаси бог,Замечанье выслать “прыгунам”.Их двойников сверлящий рог,Бодает взором по утрам.     Когда-нибудь любил ли ты?А говорил слова любви?И видел ли ты в зеркале случайно,Свой, страстью искаженный, взгляд?То станет достояньем всех,Смеющихся с издевкой вслед.Врагов, знакомых мудрецов,Отнявших эту тайну подлецов.А пробовал ли ты писать?Шептанье рифм неугомонныхСлагать и с болью вычитать?И одиночеством счастливым замирать, Зажжа огонь у предложений сонныхИ ленивых...Часть слов твоих, часть рифм твоихВплетут в обманные мотивы.Сценарии, отличные немного от твоих,Зарядят в арбалет тетивой.И выстрелят! И думай ты, Что ты украл...Идеи. Мысли с полки брал,Иных, талантливых отцов -Пегасом одаренных мудрецов!Не редкость, рифмы плутовство -Влететь в открытое окно,Поэта прежде посетив,А уж потом себя мне предложив...Что обезьянам просвистеть?Благую им заправить весть,Что для меня и плагиат и честьСинонимы! А потому мне - плеть!Они и в граде и в селе,И на свободе, и в тюрьме,И наяву, и в страшном сне.Они и летом и в зиме.Они всегда,  они везде! В труде, в беде!Они и в сытости и в голоде!Они и в счастье и негде!Я в беспамятстве забываю, как нежноПод ладонью трепещет шелк грудей.Как в страсти,Без боли, до крови,Губы пытают, кусая губы.Пропиваю минутыУходящего время.Кто кастрировал годы?Обезьяново племя! После этой моей работы их технология модернизировалась: “Нет пределов совершенству”, вот бы их силу да во благу свободного государства, со счетами в наших банках, а не в Швейцарских! Третья моя работа - маленькая поэма-эссе. Посвящена она еще более незначительному эпизоду жизни, в котором мне предлагали завербоваться агентом ФСБ. Все мои последующие жизненные неудачи начались после отказа сотрудничать с ними, с улицей! Это мое небольшое мистическое произведение, с моей точки зрения не очень удачно в стихотворном плане, однако, вы можете читать его просто как прозу! Поэма-эссе называется  “Аутодафе”.
    Аутодафе

Если на тебя плюют –
это не больно!
Это не приятно!

Миг красоты,
Застывший на мгновенье,
Не красив!
То не фотограф
Бросил чары в лист,
То не художник
Приукрасил свой эскиз…

Старуха паперти молилась…
Из всех молящихся у дна церковного «огня»
Горячней всех она просилась
С ней разделить частичку бренного тепла.

Ни душный парный зной;
Ни ливень, длинный, проливной;
Ни злобный, в лед бросающий, мороз;
Не умудрялись обязать ее оставить пост.

Нет, город небольшой!
И церковь-то всего одна!
И знает каждый, попрошайки той,
Молящие, усталые глаза!

Ни кто и ни когда у алтаря
Ее не видел боговый поклон
И в церковь, за порог, ее нога
Не шла, что бы услышать
Хоть один псалом.

Откуда и когда у храма объявилась
Сказать бы вряд ли кто сумел.
И на рабочем месте суетилась
Когда к церквушке иной нищий
Лишь только еле ноги плел.

Среди характеров владетелей ступеней,
Где бесхарактерность для всех закон,
Я с интересом ждал мгновений,
Как подаянья просит ее стон.

Один и тот же прихожанин,
Но в разные недели встреч,
Приятно мог быть удивлен
Или же холодостью ранен!
Такою силою ее владели взоры очь…

Сегодня утром взгляд ее жесток,
Пронзителен, презрением небрежен…
Дающий, как бы выполняя долг,
Испуганно сует монеты.
Он удивлен! Он нищею отвержен!

Ни взора благодарности,
И ни кивка главы,
Ни даже ласки праздности,
Не обнаружили ее черты.

Через неделю, может раньше,
Все этот же чудак, а может кто другой,
Считающий даренье краше,
Чем принудительный оброка сбор,

Придя к церковному кресту
Ее невольно ищет поутру
В надежде местью наказать
И в подаяние публично отказать…

Он приближается… И что же?
Молящие глаза его тревожат
В лице гордячки! Неповторим испуг,
Средь ее нищенских подруг.


Столь унизительная поза,
Что поневоле дрожь бежит по коже.
Он заменяет злобный жест,
Его вновь, обращая в дара лесть!

Нет торжества победы в ней!
Она рассыпалась, как праха тень –
Счастливая, никчемная рабыня,
Дар получившая от взгляда властелина!

Кляня себя за дум несправедливость,
Позволившим увидеть в нищей зло,
Чудак отыщет новых денег милость,
Чтобы своей несуществующей вины
Загладить черствости пятно.

И вот летит он к новой встрече…
Кто для него старуха нищая? Не кто!
Но Храм спасения, где помыслы чисты,
Где взоры бога просят простоты…

Здесь каждому напомнят прогрешенья,
Раскаяньем растопят их бездушье.
И ждут желающие успокоить душу,
Себе прощенья –
За несколько копеек подношенья! 

Вот к ней подходит! Он опять смущен,
Протягивает милость с пожеланьем
Увидеть радость нищей за монеток звон…
Нет! Та, снова, неприступна равнодушьем!
 
Протянутую руку оттолкнув,
Демонстративно спину показала.
Кто видел на лице его испуг?
Идущего молиться раю – спину Ада!

Жестокий миг ожесточенья,
Ему не трудно свой же миг продлить!
А чем закончились сии мгновенья?
Читатель сможет сам представить продолженье.
А, значит, сможет их и сам прожить!

Истории не кончено плетенье…
Она прольется в продолженье…
Оставили меня сейчас полночные виденья,
А с ними, улыбаясь, убежало вдохновенье!
До завтра! До тепла!
А вот и завтра -
На улице каминная жара!

Рассказа предыдущего загадка
Не выдумка, не сказка.
Сказанье прочитавшего страницы
Книги жизни, владеющей границей.

Перехода к красоте сусального богатства
От нищеты границы папертного братства.
Возможно, я бы не упомнил
Увиденного, посчитав себя свободным

От предрассудков равенств лжи.
Кабы старуха та не привлекла вниманье
Поведеньем, предпочитающих ножи,
По острию гуляя их, чем прозябанье умиранья.

Нет, каждый день я не следил,
Да и в душе для бога нету ожиданья,
А в храм господний я ходил
Что б видеть красоту деяний

Тех, кто тысячи годов умел держать
Людей в поклон не очень умной сказкой…
Там есть чему учиться и учить
И словом торжества, и словом ласки,

И золотом, слепящим алтаря,
Величьем красок от иконного псалма,
И пеньем, непонятным для ушей,
Интригу создающим в душах…

Когда ж мои у церкви были появленья
Я видел, что к старухе той
Опять стремятся к подаянью
И кто- то, снова, что- то должен ей…

Вот в диком бешенстве купец
Кричит в ее лицо слова упреков.
А вот холеный хлыщ, подлец,
По сгорбленной спине ударил стеком…

Кто раз увидел благородство или гордость,
В себе их попытается найти…
Считающим же силу панацеей счастья   
Всегда с деньгами, с властью будет по пути…

Но не об этом разговор! Хоть малая интрига
Вас привлекла ль в рассказе этом? Или нет?
И взрывы и бездействия волнующего мига
Потом нам совесть теребят! Об этом наш сюжет!

Ни кто не знал где коротает ночи,
Влача котомку нищеты порочной,
Та непонятная и  своенравная старуха!
Желая ж победить недуг с названьем скука,

Решил за ней я проследить.
И как то вечером, на святки,
Пришел с желанием уход ей упредить…
Так любопытство поиграть заставит в прятки!

Как быстро начало темнеть…
На улице зашевелились
Ночные слуги смуглые теней…
И фонари от них испуганно светились.

В глубь храма не ходил, смотрел из-за двери,
Что бы внимание мое ее уход не прозевало.
К церковному, обширному двору
Кладбище старое крестами прилегало.

Смотрю, старушка наша огляделась,
Лохмотья собрала, взяла клюку
И с паперти ушла, на палку опираясь,
Ей не увиденный, я вслед за ней спешу.

Услышал шепоты ее друзей,
Сбегая быстро со ступеней:
 «Гордячка подалась сегодня рано!»
 «Хоть мы нищи, но временем
Владеем словно паны!», -
Был то же шепотом ответ.


«Философы, философы везде»,
Сознанье мыслью улыбнулось мне.
Старуха удалялась вглубь кладбища!
Уверенно, не думая, не трепеща!

Хотя мне было жутковато.
Вокруг темно, хоть выдави глаза.
И кабы не платок, белевший словно вата,
И не бандитски полная луна,

Прогулка превратилась бы  в утрату.
Спасало то, что двигалась та не спеша.
Дорога кончилась, свернула на тропу -
Средь покосившихся могил старушка шла.

Тропинки нет уж под ногами.
Петляем меж могил, наклоненных крестов…
Вот поводырь мой видимо устала
И прислонилась к обелиску, я замер у кустов.

Чуть погодя исчезла в темноте.
У обелиска уже я. Ее же нет нигде!
Еще, спеша, проделал несколько шагов –
Передо мною не глубокий ров.

Ступени земляные вниз ведут –
Ко дну обрыва, а там виднеется тропа.
Мне страха молоточки сердце бьют
И душу наполняет пустота…

Еще прошел и через несколько мгновений,
Вдруг, света полоса открыла вход у двери,
Завешанной тяжелой тканью полотна
И к ней я устремил свои глаза…

Когда-нибудь, но кто-то верит в чудеса…
Каминный зал!!! Из десяти, из ста
О, нет! Из тысячи пылающих каминов!
Я в жизни не видал подобного картины!

Огромная пещера! Звезд неба – потолок!
Меж малахитовых колонн,

Вплотную вросших в стенный свод,
Бушуют страсти в пламени костров!

Их блики бегают! То, обгоняя, отстают,
И все вокруг волшебным светом заливают.
Пол утопает в шерстяной траве ковров…
Негромкий слышан шум двух голосов.

Отодвигая полотно, азарт мне не порок,
Я проникаю  в зал, переступив порог.
По счастью сразу за широкими дверьми
Стоят, метровые в обхват, зеленые столбы.

Наверное, так же  малахит.
Вот слышу, чей то голосок звенит:
«Сегодня суждено определить
«Кому как быть, иль как не быть».

Вот список! Его должны вы посмотрев,
Определить, что будем с каждым делать».
Я заинтригован непривычными словами!
Чуть сдвинулся, чтобы увидеть центр зала…

При ослепительном богатстве
И внешней красоте убранства,
Спартанской обстановке встречи
Можно было удивляться.

Стол круглый, ваза фруктов, свечи.
Фужера три с коралловым вином,
Три стула за пустующим столом.
Чуть опустив непринужденно плечи,

На двух из них сидят в усталой позе,
В отдохновенье от дневных забот
Две женщины. В руке одной две розы.
Другая, думая, пометки делает в блокнот.

И именно за ней я следовал сегодня.
Ее черты лица не много отличались
От тех, что видел я при свете дня.
Седые волосы, от пут освободившись!

Рассыпались.
Стекая в плечи водопадом!
О красоте второй не расскажу…
Вуаль лицо скрывала в маске маскарада,
А волосы блондинки были сплетены в косу.

Глухое платье шею закрывало
И кисти рук лишь оголяло.
Не полная! Но, явно, не худа!
На ворс ковра ступала босая нога.

Пожалуй, это все приметы. Но, хотя!
Осанка гордая, спина пряма –
Свидетельство привыкшего без возражений
Увидеть выполнение своих решений.

Цветы перебирала, трогала бокал вина,
Но почему-то не пила, наверное, ждала
Когда подруга чтенье списка завершит
И с нею обсуждать его продолжит!

Блокнот та пододвинула, и я услышал голос
С ответом на ее вопрос: «В нем только трое
Кого прошу я наказать! Итак: повешенье одно,
Стул электрический и гильотина!»

Я вздрогнул!
А дама в список свой взглянула,
Без удивленья: что-то подчеркнула:
«Нельзя ли заменить в нем гильотину,
Ну, хоть простым расстрелом, что ли?
Иначе жизнь его придется мне продлить!

Ведь в двадцать первом веке голову снимать
Не бочку с пенным пивом открывать!»
«О нет, мадам! Пусть подождет возмездья –
Я знаю, через месяц автобус поезд переедет

Не трудно будет вам его там посадить!»
«Ну что ж, пусть будет так!
Пусть будет так угодно богу!
А мне пора уже в дорогу!..

Хотя… Да, вот этого беднягу!
Ему всего то десять лет!
А вы пометили повесить! Что за месть?
Не слишком ли ему тяжелый крест!»


«Мадам! Обычно вы всегда мне доверяли!
Пороки у ребенка в десять лет? Конечно, нет!
Но дед его, проклятье его рода роли!
Когда-то плюнул мне в лицо в ответ!

«Вы правы! Сегодня, что-то много говорю!
Наверно, потому что не одни. Вот почему
Часть слов своих я посвящаю гостю!
Пусть он пройдет к столу, когда уйду!»

Свое я покидаю место преступленья
И прохожу к столу в испуге и смятенье.
Перед глазами замелькало, зашаталось -
В душе волненьем все перемешалось!

Вуали не подняв,
Мне дама жестом путь остановила.
Напитка красного лишь пригубила
И вышла, как, наверно, и вошла,
В пылающий огонь камина!

Лишь искр бардовых табунок
Взлетел в каминное пространство…
Старуха, мне рукою сделав знак,
Не выразила удивленья, ни иного чувства!

Ладонь прижав к груди, как в извиненье,
За столь свое неправедное появленье
Сажусь за стул, который не был занят,
Украдкой ж взор свой к ней направил,

Передо мной лицо с уставшей миной!
Тоскливые глаза огнем не блещут!
Морщины, словно краски у картины,
К которой, приближаясь, смысла ищут


Ответный взгляд по мне скользнул
Молчанье начинало тяготить…
Я первый у нее спросить рискнул:
«Сударыня! Меня смогли вы удивить

Я скрытно следовал за вами, словно тень,
Но не могу найти понятного ответа
На поведенье ни у церкви и не здесь.
Откройте тайны вашего секрета!
 
Кто разрешил вам судьбами играть людей?»
Я замолчал! В душе ж страшился смелости своей!
Но собеседницу вопросы не зажгли, не разбудили…
Ее бесстрастно губы тонкие пролили:

«В почтенной старости, как в сне глубоком,
Совсем не много, что остается выбирать
И каждый ищет проще способ встречи с богом
Молясь ему. Забыв, что молодость мостя дорогу,
Невинных заставляла подлостью страдать!

Мне мессией дано напоминать,
Что зло ушедшее лишь только спит
И каждый в мире должен знать -
Покой ни кто не сохранит,

Пока оно в душе моей кипит!
Мне суждено зло возрождать
Тому, кто память не хранит,
О том, как смел пощечины давать!»

Как жаром жгут ее слова,
А взгляд – холодный камень!
Слова кипучего костра –
Взгляд острого кинжала!

- Где отмеряют граммы доброты,
Где взвешивают меры злобы,
Не может быть там искренности чувств
И мир их ложен, страшен, пуст!

А ложь родит лишь ложь другую!
Я видел, как добро вы превращали в зло,
Как милость доброты чужую,
Вы, отвергая, обращали в зла зерно!

- Возможно! Я не толстовец!
И имя мое «Месть»!
Я для гордыни вашей плеть.
Не нужен ни кому гордец:

Ни богу и ни обществу,
Ни черту и ни государству!
Хотя ты многих сможешь отыскать
Кто назовет меня «возмездие»,
Иль позовет, как «справедливость».

Таких как я, десятки миллионов,
А ваши Сталина ученики
Всего лишь слабые помои,
Умывшие мои возмездия клинки!

За несколько секунд вся жизнь - как покаянье!
И каждый смерть свою готов рассматривать
Как проведенья назначенье – наказанье!
И чем мучительней, страшнее умирать,

Чем больше дум, какой же грех
Призвал приход ужасной смерти криком,
Тем больше радостных утех
Для тех, кто убиенным был «обижен». 
 
Ну, как? Как сладка ли месть!
Сравнится разве лесть?
И если хочешь ею насладиться
Спеши в объятия ко мне прижаться!

Пусть не пугает тебя внешность!
Глоток волшебного напитка…
И уж не сможешь ты меня узнать –
Я вечной молодости буду нежная улыбка!

- Сударыня! Я сожалею, что свиданье наше
Не свершилось лет на десять раньше.
Сейчас же мне кому-то мстить?
Превыше слабых моих сил,

Которые в себе случилось отыскать,
Что бы пороки у России-государства показать,
В наручниках державшую века Отечество-Россию!
И, тем не менее, случившееся сегодня поразило!

Наградой ж столь чудесной встречи,
Конечно, если то не против чести,
Ваш  сможет быть мне искренний ответ,
Который жажду любопытства утолит!

Не слыша возражений, я продолжил:
«Сегодня вы определяли ваши роли, сроки
И способы расстаться с миром тех, кто жил!
Хранит ли ваш блокнот моей кончины строки?»

«Когда умрете, знаю, не гадая,
Но это тайна не моя!
О! Каждый много бы отдал
Что б время знать свиданья
С прекрасной дамой под вуалью!

Вы что ж стеснительный такой?
Вам нужно было раньше сесть за стол!
Раз в жизни случай выпадает!
Когда кто умирает – «Смерть» об этом знает!

А как умрете… То я тоже знаю!
В мученьях! И не видать вам рая!..
Вот наказанье вашей жизни следа –
Страданья вечные Поэтов!

Ищите смысла жизни страшные ответы!
И забивайте словом в души человечьи
Согнутые вопросом гвозди – жизни меты,
А я уж посмотрю и посмеюсь,
Как держат это бремя ваши плечи!

Похуже это будет тех смертельных пут,
Предсмертных нескольких секунд!
Их действие растянут, как в замедленном кино,
Все те, кому из-за колючих рифм покоя не дано!

- Вы мне нашли прекрасное соседство:
Повешенье, нож гильотины и электрическое кресло.
Но не ошибка ль это? Наверное, удар ваш мимо!
Ведь я не знаю даже, что такое рифма!

Я ни когда не сочинял!
Стихами, увлекаясь, не страдал!
Их власть сильна, но не пылала
Душа волнительная жаром!

Старуха выпила бокал до дна!
Со злобой усмехнулась!
Рукою горло обхватила и замертво
К ногам моим скатилась!

Я к телу бросился, запястье отыскал,
Но пульс безмолвием молчал!
Я на лицо ей бросил взгляд уныло…
Вы не поверите!
Оно, вдруг, красотой ожило!

Вот веки встрепенулись…
А губы ждали поцелуя…
Я наклоняюсь… ближе… ближе…
Вот-вот сейчас коснусь, целуя…

Но, что-то мне в душе претило…
Мгновение в раздумиях минуло…
Когда ж припал щекой к груди,
То сердце уж ее не билось!

Я посчитал себя свободным –
В смятенье повернулся к двери,
Но проведенью было не угодным
Что б я ушел! Камином там пылали стены!

Я сел опять в раздумиях к столу:
«Зачем сегодня искушал судьбу?»
Вот ручкой в пальцах поиграл…
Блокнот придвинув, приоткрыл!

Но был он совершенно пуст…
И… Полились, нахлынув, как волна
Как чистая вода для обожженных уст…
Слова… Слова… Слова…

Миг красоты,
Застывший на мгновенье,
Не красив!
То не фотограф
Бросил чары в лист,

То не художник
Приукрасил свой эскиз…
Красиво то, что живо…
Что мастером подхвачено в движенье!

Была красивей ненависть живая,
Чем мертвая усопшей красота…
Блокнот заполнил весь!.. До дна…
Не помню как… когда…

От жажды, машинально,
Но выпил я глоток «вина»!
Очнулся дома! Голова
Покоилась на сложенных руках

Свет лампы со стола
Меня поднял от сна!
Да! Такое часто не присниться…
Я встал размяться, потянуться.

Прошел взглянуть в окно
Случайно оглянулся…
А на полу блокнот!
Стихами он ко мне вернулся!

И я с тех пор брожу по белу свету
Слагаю рифмы горькие Поэтов…
Налью варенья в них клубники…
Рыдаю и смеюсь, души рождая звуки...

И больше не видал я той старухи.
Не знаю! Плох ли, как поэт!
И не узнать, наверное, ответ,
Но «Месть» избавила меня от скуки!

И часто кто-то, - не она,
Но взгляд ее, ее глаза!
Вдруг, смотрят на меня!
И часто, уже много лет,
Я слышу в спину чей-то злобы смех!…


Уважаемый читатель! Все эти три работы приведены в хронологическом порядке написания их мною!
Однако хронологический порядок реальных жизненных событий должен был бы начаться именно с третьего произведения - поэмы “Аутодафе”.
Остальные две работы, приведенные здесь, а, скорее всего, вся творческая деятельность (кроме лирики, конечно), а точнее вся остальная жизнь всего лишь реакция “внутреннего занавеса” на мой отказ - мелкая месть “сверх державы” Радищевым, Цветаевым и ... список будет продолжен.

Надеюсь, что после этого моего пояснения, читатель вновь перечитает все три моих поэтических работы хотя бы еще один раз.
Это мечта каждого писателя или поэта!

А занавес закрывается!

Театра? Или государства??